Жанр: Драма
Американская мечта
...бой последнюю надежду на то,
что Дебора еще сможет родить. В память о себе этот ребенок оставил нам лишь
обоюдную жажду мщения. Сожительство с
Деборой было теперь равнозначно обеду в пустом замке, единственными хозяевами
которого были дворецкий и его
проклятие. Да, я в ужасе опустился на колени, моя кожа была натянута, как
проволока, и в ней билась дрожь. А Дебора
гладила мою руку.
И сочувствие, пойманная в силки птица сочувствия встрепенулась у меня в
груди и впорхнула в горло.
- Дебора, я люблю тебя, - сказал я. В это мгновение я и сам не знал, говорю
ли я искренне или бессовестно лгу, тщетно
пытаясь спрятаться от самого себя. Но, едва вымолвив, понял, что совершил
ужасную ошибку. Ибо из ее руки мгновенно
ушло всякое чувство, даже то болезненное покалывание, и осталось лишь холодное
прикосновение. С таким же успехом я
мог держать в руке пустую корзинку.
- Любишь меня, дружок?
- Люблю.
- Должно быть, это ужасно. Ведь я тебя больше не люблю.
Она сказала это так спокойно, с такой изящной бесповоротностью, что я
поневоле вновь вспомнил о луне и об обещанной
ею смерти. Я открыл пустоту - и оказалось, что у нее нет центра. Вы понимаете
меня? Я больше не принадлежал себе.
Центром для меня была Дебора.
- У тебя опять жуткий вид, - сказала Дебора. - Еще с минуту назад ты
выглядел ничего, а сейчас опять выглядишь
чудовищно.
- Ты не любишь меня?
- Ни капельки.
- Представляешь, каково это, смотреть на любимого человека и не чувствовать
ответной любви.
- Наверное, очень тяжело, - сказала Дебора.
- Просто невыносимо.
Да, центра не стало. Казалось, еще минута, и я заскулю.
- Невыносимо, - повторила она.
- И ты знаешь об этом? - спросил я.
- Знаю.
- Тебе доводилось испытывать такое?
- Был человек, которого я очень сильно любила, - ответила она, - а он меня
не любил.
- Ты никогда не рассказывала мне о нем.
- Да, не рассказывала.
Перед свадьбой она поведала мне обо всем. Исповедовалась в каждой из
прежних связей, должно быть, сказалось
монастырское воспитание; она не просто рассказала мне обо всех, но и передала
все детали: помню, мы хихикали во тьме,
когда она постукивала меня по плечу своим изящным и весьма изощренным пальчиком,
давая представление о силе и хватке,
и напоре, и чуткости (или же об отсутствии их) каждого из ее любовников, я даже
почувствовал благодаря ей, что хорошего
было в лучших из них, и я любил ее за это, как бы мучительны ни были для меня
эти признания, ибо отныне я знал, чему мне
придется противостоять, а многие ли мужья могут похвастаться этим? Это была
охранная грамота нашей любви, и, как бы ни
сложился наш брак, это был наш обет, она нашла свой способ сказать мне, что я
лучше всех.
А сейчас она проникла в глубь меня, в самый центр, и готовилась взорвать
меня изнутри.
- Сама не знаешь, что говоришь.
- Прекрасно знаю. Был один человек, о котором я тебе никогда не
рассказывала. Я никому о нем не рассказывала. Хотя
однажды кой у кого и возникли подозрения.
- Кем же он был?
- Матадором. И изумительным мужиком.
- Все ты врешь.
- Думай как хочешь.
- Только не матадором.
- Ладно, не матадором. Он был куда лучше, чем матадор, куда значительнее. -
Ее лицо опухло от злобы, красные пятна
понемногу исчезали. - Собственно говоря, он был самый лучший и самый выдающийся
из всех, кого я знала. Изысканный и
безупречный, как сама природа. Как-то раз мне захотелось вызвать в нем ревность,
и на этом я его потеряла.
- Кто бы это мог быть?
