Жанр: Драма
Американская мечта
...ал тебя сегодня перед Доддсом, говорил ему, что ты, в сущности, прекрасный
парень с блестящими способностями,
будущий гений, и если у тебя возникает какая-то личная проблема или даже парочка
проблем, - так что ж? На телевидении и
кроме тебя есть пьяницы и ходоки по бабам. Но он был непреклонен. Я никогда не
видел его столь непреклонным. От него
веяло холодом, как из морга. Как с полюса. Как из морга на полюсе.
- Как из морга на полюсе.
- Доддс сказал, что решающим фактором является то, что никакая аудитория не
станет доверять человеку, жена которого
выбросилась из окна.
- Понятно.
- Абсолютно понятно? Никакая аудитория в целом мире.
- Ясно.
- Мне страшно жаль, Стив.
- Понятно.
- Это была великолепная программа.
- Приятно водить с тобой знакомство, Артур.
- Спасибо тебе, дружище, за эти слова. Я сейчас преодолеваю беспокойство,
которое заранее внушал мне этот разговор.
Приказ поступить с тобой так был для меня совершенно убийственным.
- Хватит, Артур. Довольно.
- Увы.
- Пока.
- Чао.
Телефон снова зазвонил. Это была служба ответа. Сообщений оказалось не так
много, как я ожидал. Требование декана
факультета психологии немедленно позвонить ему, и впрямь пять звонков от Артура,
и еще несколько от приятелей, с
которыми я не прочь был бы поболтать, но делать этого не собирался, и просьба
секретарши Барнея Освальда Келли
позвонить мистеру Келли в его апартаменты в "Уолдорфе".
Не было ни одного звонка от друзей Деборы и ни одного от тех людей, которых
я считал нашими общими с Деборой
друзьями. У меня никогда не было иллюзий насчет того, что друзья Деборы хоть в
какой-то степени лояльны по отношению
ко мне, но их абсолютное молчание в такой момент углубляло молчание, царящее в
моей квартире.
- Глория, - обратился я к операторше, когда она закончила свой отчет, -
сделай мне одолжение. Позвони в "Уолдорф" и
назначь мне встречу с мистером Келли. Скажи его секретарше, что я готов
встретиться с ним сегодня вечером в половине
восьмого. Если это время его устраивает, пожалуйста, перезвони.
- Конечно, мистер Роджек, конечно, я все сделаю... И знаете что?
- Да?
- Все наши девушки передают вам свои соболезнования в вашей трагической
утрате.
- Ох, спасибо, Глория, приятно это слышать.
Не так ли было с французами, когда немцы напали на них сзади, в обход линии
Мажино, и им пришлось вылезти с
винтовками из бетонных дотов и повернуться лицом к противнику? Я был уверен, что
мне надо непрерывно разговаривать по
телефону, пока я не буду готов отсюда убраться.
Я набрал номер декана.
- Доктор Тарчман, - начал я.
- Стив, - сказал он, - страшно рад, что вы наконец-то позвонили. Я так
переживал. Более неприятную для всех нас историю
просто невозможно представить. Ах вы, бедняга.
- Да, Фредерик, это было тяжело. Мы с Деборой, как вам известно, уже
довольно давно были не слишком близки, но все
равно это было вроде землетрясения.
- Я уверен, это было просто чудовищно.
Между нами пролетел тихий ангел.
- Полагаю, на университет обрушились газетчики?
- Они как муравьи, - ответил Фредерик. - Я в самом деле убежден в том, что
они муравьи, разъедающие плоть западной
цивилизации.
Второй тихий ангел оказался к тому же паралитиком.
- Хорошо, Стивен, что вы позвонили. Я уважаю ваши мотивы.
- Да мне и самому хотелось позвонить. По телефону мне сейчас проще
разговаривать.
- Стивен, вы знаете, что я не слишком набожный человек, но сегодня утром я
пошел в церковь. Чтобы помолиться за
Дебору.
Я словно увидел, что его седая пресвитерианская совесть ведет его за руку
под утренним дождем. Он виделся с Деборой
всего лишь однажды на факультетском обеде, но она буквально очаровала его,
демонстрируя мне, что готова ради меня на
что угодно.
- Что ж, как вам известно, Дебора была набожна, - ответил я, - и, может
быть, ей дано было услышать вашу молитву.
Теперь мы оба были растеряны. Я буквально чувствовал, как ему мучительно
трудно сказать мне: "О, Господи, надеюсь,
что нет".
- Доктор Тарчман, я понимаю, что нам надо обсудить несколько практических
вопросов, и в создавшейся ситуации начать,
наверное, следует мне.
