Жанр: Драма
Американская мечта
... - ты завела себе мужика, который не бздит.
- Да.
- Не то что Тони?
- Не то что Тони.
- Ладно, в рот тебе, встань! - сказал мне Шаго.
Когда я встал, Мартин раскрыл руку. В ней был нож, и он рванулся лезвием из
его руки, как жало змеи. Лязг лезвия
произвел не больше шума, чем шелест травы, выдираемой из земли.
- Говорю тебе, одевайся, - сказал Шаго. - Будь я на твоем месте, мне не
хотелось бы, чтобы меня зарезали в чужом халате.
- Уберите нож, - сказал я. Мой голос прозвучал тихо, но спокойно.
- Я уберу его, парень, когда вырежу на тебе свои инициалы, - сказал Шаго.
Он повернулся к Шерри, его глаза горели
золотом, странным на столь черном лице, и были, пожалуй, такими же яркими, как
ее глаза. Шаго засмеялся. - О, Господи, -
сказал он, - шутка, просто шутка. - Он убрал лезвие. Как фокусник. - Она мое
сокровище, - сказал он, обращаясь ко мне, - моя
женушка.
- Была твоей женушкой, пока ты не стал таким дерьмом, - сказала Шерри.
- Ладно, - ответил он, - от дерьма и слышу.
- Я тоже от дерьма и слышу.
Они были похожи на двух канатоходцев, балансирующих высоко над землей.
- Проклятье! Черт побери! - заорал Шаго. - Послушай, Самбо, - обратился он
ко мне, - ты для меня похуже, чем
черножопый черномудый ниггер, потому что ты трахнул эту блондиночку, вдул моей
женушке, понял, подлюга, падло!
Проклятье! Почему белые девки такие суки? - В уголках его рта выступила пена,
красные жилки в глазном белке. - На хрена
ты с ним связалась? - спросил он у Шерри. - Он жирный.
- Ничуть не жирный, - закричала Шерри, - ничуть!
- Не звезди. Просто мешок с дерьмом.
- Ну-ка повторите, - сказал я.
- Вот ты как? - спросил он.
- Да, я так, - ответил я. Моя вторая фраза прозвучала уже не столь
безукоризненно, как первая.
- Не выпендривайся, приятель, - сказал Шаго. Лезвие было опять открыто.
- Ты ублюдок, - сказала Шерри.
- Каждый ниггер ублюдок. Вот посмотри на этого Самбо. Он выблядок жирной
белой расы. И какого хрена ты с ним
связалась? Потому что он профессор, профессор хренов. Он выдал своей супружнице
такого, что она окочурилась. Хи-хи.
Ха-ха. А потом выкинул ее из окна.
- Закрой нож, - сказала Шерри.
- Дерьма пирога.
- У тебя на губе болячка.
- Мне не больно. - Он кинул зонтик себе за спину, по направлению к двери.
Зонтик упал со сдавленным стоном, как
женщина, которой раздвигают ноги. - Она вся в крови, - сказал он мне. - У нее
был ребенок, и она побоялась его оставить.
Побоялась оставить черножопого младенчика. А как насчет тебя, дядюшка,
собираешься наградить ее беложопым
младенчиком, с такой запористой белой вонючей жопой? Поцелуй-ка меня туда же.
- Заткнись! - сказал я.
- А вот я тебя бритвочкой, говнюк!
Я шагнул навстречу ему. Не знаю, что я собирался делать, но шаг вперед был,
безусловно, правильным шагом. Может, у
меня мелькнула мысль ухватиться за бутылку виски и сделать из нее "розочку".
Волна радости вновь нахлынула на меня,
подобно тому, как мелодия какой-нибудь песни может напомнить человеку,
находящемуся на грани безумия, что скоро он
опять сойдет с ума и перед ним откроется мир куда более интересный, чем
теперешний.