- Не пытайся продвигаться шажок за шажком, как трехлетний ребенок. Я не
назову тебе его имя. - Она глотнула рома и
чуть встряхнула рюмку, не грубо, скорее нежно, словно круги темной жидкости
могли передать какую-то весть далеким,
неведомым силам, или - точнее - получить ее от них. - Однако я скучаю, когда
подолгу не вижу тебя.
- Ты ведь хочешь развода?
- Наверное, да.
- Вот именно.
- Не вот именно, милый, а именно после всего, что было. - Она широко
зевнула и вдруг стала похожа на
пятнадцатилетнюю ирландскую служанку. - И когда ты не соизволил попрощаться с
Деирдре...
- Я не знал, что она уезжает.
- Разумеется, не знал. Да и откуда тебе было знать? Ты ведь не звонил целых
две недели. Пил и трахался со своими
малышками.
Дебора не знала, что у меня сейчас нет ни одной подружки.
- Мои малышки давно подросли. - Во мне разгоралось пламя. Оно пылало в
животе, и мои легкие были сухи, как осенние
листья, а в середке копилось давление, чреватое взрывом. - Давай-ка выпьем.
Она протянула мне бутылку.
- Ладно, может, они и впрямь подросли, хотя, честно говоря, это весьма
сомнительно. Но мне наплевать. Потому что
сегодня днем я приняла окончательное решение. Я сказала себе, что никогда больше
не буду... - Она не договорила фразу, но
речь шла кой о чем, чем она занималась только со мной и ни с кем другим. - Нет,
- продолжала Дебора, - я решила: больше
мне этого не надо. Во всяком случае со Стивом.
Этому научил ее я, но потом в ней проснулся воистину королевский аппетит.
Это небольшое действо, похоже, стало для
нее главным удовольствием.
- Никогда больше? - спросил я.
- Никогда. Меня тошнит от самой мысли об этом, во всяком случае
применительно к тебе, дорогуша.
- Ладно, давай завяжем с этим. Честно говоря, ты была не такой уж
искусницей.
- Не такой, как твои малышки?
- Ты и в подметки не годишься как минимум пятерым из них.
Она опять пошла красными пятнами. Я почувствовал исходящий от нее запах
гнили, мускуса и еще чего-то куда более
жестокого. Это был запах случки в зоопарке. И этот последний запах таил в себе
опасность, он напоминал о горящей резине.
- Вот ведь как странно, - сказала Дебора. - В последнее время я ни от кого
таких нареканий не слышала.
С тех пор как мы разъехались, она не рассказывала мне ни о ком. До
сегодняшнего дня. Острая, печальная, почти
приятная боль пронзила меня. Но ее сразу сменил откровенный ужас.
- У тебя есть любовники?
- На сегодняшний день, милый, всего трое.
- И ты... - Я был не в силах договорить.
- Да, дорогой. Ты даже не представляешь, как они были шокированы, когда я к
этому приступила. Один из них спросил:
где ты этому научилась? Всегда думал, что такое практикуется только в
мексиканских борделях.
- Заткнись, сука.
- И благодаря широкой практике в последнее время я в отличной форме.
Я отвесил ей пощечину. Я собирался - так подсказывали мне остатки сознания,
еще не охваченные пламенем, - дать ей
только пощечину, но мое тело говорило стремительней, чем мой мозг, и удар
пришелся ей по уху и едва не скинул ее с
постели. Она воспряла, как бык, и начала действовать подобно быку. Она ударила
меня головой в живот (вспышка в зарослях
моих нервов), и тут же заехала сильным коленом мне в пах (приемы боя у нее были
как у школьного надзирателя), и, не
попав, потянулась туда же руками, стремясь ухватить мой корень и раздавить его.
Это все и решило. Я ударил ее сзади по затылку, мертвым холодным ударом,
опрокинувшим ее на колени, а затем обвил
рукою ее шею и стиснул горло. Она была сильной, я всегда знал это, но сейчас ее
сила была просто чудовищной. Какое-то
время я не понимал, смогу ли удержать ее, она почти сумела подняться на ноги и
отшвырнуть меня в сторону, что, учитывая
стартовую позицию, было бы достижением даже для профессионального борца. Секунд
десять - двадцать она пыталась
сохранить равновесие, но затем ее сила начала иссякать, истекать из нее в меня,
и зажим у нее на шее стал крепче. Я
действовал с закрытыми глазами. Мне виделось, будто я прошибаю плечом гигантскую
дверь, которая поддается лишь дюйм
за дюймом.