- Благодарю вас, Стивен, нам действительно надо поговорить. Знаете ли,
будет лучше, если университет сможет дать
простое объяснение, чтобы удовлетворить этих чертовых муравьев. Я боюсь, что они
начнут приставать с расспросами к
профессорам и, не дай Бог, к самым паршивым нашим студентам. Вы ведь знаете, что
за люди эти репортеры. Им только дай
покопаться в чужом белье. - Он прокашлялся. - Не хочу притворяться, Стивен, что
я очарован всем набором ваших идей, но
я, чего вы скорей всего просто не замечали, всегда пытался оказывать вам
протекцию. Мне отвратительна даже сама мысль о
том, каким вас могут изобразить в прессе. Сегодня утром мне позвонил один наш
профессор, я не буду называть его имени, и
передал, что один из его аспирантов, участвовавший в вашем семинаре по водуизму,
полагает, что - боюсь, мне придется
поставить вас об этом в известность, - полагает, что вы с Деборой практиковали
водуистские ритуалы. И уже довольно долго.
- Господи помилуй!
- Этого достаточно, чтобы у публики создалось превратное впечатление о
наших профессорах. Высокая эрудиция,
добродетель и вдруг такой бред.
- Никогда не думал, что обо мне ходят такие слухи.
- Вы, Стивен, живая легенда.
Его сухой голосок на двух последних словах чуть запнулся - дисциплина,
завистливость и порядочность были тремя
составляющими натуры моего декана. Впервые в жизни я испытывал к Фредерику нечто
вроде симпатии. Он приехал в город
несколько лет назад, откуда-то со Среднего Запада, и был назначен деканом: он не
хватал звезд с неба, но был неплохим
управляющим нашей фабрикой философских наук. Хотя ему, вероятно, порой бывало и
весьма трудно. Добрый старый
протестантский центр спятившей нации. Я услышал, как его пальцы барабанят по
крышке кафедры.
- Хорошо, Фред, что вы предлагаете?
- Первый вопрос заключается в том, в состоянии ли вы сейчас вести свой
курс. Я думаю, на него следует ответить
отрицательно. - Его голос затворил эти врата почти безупречно.
- Не знаю, - ответил я. - Мне надо недельку подумать.
- Как раз в этом и заключается главная трудность. Мы должны что-то объявить
газетчикам прямо сейчас. Масс медиа не
выносят вакуума.
- Но, Фредерик, я не могу решать сегодня.
- Да, действительно, это трудно себе представить.
- Но, кажется, я все же предпочел бы работать.
- Не знаю. Я размышлял над этим все утро. Если бы мы преподавали
органическую химию или статистику, я сказал бы:
валяйте! Работайте, чтобы забыть обо всем на свете. Но ваш лекционный курс
сугубо личного свойства. Вам приходится
расходовать на него собственное "я".
- Глупости, Фред, я не первый год преподаю.
- Не такая уж глупость. Магия, страх и смерть как основы мотивации - это не
того сорта предмет, чтобы сохранять
душевное равновесие. Думаю, что и аудитория, слушая вас, будет излишне накалена.
Вас это сломает.
- То есть вы хотите сказать, что некий ангел из попечительского совета
полагает, что я не удержусь и прихвачу на лекцию
бутылочку?
- Вы не можете отрицать того, что мы обладаем не меньшей независимостью от
попечителей, чем любой другой
университет страны. Но уж вовсе-то наплевать на них мы не можем!
- Фред, вы понимаете, какой разговор мы ведем?
- Не уверен, доводилось ли мне когда-нибудь вести подобные разговоры.
- В конце концов, - сказал я, - чем вы рискуете?
- О, все это совершенно непредсказуемо. Университет может пригасить один
скандал, другой, третий. А потом какаянибудь
мелочь - и последствия, которых никто не мог себе представить. - Он
прокашлялся. - Стив, все это представляет чисто
академический интерес. Я совершенно уверен, что вам не хочется возвращаться к
работе прямо сейчас.
- А если хочется? Фред, а что, если я буду настаивать? Как вы поступите?
- Ну, если вы будете настаивать, мне придется обратиться к президенту
совета и сказать ему, что это ваше законное право.
- И что произойдет тогда?
- Он меня не послушается. - Церковный юморок. Я услышал клекот смешков в
трубке.
- Поскольку я нахожусь на договоре, мне, боюсь, придется пойти и дальше и
подать на университет в суд.
- О, так вы не поступите, - сказал Фредерик. - Дело будет в высшей степени
неприятным.
- К чему вы ведете?
- Мне не хочется больше распространяться на эту тему. Смерть вашей жены
достаточно трагична сама по себе, чтобы не
касаться прискорбнейших... опаснейших, самых двусмысленных аспектов всего этого.
- Ради Бога!
- Стив, это самый неприятный и неприличный разговор из тех, что мне
доводилось вести на протяжении многих лет. Мы с
вами никогда не сможем его друг другу простить.
- Не сможем.
- Я его отвратительно провожу. Но давайте не уходить от реальности, от
суровой действительности. Попробуйте
посмотреть с точки зрения университета. Предположим, нам кажется, что мы сделали
все, что в наших силах, и заплатили
самую высокую цену за еще более дорогое удовольствие иметь в наших рядах
творческую личность и интеллектуала,
который внушает наиболее уважаемым нами людям вполне обоснованное чувство
тревоги. Учтите, что далеко не каждый
университет смирился бы с телепрограммой, которую вы ведете. Стив, не закончить
ли нам на том, что сегодняшний денек
одинаково паршив для нас обоих?