Шаго отступил, держа нож лезвием ко мне, и запястье у него подрагивало в
такт настроению. Смотреть на это лезвие было
равносильно пребыванию на краю высокой скалы: в животе у тебя посасывает, а
глаза прослеживают путь твоего скорого
падения. Я вдруг вспомнил немца со штыком, и ноги у меня онемели, чуть было не
онемели, я услышал какой-то голос,
приказывающий мне схватить со стола бутылку и разбить ее, разбить, пока он еще
далеко и не может достать меня ножом, не
достанет, пока я не сделаю шага, но голос этот был лживым голосом моих нервов, и
я не послушался его и сделал еще один
шаг, хотя ноги и отказывались идти, шагнул вперед, оставив бутылку сзади, словно
знал, что против ножа она мне не
поможет. Да и моя реакция не шла ни в какое сравнение с его рефлексами. Но все
же я почувствовал в его настроении некую
пустоту и шагнул в нее.
Шаго отступил назад и закрыл нож.
- Что ж, подружка, - сказал он спокойным голосом, - этого кота против
шерстки не погладишь. - Затем спрятал нож и
одарил нас обоих сладчайшей улыбкой. - Душечка, - сказал он Шерри, - почему ты
не смеешься? Так здорово я еще никогда
не играл!
- О Господи, Шаго, какой ты паршивец, - сказала она, качая головой. И все
же в ее голосе сквозило восхищение.
- Просто я очень милый и талантливый, дорогуша. - Он улыбнулся мне. -
Пожмем друг другу руки, Роджек, ты парень что
надо. - И он протянул мне руку.
Но его рука на ощупь оказалась неприятной. Было что-то вялое и скользкое в
ее пожатии.
- Как тебе это понравилось? - спросил он у меня.
- Высший класс.
- Замечательно, - согласился он, - просто великолепно. Полный блеск.
Меня чуть не затошнило от всего этого.
- На такие вот гадости Шаго мастак, - сказала Шерри.
- Конечно, я бес, больной бес, - сказал он с большим шармом. И с голосом
его начали происходить какие-то метаморфозы.
Ударения порхали среди его слов, как бабочки и летучие мыши.
- Побереги жопу, черный человек на марше, - вдруг сказал он, обращаясь ко
мне, - и он не остановится, пока его
элементарные требования не будут удовлетворены. Ральф Банч "Ральф Банч (1904) -
американский дипломат, лауреат
Нобелевской премии 1950 г.". Верно? "Убери руку у меня с ширинки", - сказала
епископу герцогиня, потому что была
переодетым герцогом. Ха-ха-ха! - Он поглядел на меня неожиданно безумными
глазами, как будто беспокойство обратило их
в бегство, как вспышка света - тараканов.
- Шаго, что ты затеял? - спросила Шерри.
- Вот-вот.
- Не надо!
- Нравится не нравится, терпи, моя красавица. Или поплачь со мною.
- Не может быть! Ты больше не будешь!
- Да что ты, детка, с чего ты взяла? Ведь я ворвался сюда уличным
хулиганом. Прямо как в Центральном парке! Самбо!
Ты ведь знаешь, сладкая моя, что я не таков. Прекрасно знаешь. Слишком уж я
красив, чтобы ввязываться в драку, вот такто.
Роджек, - сказал он в мою сторону, - ты мне нравишься, ты такая скотина.
Положи-ка что-нибудь на хлебушек. - И он
заклохтал, захохотал. - Что ж, голубушка, мои поздравления. Если уж отдавать
тебя, то, конечно, джентльмену с душой, а не
с яйцами. Такая жопа, зато из Высшей Лиги. Гарвард, наверное? Доктор Роджек.
- Ты не на конюшне, - сказала Шерри.
- Пошла-ка ты, детка.
- Но ты не на конюшне.
- Я бы сейчас с удовольствием ширнулся. Мои ноги сами принесли меня сюда. -
Он быстро постучал себя по ногам. - Вот
я и пришел повидаться с тобой. И ты можешь удержать меня.
Она покачала головой. Но не произнесла ни слова.
- Детка, - сказал он, - ты все еще по мне мокнешь.
- Нет, Шаго. И уходи отсюда, уходи, - сказала она, отвернувшись от нас
обоих.
- Этому не будет конца, - сказал Шаго. - Я ж объяснял тебе, детка, мы можем
расстаться на десять лет, а чуть увидимся,
начнем все сначала. Понял? - спросил он у меня. - У нас с ней все в полном
порядке. Тебе остаются опивки до объедки.
Эдакие обоссанные объедки.
- Это уж не тебе судить, - сказал я. Но внезапно подумал, что его слова
могут оказаться правдой.
- Слушай, мужик, давай-ка успокоимся и потолкуем. Я прекрасно могу обойтись
без Шерри. У меня были кинозвезды.