Ее рука взметнулась к моему плечу и слегка забарабанила по нему пальцами.
Как будто гладиатор признавал свое
поражение. Я ослабил давление ей на горло, и дверь, которую я открывал, начала
затворяться. Но я успел уже заглянуть и за
эту дверь - и там были небеса, биение прекрасных городов, сияющих в темных
тропических сумерках, - и я еще раз надавил
на дверь изо всей силы и почувствовал, как ее рука покидает мое плечо, я
колотился теперь в эту дверь что было мочи;
судороги пробегали у меня по телу, и душа моя закричала: назад! ты зашел слишком
далеко! Назад! Я почувствовал серию
падавших, точно удары бича, команд, сполохами света летевших из мозга в руку, и
готов был повиноваться им. Я пытался
остановиться, но импульс за импульсом со всей неумолимостью вели к грозовой
разрядке: некая черная страсть, некое
желание продвинуться вперед, довольно схожее с тем, как входишь в женщину
вопреки ее крикам о том, что она не
предохраняется, налившись бешенством, взорвалась во мне, и душа моя лопнула под
фейерверком ракет, звезд и жестоко
ранящих осколков, рука, сдавившая ей горло, отказалась повиноваться шепоту,
который все еще доносился оттуда, и раз! - я
сдавил тверже, и два! - я сдавил еще сильней, и три - я заплатил ей за все, и
теперь уже не было удержу, и четыре! - дверь
полетела с петель, и проволока порвалась у нее в горле, и я ринулся внутрь,
ненависть накатывала на меня волна за волной,
болезнь тоже, ржавчина, чума и тошнота. Я плыл. Я проник в самого себя так
глубоко, как мне всегда мечталось, и
вселенные проплывали предо мною в этом сне. Перед моим внутренним взором плыло
лицо Деборы, оно оторвалось от тела
и уставилось на меня во тьме. Взор ее был злобен, он говорил: есть пределы зла,
лежащие в областях, которые превыше
света. И затем она улыбнулась, как молочница, и уплыла прочь, и исчезла. И
посредине этого исполненного восточной
роскоши ландшафта я почувствовал утраченное прикосновение ее пальцев к моему
плечу, излучающих некий зыбкий, но
недвусмысленный пульс презрения. Я открыл глаза. Я устал так, словно поработал
на славу, и вся моя плоть была освежена
этой работой. Так хорошо я не чувствовал себя с тех пор, как мне стукнуло
двенадцать. В эти минуты мне казалось
невероятным, что жизнь может приносить не только радость. Но здесь была Дебора,
она лежала мертвая на цветастом ковре
на полу, и на этот счет не оставалось никаких сомнений. Она была мертва, она и в
самом деле была мертва.
2. БЕГЛЕЦ ИЗ КАЗИНО
Шестнадцать лет назад, ночью, когда я занимался любовью с Деборой на заднем
сиденье моей машины, она, едва мы
кончили, взглянула на меня с загадочной и растерянной улыбкой и спросила:
- Ты ведь католик?
- Нет.
- А я думала, что ты польский католик. Роджек - звучит похоже.
- Я наполовину еврей.
- А что со второй половиной?
- Протестант. А собственно говоря, вообще ничего.
- Вообще ничего, - повторила она. - Ладно, отвези меня домой.
Но она помрачнела.
Восемь лет потребовалось мне для того, чтобы выяснить, почему она тогда
помрачнела: семь лет без нее и год в браке с
нею. Весь первый год ушел на то, чтобы понять, что у Деборы есть предрассудки,
столь же сильные, как и ее пристрастия. Ее
презрение к евреям-протестантам и просто евреям не знало границ. "Им совершенно
чуждо милосердие", - наконец пояснила
она.