Полная записная книжка кинозвезд. Так что спокуха. Давай без шума. Спроси-ка у
нее, часто ли я терял контроль над собой.
- Что ты затеял? - повторила она.
- Пеку пирожки с говном. Послушай, детка, дай-ка нам от тебя отдохнуть. Со
мной спокуха, полная спокуха.
- Ты тут только что ножом размахивал.
- Ну, я вернулся в царство живущих. Клянусь. Я просто поразвлекался. Я ведь
читал пьесу. Ты и я, муж с женой, разве что
не расписаны - но мы познали друг друга, просто не потянули. Плакать хочется. И
все же я приношу вам мои наилучшие
пожелания. Вам, Роджек, и вам, мисс.
- Дай ему уйти, - сказала Шерри, - пожалуйста, дай уйти.
- Нет уж, - сказал Шаго.
Нож опять оказался у него в руке. Он держал его перед собой и смотрел на
него, наклонив голову, как священник со
свечой.
- Объедки в ведро, - произнес он, - объедки в ведро.
Шерри встала с кресла, в котором она все это время сидела, закутавшись в
пшеничного цвета халат, и, придерживая его
полы обеими руками, подошла к Шаго.
- Убери эту игрушку.
- Нет. Расскажи-ка ему о Всаднике Свободы. - Но, словно не в силах выносить
ее страх перед ножом, он закрыл его,
положил в карман и отступил на шаг от нас обоих. Бешеный монолог спазмами рвался
у него из горла.
- Представь-ка себе, - сказал он, обращаясь ко мне, - я пел песню Всадника
Свободы. Как будто собирался стать
президентом всех черножопых США. Это песня Дика Грегори, а не моя, но все равно
я ее пел. А ведь мне нечем было
похвалиться - только изяществом да луженой глоткой. А эта луженая глотка мне
дарована свыше, я тут ни при чем. Я лиловобелый
бес с черной жопой. Но у меня есть будущее, я могу полюбить сам себя, вот
вам и будущее. У меня двадцать лиц, я
говорю на разных языках, я бес, а что делать бесу со Всадником Свободы?
Послушайте, - сказал он, и голос его набирал силу
по мере рассказа, - я отрезан от собственных корней, я пытаюсь выразить свою
душу - и все идет прахом. Вот что такое
Всадник Свободы. Да что там - продолжал он, не замечая, что меняет направление
беседы, - ты слышал, как я пою, я вас
запомнил, ты приволок с собой свою жену, эту бригантину с жемчугами на шее, ты
думал, я забыл, но у меня есть изящество,
старина, а изящество это память. Я имею в виду, что я изящен, когда пою.
- Это так.
- И я харкнул твоей жене в лицо.
- Фигурально говоря.
- Фигурально. Да, харкнул. И сказал себе: парень, ты харкнул в морду самому
дьяволу.
- Вот уж не думал, что вы станете ломать над этим голову.
- Поцелуй меня в жопу. Не думал, что стану ломать над этим голову. Я ведь
знал, что за сука твоя жена. Сука из высшего
света. Я ведь понимал, что она мне сулила: всю эту херню из Белого Дома -
пощипли мою травку, черненький, ты такой
хорошенький, - думаете, мне такое по вкусу? И вот появляется твоя жена и хочет,
чтобы спел на благотворительном балу за
просто так, за ее улыбочку. И я сказал себе: что ж, леди, ты ведь и полдоллара
не дашь той черной бабе, что подотрет за
тобой в уборной, четвертак - и ни гроша больше, верно?
- Не знаю.
- Давай, дружок, целься хорошенечко, в самые белки их глаз.
Я расхохотался. Несмотря ни на что. Не выдержав, расхохотался и Шаго.