Как и у любого истинного католика, у Деборы были собственные представления
о милосердии. Милосердие было
налетчиком на свадебном пиру, призраком на нашем супружеском ложе. После
очередного скандала она говорила печально и
как бы отрешенно: "Меня всегда переполняло милосердие, а сейчас его нет во мне".
Когда она забеременела, милосердие
вернулось к ней. "Не думаю, что я все еще омерзительна Богу", - говорила она. И
действительно, в иные мгновения от нее
исходила нежность, проливая теплый бальзам на мои нервы, но бальзам этот не был
целительным: милосердие Деборы
зиждилось на глубинном родстве с могилой. Я был уверен в ее любви, и все же в
такие мгновенья душа моя взмывала на
безжизненную горную вершину или же готовилась низринуться в бушующее море, в
трехметровую волну, оскалившуюся
косой ухмылкой в своей седой бороде. Таково было любить Дебору, совсем не то,
что заниматься с ней любовью: вне
всякого сомнения, она определяла эти занятия как милосердие и похоть.
Переполненная любовью, она внушала ужас,
занимаясь любовью, она оставляла вам на память ощущение случки со стреноженным
зверем. И дело было не только в
запахе дикого кабана, налившегося дурной кровью, в горячем запахе звериных
клеток в зоопарке, было тут и нечто иное, ее
духи, легкий намек на святость, нечто столь же хорошо просчитанное и греховное,
как двойная бухгалтерия, да - от нее пахло
банком, господи, в ней было слишком много всего для одного мужчины, и в самой
сердцевине таилось что-то скользкое,
возможно, змея, я часто именно так и воспринимал это: змея, стерегущая вход в
пещеру с сокровищами, с богатством, с
бесстыдной роскошью всего мира, - и очень редко выпадали мгновения, когда я мог
воздать ей должное, не испытывая при
этом острых уколов боли, словно в меня вонзалось жало. Отдыхая после объятий, я
плыл по течению, меня куда-то нес
тяжелый поток пламени, больного и отравленного пламени, горящего масла, которое
вытекало из нее и охватывало меня. И
каждый раз из груди у меня вырывался стон, похожий на бряцанье цепей, и губы мои
прижимались к ее губам, пытаясь
глотнуть немного воздуха. И мне казалось, что из моей души вырвали некое
обещание и взяли его как выкуп.
- Ты бесподобен, - говорила тогда она.
Да, мне пришлось поверить и в милосердие, и в отсутствие оного, в указующий
Перст Божий и в сатанинский бич, мне
пришлось прийти к научному обоснованию реальности ведьм. Дебора верила в бесов.
В ней говорит ее кельтская кровь,
пояснила она как-то раз, кельты жили в согласии с духами, занимались с ними
любовью и охотились вместе. Она и в самом
деле была первоклассным охотником. Со своим первым мужем она бывала на сафари и
убила подраненного льва,
изготовившегося вцепиться ей в горло, и двумя пулями в сердце (винчестер 30/06)
уложила белого медведя, но я подозревал,
что однажды она все же утратила хладнокровие. Как-то раз она намекнула, что
бросилась бежать от какого-то зверя и
проводнику пришлось самому прикончить его. Но я не знаю этого наверняка - она
никогда не договаривала до конца. Я
предлагал ей вместе отправиться на охоту - в Кодьяк, в Конго, все равно куда, в
первые годы нашего супружества я был
готов помериться силами с любым героем, профессионалом и чемпионом, - но она
постаралась развеять мое романтическое
настроение. "Нет, дорогой, с тобой я не поеду никогда. Памфли, - таково было с
трудом выговариваемое уменьшительное
имя ее первого мужа, - был великолепным охотником. Охота - это лучшее, что было
у нас с ним. Неужели ты думаешь, что я
захочу осквернить свои воспоминания? Это не принесет радости ни тебе, ни мне.
Нет, я никогда больше не решусь на
большую охоту. Разумеется, если только не влюблюсь в кого-нибудь, кто охотится
божественно". Как и большинство ее
друзей, она с аристократическим безразличием относилась к любым способностям,
кроме врожденных. Цветком можно
полюбоваться и, если захочется, сорвать его, но выращивают его пусть другие.