- Да, любезнейший, это смешно. Но я был на распутье. Пойми. Они были готовы
ухватиться за меня, были готовы
превратить меня в певца для высшего света, а в Вилледже мне все обрыдло, обрыдла
мафия, ее порядочки: "как вам идет ваш
костюм, мистер Гануччи", - нет уж, высший свет и то лучше, - но стоило мне
взглянуть на твою жену, и я послал все это
подальше. Я разыграл это вежливо, "нет, - говорил мой импресарио, - мистер
Мартин не поет на вечерах", я строил из себя
целку, а они жрали дерьмо, я был загадочным черным Буддой, но твоя жена - это уж
чересчур - она заигрывала со мной:
"Мистер Мартин, я уверена, что могу заставить вас переменить решение", и что
верно, то верно, она могла, я хорошенько
рассмотрел ее, когда она сидела там с тобой прямо передо мной и поедала меня
глазами, буквально поедала, людоедка, я
чувствовал, как трещат мои кости. И вот я посоветовал ей, как поступать. Класть
я на вас хотел, государыня императрица,
Шаго Мартину жаль своих титек, доить себя он не даст. Клал я на вашу
благотворительность. - Он покачал головой. - И на
этом игры с высшим светом закончились, ну и черт с ними, но я был бы великолепен
там, я был готов, я был чашкой чаю,
который они могли заварить. И они знали это. Потому что я пел на всех языках,
все это космополитическое дерьмо,
французские песенки, техасские, немного оксфордского джаза, уверяю тебя, -
подчеркнул он, переходя на безупречное
английское произношение, - мы все получили бы массу удовольствия и кучу
продовольствия. - Он начал считать, загибая
пальцы:
- Я могу петь по-немецки, по-китайски, по-русски, я могу петь на любой лад,
как образованный негр, как житель Ямайки,
японец, яванец, косоглазый - стоит мне просто напрячь мои аденоиды, мои жирные
губы и связки, бах! - и я пою все, что
угодно, но это все дерьмо, приятель, все, кроме способа, которым я это
использую, потому что на каждый акцент у меня
приходится своя нота, когда я пою, на каждый язык своя особая нота, это целый
конгресс языков, вот что чарует в моем
пении, вот почему им так хочется меня заграбастать задорого или за так, но я не
их, я чужой, я елизаветинец, я целый хор,
понял?
- Ты просто старый динамист, с луны свалившийся, - сказала Шерри. Нежность
к нему вновь зазвучала у нее в голосе. А
меня разъедала кислота.
- Начав говорить, я завожусь. Я ведь бес. Я обычно смотрел твою программу.
Белая жопа, а туда же. Мы с ней сидели вот
здесь на диване и слушали, как ты распинаешься. "Белая жопа, а туда же", -
говорили, и мы смеялись.
- Теперь по телевизору показывают тебя, - сказал я.
- Да, и как раз в тот час, когда шла твоя программа. По сорок первому
каналу. Они так бедны, что им нечем платить
оператору. Давай-ка подкурим. - Он достал сигарету, набитую туго, как тюбик
зубной пасты, зажег ее и предложил мне. Я
отказался. Нечто непривычное давило мне на затылок, нечто появившееся в
последние полчаса, неизвестно что, но оно
предупреждало меня, чтобы я отказался. Я глотнул виски.
- А ты, подружка? - Он протянул ей сигарету.
- Нет, - она покачала головой. - Не хочу.
- Опять залетела? - спросил он. И, увидев выражение ее лица, присвистнул,
засмеялся, состроил гримасу. - Херня, -
закричал он, - ты не можешь этого знать, так скоро не можешь знать. Сколько уже
народу на этом попалось. Так скоро не
узнаешь.
Но крючок засел в нем. Что-то странное появлялось в его глазах по мере
того, как его забирала марихуана, к этому он
готов не был. Он походил на большую рыбу, которую только что загарпунили: в
уголках глаз сквозил ужас, нечто в прошлом
навсегда осталось позади. Ему причиняла боль не мысль о том, что она, быть
может, беременна, а сознание, что она
занималась со мной такими вещами, которые заставили ее так подумать, это он
здорово понимал.
- Послушай, подружка, тебе не удастся меня оставить. Я вырежу твое
сердечко. В тебя воткнут, но только не то, на что ты
надеешься, а перо, а я останусь в этом южном дерьме. Я теперь сижу в белом
дерьме, - сказал он, поглядев на меня, и глаза
его были бесцветны, как тюремная стена, - я купаюсь в этой плоти, - продолжал
он, - жопа ты жопа, я приберегал ее для себя,
все это белое дерьмецо, но она не белая, вовсе не белая, моя девка уже не белая,
в ней теперь моя черная штука. Да, сэр,
благодарю покорно, вы так щедры. Послушай, приятель, я заставил ее сделать
аборт, потому что малыш был бы черный -
черный, как я, и поэтому я теперь белый.