В конце концов она взяла меня на охоту - на кротов и сурков. Мне снова
продемонстрировали дистанцию между мною и
ее ненаглядным Памфли, но даже во время этой охоты, обычной прогулки по
вермонтским лесам неподалеку от домика,
который мы сняли на лето, я убедился в ее мастерстве. Дебора по-особому умела
видеть лес. Именно там, в прохладе и в
сырости, среди пряных и нежных и напоенных гниением запахов леса, она
чувствовала себя в своей стихии: ей был внятен
дух, таящийся в какой-нибудь группе деревьев, она сказала мне, что чувствует,
как этот дух наблюдает за ней, а когда его
вытеснял или подменял кто-то другой, тоже наблюдавший за нею, то этот другой и
оказывался зверем. Так было и сейчас.
Какое-нибудь маленькое существо выбиралось из своего укрытия, и Дебора
укладывала его на месте. Она истребляла
множество зверушек, больше, чем любой другой охотник. Чаще всего она стреляла от
бедра - спокойно, словно указывала на
зверька пальцем. Но некоторым позволяла спастись. "Этот твой", - говорила она, и
я мазал. Что вызывало смешок
благородного, но мрачноватого сочувствия. "Купи себе винтовку с оптическим
прицелом, дружок", - шептала она. Мы
охотились всего несколько раз, но я успел понять, что больше никогда не
отправлюсь на охоту. Во всяком случае, с нею.
Потому что Дебора убивала самых красивых и самых уродливых зверьков. Она
подстреливала белок с ласковыми
мордочками, нежных, как лань, в своей смертельной истоме, она разносила норы
сурков, гримасы которых в агонии были
столь же скульптурны, как горгульи. Ни один участок леса не оставался прежним
после того, как она проходила там.
- Видишь ли, - сказала она мне однажды поздно ночью, когда хмель уже вышел
из нее и она пребывала в одном из своих
редчайших настроений, не жестоком, но порочном, не похотливом, а просто
задумчивом, задумчивом самих размышлений
ради, - я знаю, что во мне больше блага и больше зла, чем в любом другом
человеке, но что было заложено в меня с
рождения, а что привнесено потом?
- Ты служишь добру и злу попеременно.
- Нет, просто делаю вид. - Она улыбнулась. - Честно говоря, я преисполнена
зла. Но я презираю его, в самом деле
презираю. Просто Дьявол сильнее меня.
Что было равнозначно признанию в том, что зло заточило добро в темницу.
После девяти лет брака с Деборой я тоже не
мог дать точного ответа на этот вопрос. Я привык вращаться в кругу людей,
верящих в то, что написано в "Нью-Йорк
Таймс": "Специалисты возражают против фтора", "Дипломаты критикуют выводы
комиссии", "Самоуправление
бантустанов", "Советник подчеркивает", "Новый подход к проблеме престарелых".
Сейчас я уже не верю во всю эту ерунду:
я погрузился в воды Дебориной интуиции, это куда ближе моим воспоминаниям о
четырех убитых мною немцах, чем все
перечисленное выше или там не названное. Но я не мог понять, кто из нас заточил
в темницу другого и как. Сколь ужасен
был этот гребень безумия: лежать с Деборой на супружеском ложе и гадать, кто из
нас виновен в той туче гнилой пагубы, в
которую сливаются наши дыхания. Да, я начал верить в духов и бесов, в дьяволов и
демонов, домовых и леших, в инкубов и
суккубов; не раз я садился в постели этой странной женщины, ощущая когти у себя
на груди, знакомый, не перебиваемый
алкоголем, дурной запах на устах и глаза Деборы, уставившиеся на меня во тьме, и
тогда мне казалось, что меня душат. Она
воплощение зла, решал я, но тут же мне приходило на ум, что добро может
наведаться в гости к злу только под личиной зла:
да, зло сможет разгадать добро под такой маской только благодаря напористости,
присущей добру. И может, воплощением
зла был я сам, а Дебора - моей узницей? Или же я был просто слеп? Ибо сейчас я
вспомнил, что нахожусь там, где нахожусь,
и что Дебора мертва.
Это было очень странно. Мне как бы пришлось напомнить себе об этом.
Казалось, будто она не мертва, а просто
перестала жить.
Итак, я пришел в себя и обнаружил, что минуту-другую, а может, уже и десять
минут или того больше лежу в полусне
возле тела Деборы. Я по-прежнему чувствовал себя превосходно. Я чувствовал себя
превосходно, но что-то подсказывало
мне, что не стоит сейчас думать о Деборе, именно сейчас не стоит, и я поднялся с
полу и пошел в ванную помыть руки. Вам
случалось когда-нибудь употреблять пейотль? Ванная была залита фиолетовым
светом, и где-то на краю моего зрения по
кафелю проходила радуга. Стоило мне закрыть глаза, как водопад бархатного дождя,
красного, как обивка красной
коробочки, обрушился на мою сетчатку. Руки дрожали в воде. Я вспомнил пальцы
Деборы у меня на плече, сорвал рубашку и
вымыл предплечья. Кусок мыла казался живым: оно шлепнулось обратно в мыльницу с
низким, сдавленным звуком. Я готов
был слушать его целую вечность. Но в руке у меня уже было полотенце, и его
прикосновение к моим пальцам напоминало
прикосновение к трухе, в которую превращаются поздней осенью листья. Так же
обстояло дело и с рубашкой. Словно кто-то
хотел доказать мне, что я никогда не знал, что такое рубашка. Каждый из
скопившихся в ней запахов (все эти отдельные
молекулы и частицы) расплескался по ткани, как стая мертвых рыб на берегу моря,
- их разложение, интимный запах их
гниения образует нить, связующую их с потаенным сердцем моря. Итак, я вдел в
рубашку собственное тело с
торжественностью кардинала, водружающего на голову свою тиару, а затем завязал
галстук. Простой черный галстук с
узлом, но мне казалось, будто я пришвартовываю корабль к причалу, галстук был
грубоват на ощупь, полоска манильской
ткани шириной в дюйм, достаточно длинная, чтобы можно было завязать сложный
узел, мои пальцы пробегали по его
поверхности, как мышь по куче трепья. Если уж говорить о милосердии, то я еще
никогда не ощущал такого покоя.
Доводилось ли вам слушать ночное молчание комнаты или великое молчание в глубине
леса? Вслушайтесь: ибо превыше
молчания существует некий мир, где каждое из молчаний занимает подобающее ему
место. Я стоял в ванной, закрыв кран, и
вслушивался в молчание кафеля. Где-то на нижних этажах включился вентилятор и
задребезжал холодильник: они словно
торопились, как звери, ответствовать вызову, бросаемому исходящей от меня
тишиной. Я поглядел в зеркало, снова пытаясь
разгадать загадку собственного лица: никогда мне не доводилось видеть лицо более
привлекательное. Это правда. Правда
именно того сорта, какую узнаешь, завернув за угол и лицом к лицу столкнувшись с
незнакомцем. Мои волосы были
живыми, а глаза - цвета безоблачного неба над морем, наконец-то это были глаза,
способные потягаться с глазами немца,
стоявшего передо мной со штыком в руке, - над гаванью моего покоя кометой
промелькнуло мгновение страха, и я
постарался поглубже заглянуть в глаза в зеркале, как будто они были замочной
скважиной в воротах, ведущих во дворец, и я
спросил себя: "Благ ли я сейчас? Исполнен ли зла вовеки?" - это казалось очень
простым двуединым вопросом - но вдруг в
ванной погас свет, потом он замигал короткими вспышками. Кто-то давал в честь
меня салют. И теперь глаза в зеркале были
веселыми, хотя и чуть поблекшими. Я не мог поверить, что только что они казались
совсем иными.
Я вышел из ванной, и мне пришлось вновь взглянуть на Дебору. Она лежала на
животе, уткнувшись лицом в ковер. Мне
не хотелось переворачивать ее прямо сейчас. Покой, владевший мною, был
достаточно зыбок. Его хватало только на то,
чтобы стоять возле трупа и озираться по сторонам. Особого беспорядка не было.