- Ты черножопый эгоист, - сказала Шерри. - Ты не белый, ты просто перестал
быть черным. Вот почему ты по-прежнему
черномазый, а мне вставил белый. Потому что я никогда не оглядываюсь. Когда дело
сделано, оно сделано. Кончено.
Должно быть, какая-то доза марихуаны, носившаяся в воздухе, тронула и ее
ноздри, потому что она говорила сильным
злобным голосом, мужским голосом владельца мельницы или политикана из маленького
южного городка - голосом своего
брата, понял я.
- Думаешь, мы выстроили нашу белую дерьмовую цивилизацию на всепрощении?
Вот уж нет! Все кончено, Шаго. Вали
отсюда.
- Человече, - ответил он, - собери своих бесов, и пускай они вселятся в
нас. Из твоего заднего прохода.
- Успокойся, парень, - сказала Шерри, - где твое хваленое спокойствие?
Ее лицо порозовело, глаза сияли, она выглядела лет на восемнадцать - юная,
дерзкая и прекрасная. Они стояли,
уставившись друг на друга.
- Спокуха! Я могу успокоить этого твоего профессора так, что он двадцать
лет здесь не объявится. Послушай-ка, ты, -
обратился он ко мне, - я ведь могу привести сюда свою армию. Могу тебе
зубочистки под ногти загнать, понял? Я ведь на
этой территории князь, понял? Но я пришел один. Потому что знаю эту сучку. Я
знаю эту запродавшуюся мафии сучку, она
ложилась под уголовников, под негров, под важных шишек, теперь она подцепила
тебя, профессор, чтобы отсюда выбраться,
ей надо кого-нибудь глупого и надежного, чтобы пальчики на ногах ей грел. Ты
ведь небось уже целовал их, засранец? - И с
этими словами он шагнул ко мне, уперся рукой мне в грудь и презрительно толкнул.
- Сматывай отсюда, хер собачий! - И
отвернулся, оставив запах марихуаны у меня на одежде. Давление у меня в затылке
прошло само собой, мозг налился
кровью, свет вдруг стал красным. Я схватил его сзади, обхватил руками за талию,
поднял и швырнул наземь с такой силой,
что его ноги зацепились за мои, и мы приземлились на пол, я стоял на коленях у
него за спиной, сжимая его грудь и
выдавливая воздух у него из легких, потом поднял его и грохнул оземь, еще раз
поднял и еще раз грохнул. "Отпусти меня
только, и я убью тебя, сука", - орал он, и был момент, когда я чуть было так не
поступил. Я мог отпустить его, дать ему
встать, и мы схватились бы лицом к лицу, но нечто в его голосе напугало меня -
что-то вроде сирены, возвещающей о конце
света, которую можно расслышать в детском плаче. Моя ярость взяла верх. Я
поднимал его и грохал оземь уж не помню
сколько раз: десять, пятнадцать, а может, и двадцать, я совершенно не
контролировал себя, насилие, казалось, вырывалось из
него каждый раз, когда я прижимал его к полу, и влетало в меня, я колотил его об
пол, и это ужасом отдавалось у него в
голове, я никогда и не подозревал, что могу быть таким сильным - сила радуется
себе самой, - и вот он обмяк, и я отпустил
его, отпустил, и он повалился на спину, стукнувшись затылком об пол, и звук, был
такой, словно с ветки упало яблоко.
Он посмотрел на меня и прошептал: "Уматывай отсюда".