Покрывало и одеяло сползли на пол, одна из
подушек упала, кресло было отодвинуто в сторону, его ножки оставили борозду в
ковре. Вот и все. В бутылке и стопке попрежнему
был ром, мы не опрокинули ни одной лампы и не сорвали со стены ни одной
картины, ничего не разбили, на полу
не было никаких осколков. Мирная сцена - пустое поле с пушкой времен гражданской
войны: она выпалила несколько минут
назад, последний клуб дыма, словно змея, еще выползал у нее из жерла и колечками
плыл по ветру. Да, такая вот мирная. Я
подошел к окну и с десятого этажа поглядел вниз на Ист-ривер-драйв, где быстро
мчались машины. Прыгнуть? Но вопрос
этот был не слишком настойчивым: решение нужно было принять здесь в комнате.
Можно было снять трубку и позвонить в
полицию. Или погодить с этим. (Мне доставляло удовольствие делать каждый шаг с
той грациозной осмотрительностью,
какую ощущает в своих ногах балерина.) Да, можно отправиться в тюрьму, просидеть
там лет десять или двадцать и
попробовать написать ту гигантскую книгу, замысел которой почти выветрился из
моего мозга за долгие годы пьянства и
Дебориных игрищ. Это было достойное решение, и все же я ощутил лишь мимолетный
порыв предаться ему во власть, нет, в
недрах моего мозга уже заработало что-то иное, там рождалась какая-то схема,
какое-то желание - я чувствовал себя так
хорошо, словно моя жизнь еще только начиналась. "Погоди-ка", - без обиняков
сказала мне моя голова.
Но все было не так просто. Стоило мне закрыть глаза, и передо мною
возникала сияющая полная луна - неужели мне так и
не удастся освободиться от нее? Я опять чуть было не поднял трубку.
Внутренний голос сказал мне: "Погляди-ка сначала в лицо Деборе".
Я опустился на колени и перевернул ее. Тело ее издало какой-то шорох
протеста, какой-то обиженный шепот. В смерти
она была ужасна. На меня смотрело лицо зверя. Зубы оскалены, жуткие искорки
света в глазах, разверстый рот казался
пещерой. Мне почудилось, будто я слышу, как некий ветер пронизывает самую толщу
не ведающей солнечного света земли.
Струйка слюны тянулась у нее изо рта, зеленая слизь под носом смешалась с
кровью. Я ничего не чувствовал. Что не
означает, будто со мной ничего не происходило. Подобно привидениям, чувства,
оставаясь невидимыми, проходили через
поры моего тела. Я знал, что когда-нибудь в будущем я буду оплакивать Дебору и
бояться ее. Сейчас я был уверен в том, что
смерть разорвала Дебору на части - и все лучшее, что было в ней, отошло по
наследству ко мне (ибо чем еще можно было
объяснить чистое дыхание моего внешнего спокойствия?), а все, что ненавидело
меня, сосредоточилось в этой посмертной
маске, - и если хоть что-то, не доставшееся мне, все же пережило Дебору, то это
было отмщение. И во мне пробудилась
зыбкая тревога, от которой трепещут ноздри. Ибо Дебора непременно выйдет
встретить меня в мой смертный час.
Приговор становился меж тем все яснее. Я не собирался вызывать полицию, во
всяком случае пока не собирался, - и
решение совершенно иного рода уже созревало во мне, приходило посланцем того
кудесника, который разгадывает любые
загадки, поднимаясь по бесконечным маршам из подземных игорных залов моего
подсознания в высокую башню мозга.
Посланец поднимался, и я понял, что моя надежда завершить работу в тюрьме
обречена на провал. Ибо на мне лежало
проклятие Деборы.
И вдруг я почувствовал, что она все еще здесь. Может быть, после смерти
душа человека отлетает очень медленно, как
лениво парящее в воздухе перышко? Я кинулся к окну и хотел распахнуть его,
словно надеясь, что дыхание ночной прохлады
выманит ее наружу, но потом передумал. Потому что почувствовал, что меня тронули
за плечо, как раз в той точке, куда
...Закладка в соц.сетях