Я чуть не размозжил ему голову. Был на волосок от этого. Но вместо этого
схватил его, подтащил к двери и выволок на
площадку. Там он оставил всякое сопротивление, и когда я почувствовал идущий от
него дух поражения и запах полнейшей
близости, словно мы перед тем провели с ним час в постели, - ладно, это было
считай почти что так, - я сбросил его с
лестницы. Какой-то твердый шанкр страха, всегда жившего во мне по отношению к
неграм, начал лопаться, набух и лопнул,
пока он летел по лестнице и вслед за ним скатывался вниз мой страх, это можно
было сравнить лишь с ощущением, которое
возникает в автомобиле за секунду до столкновения с другой машиной, - и вот оно,
столкновение. Перила зашатались, когда
он рухнул в самом низу. И он взглянул на меня из глубины, с самого дна, его
лицо, все в кровавых царапинах, было
расквашено почти так же, как у негра, которого я видел в участке, он сказал:
"Засранец", и попытался вскарабкаться по
лестнице на четвереньках, это вызвало во мне новый приступ бешенства, словно мне
была нестерпима даже мысль о том, что
его воля еще не сломлена, - думаю, именно такие чувства заставляют детей убивать
котят, - и я встретил его на четвертом
марше и угодил под его слабый удар, причинивший мне боль, скорее напоминавшую
легкий укус, хотя щека, рассеченная его
кольцом, потом кровоточила, я скинул его с лестницы, протащил один пролет, потом
другой, еще один этаж, и
пуэрториканцы глазели на нас из каждой распахнувшейся с грохотом двери: на меня,
держащего его двойным захватом, как
мешок с картофелем, который мне приходилось тащить одному, и, когда в последнем
пролете он попытался укусить меня, я
швырнул его изо всей силы и выждал, пока не убедился, что он не может даже
пошевельнуться.
- Получил? - воскликнул я, глядя вниз, как какой-нибудь насосавшийся виски
священнослужитель.
- Мать твою в рот, - сказал он, пытаясь встать на четвереньки.
- Я сейчас убью тебя, Шаго.
- Нет, парень. Ты убиваешь только женщин. - Он произнес всего лишь две
фразы, но так медленно, что мое дыхание
успело качнуться туда-сюда пять, шесть, семь, десять раз. - Да вот и сейчас,
говно такое, ты убил во мне маленькую
женщину.
Затем он предпринял еще одну отчаянную попытку вскарабкаться по лестнице,
но ноги отказали ему, он сел на пол, и его
вырвало от боли. Я стоял, не шевелясь, ожидая, пока он придет в себя.
- Ладно, - сказал он наконец, - ухожу.
- Шаго, может быть, взять тебе такси?'!
Он расхохотался, как дьявол.
- Боюсь, парень, что это твоя проблема.
- Что ж, как хочешь.
- Ублюдок!
- Спокойной ночи, Шаго!
- Слушай, папаша, да по мне пусть лучше меня сожрут на улице живьем, чем
ехать на твоем такси.
- Как хочешь.
Он вдруг улыбнулся.
- Роджек?
- Что?
- Хочу тебе кое-что сказать, парень. Я не умею ненавидеть. Никого и
никогда. Вот в чем дело.
- Понятно.
- Передай Шерри, что я желаю вам с ней удачи.
- А это правда?
- Клянусь. Клянусь тебе. Удачи, парень.
- Спасибо, Шаго.
- Иди ты!
Он поднялся с пола и с трудом осилил серию движений, необходимых для того,
чтобы выбраться на улицу: он был похож
на муху, у которой оторвали крылышки и три ноги в придачу.
Я услышал, как плачет ребенок. Его мать через дверную щель глазела на меня.
Я поднимался вверх по лестнице,
сопровождаемый почтительным шепотком пуэрториканцев. Вдруг я заметил, что на мне
ничего нет, кроме халата. Да,
здорово бы я выглядел, ловя для него такси. Я оступился, ощутив новый приступ
горя. Это было отчаяние того сорта, что
одолевает тебя во сне, в котором ты убиваешь тараканов. И они ополчились на
меня, в буквальном смысле этого слова, я
видел их следы, ведущие в разные направления - струйку чистой мерзости, которую
видишь, когда машина проезжает по
покрытому льдом озеру. Но кто сидит за рулем в животе у таракана? И беда, от
которой я увернулся, возвратившись из
полицейского участка и обнаружив, что Шерри дома, вновь прилетела ко мне на
крыльях и безмолвно нависла надо мной,
как тень летучей мыши, и тело мое превратилось в пещеру, в которой таились все
разновидности смерти. Одинокий зеленый
глаз Деборы снова глядел на меня. Все опять пошло вкривь и вкось. Я почувствовал
смену погоды на небесах. А я ведь мог
помешать этому. Я мог возвратиться назад к тому моменту, когда я начал избивать
Шаго и он умолял меня отпустить его.
Шерри как будто и не вставала с постели. Она лежала на спине и даже не
повернула голову ко мне, когда я вошел. Ее лицо
было очень бледным, и хотя она не плакала, ее веки были красны, глаза поблекли.
Я потянулся взять ее за руку - и это было
ошибкой: в ней не было жизни. Я осушил стакан в три глотка. И не прошло и
полутора минут, как наполнил его вновь. Эту
порцию я пил медленно, но я опять сел на виски. Я был в том настроении, когда
виски не отличишь от крови.
- Хочешь выпить? - спросил я.
Она не ответила. Я сделал еще глоток, подумывая о том, что пора уходить.
Дело шло к полуночи, и скоро мне надо было
быть у Барнея Келли, и моему дальнейшему пребыванию здесь уже не было никакого
оправдания. Но она взглянула на меня
и сказала:
- Мне плохо.
- Ты неважно выглядишь.
- Ладно, - сказала она, - ты зато выглядишь почти так же хорошо, как когда
я встретила тебя на улице.
- Спасибо.
У нее был вид усталой певички из ночного клуба - не хуже и не лучше. Я
оставил бутылку и посвятил следующие пять
минут одеванию.
- Сдается мне, ты хорош для разовых пересыпов, - сказала Шерри, когда я был
уже одет.
- При случае.
- И тебе сейчас хорошо, правда?
- В каком-то смысле мне хорошо, это верно. Я выиграл бой. Я ничего не могу
с собой поделать. Я всегда хорошо себя
чувствую, когда выигрываю бой.
И я едва не засмеялся оттого, что мне удалось произнести это с такой
легкостью. Виски понемногу начало растворять
тревогу, но она вернется, она наверняка вернется.
- Не забывай, у него был нож, а у меня голые руки.
- Это точно.
- Я хотел было отпустить его, но у него был нож. - Я услышал какую-то
фальшь в своем голосе.
- Если бы вы схватились по-настоящему, он бы не стал пускать в ход нож.
- Правда?
- Он человек благородный.
- Ты уверена?
Она тихо заплакала. Я понял, в чем дело. Я запечатал прошлое в подвале, но
стоило мне открыть дверь... на меня
нахлынули воспоминания о том, как Дебора ждала ребенка. Я не имел права
оплакивать Дебору. Я не имел права начать
оплакивать Дебору, иначе я сошел бы с ума. В мире нет ничего более хрупкого, чем
последнее прикосновение к контрольной
кнопке.
- Мне жаль, что у вас с Шаго ничего не вышло, - сказал я Шерри.
Она молчала. После долгой паузы я добил свой второй стакан и приступил к
третьему.
- Я хочу объяснить тебе кое-что, - сказала она.
Но в этом не было никакой необходимости. Я почувствовал, как мысль,
зародившись в ней, перепорхнула в меня. Уж
больно хорошо они выглядели вместе, - ей не нужно было ничего объяснять.
- Я знаю, о чем ты, - сказал я.
Редкостное состояние - чувствовать себя влюбленным, но еще редкостней -
знать, что за всю жизнь тебе не найти лучшего
объекта для любви.
- Да, я знаю, - повторил я, - ты привыкла к мысли, что весь мир держится на
твоих отношениях с Шаго.
- Конечно, это сумасшествие, но мне всегда казалось, что все в мире пойдет
на лад, если у нас с Шаго дело сладится. - Она
опять казалась очень несчастной. - Я знаю, Стив, нельзя так много думать, по
крайней мере, о том, о чем думаю я. Потому
что, в конце концов, я всегда прихожу к выводу, что подвела и ослабила Господа
своим дурным поведением.
- А ты не веришь в то, что все, чему суждено случиться, известно наперед?
- Ох, нет. Иначе не объяснить, откуда в мире зло. Я верую в то, что Бог
старается научиться чему-то на примере того зла,
что происходит с нами. Иногда мне кажется, что он менее всеведущ, чем Сатана,
потому что мы недостаточно хороши для
того, чтобы к нему пробиться. И Дьяволу достается большая доля тех сокровенных
посланий, которые мы, как нам кажется,
адресуем на небеса.
- И когда тебя начали навещать подобные мысли?
- О, я обзавелась ими в городках вроде Хьюстона и Лас-Вегаса, почитывая
книжицы и дожидаясь, пока вернется Барней
Келли. А почему ты спрашиваешь об этом?
- Иногда я думаю точно т
...Закладка в соц.сетях