Молчание.
- Ладно, Фред. Чего же вы хотите?
- Возьмите отпуск до начала осеннего семестра. Мы объявим о пережитом вами
потрясении и уходе от активного
преподавания на неопределенный период. А потом посмотрим.
- Фред, так или иначе, ваша взяла.
- Вот уж нет, поверьте мне. - И затем он быстро добавил:
- Стив... - Ему хотелось выговориться как можно скорее. Его голос в первый
раз задрожал. - Стив, понимаю, что это
крайне неуместно, но я должен задать вам один вопрос. Может быть, вам и
неизвестно, но моя жена тяготеет к оккультизму.
- Вот уж не знал. - Хотя на самом деле я об этом догадывался. Мне
доводилось встречать Глэдис Тарчман этим летом в
Вермонте - красное платье, очки в серебряной оправе, белесые волосы и горбик
вдовствующей королевы на тощем теле.
- Ей нравятся некоторые ваши идеи.
- Что?
- Ну, за вычетом секса, разумеется. - Он хихикнул, мы с ним опять
беседовали. - Она, знаете ли, верит, что последняя
пища, которую человек съел перед смертью, определяет направление, в котором
удаляется его душа.
- То есть вы хотите сказать, что если вы умерли, перепившись виски, ваша
душа попадет на пшеничное поле?
- На ее взгляд, все это гораздо сложнее. Как-то перепутано с благодатью,
жребием, знамениями и тем, потребил ли ты
мясную душу или рыбью душу, и, разумеется, все это зависит от фаз луны и от
гороскопа.
- Деметра и Персефона. Ах вы, бедняга.
- Моя жена изумительная женщина, и по сравнению с ее достоинствами это не
самый тяжелый крест. Но, признаюсь вам,
она не даст мне спуску, если я у вас не спрошу. Потому что она с самыми добрыми
намерениями хочет вступить в контакт с
Деборой. Дебора произвела на нее неизгладимое впечатление - и для этого ей
необходимо узнать...
- Что съела Дебора?
- О, Господи, Стив, да. Этого требует Геката. - Теперь в его голосе был
налет непристойной веселости, как будто он был
лихим мальцом, который, замирая от предвкушения, просит взрослого парня
пересказать ему до конца пахабную шутку. - Да,
Стив, что у нее было в желудке?
И я не смог сдержаться.
- Ладно, Фред, я скажу вам.
- Пожалуйста.
- Ром. Бутылка рома, почти полностью опорожненная. - И я повесил трубку.
Через десять секунд телефон зазвонил опять. Это был Тарчман.
- Вам не стоило бросать трубку, Стивен, потому что есть еще один вопрос, -
сердито сказал он.
- Какой же?
В его голосе появилась интонация типа: "Нечего, дружок, со мной дурака
валять". Он даже облизнулся.
- Мне кажется, вам следует знать, что меня сегодня по вашему поводу
официально допрашивали.
- Полиция?
- Нет. Кое-кто поважней. В какие дела вы с Деборой ввязались, а? - И теперь
уже он бросил трубку.
И буквально в ту же секунду телефон зазвонил вновь. Пот ручьями струился по
моему телу.
- Алло, это Стив? - спросили меня едва слышным голосом.
- Он самый.
- Стивен, мне приходится говорить шепотом.
- А кто это?
- Маленькая курочка.
- Кто?
- Курочка. Овечка. Гиго!
- Гиго, как вы себя чувствуете?
- Я спятила, совершенно спятила.
- Ну и подите на...
Грех, конечно, говорить так, но я был крайне возбужден. Странное это было
возбуждение - вроде того, как если бы мы все
были гражданами страны, только что вступившей в войну.
- Ну и подите на... - сказал я еще раз.
- Нет уж, - ответила Гиго. - И на самом деле я вовсе не спятила. Но мне
приходится говорить шепотом. Блейк в соседней
комнате, и он не хочет разговаривать с вами. А мне просто необходимо.
- Что ж, говорите.
Гиго была одной из десяти самых близких подруг Деборы. Что означало, что
она была ее ближайшей подругой один месяц
в году. К тому же она была огромной, под метр восемьдесят, и весила килограммов
девяносто. У нее были роскошные
белокурые волосы, ниспадавшие до пояса или уложенные в двадцатисантиметровую
башню на голове, а голос как у
худенькой белокурой пятилетней малышки.
- Блейк думает, что меня пора опять сажать в дурдом. Я сказала ему, что
если он так со мной поступит, то я попрошу
Мино пристрелить его, а он ответил: "Твой братец Мино и ширинку-то расстегнуть
не умеет". Блейк жуткий похабник. Мне
кажется, он сошел с ума. Такого он себе раньше не позволял. И вдобавок, он
знает, что Мино весьма сексапилен. Я сама ему
об этом говорила.
- Крайне утешительно это слышать.
- Блейк думает, что я рехнулась из-за Деборы. А это не так. Я ей сказала в
прошлом году, чтобы она выбросилась из окна.
Я сказала: "Душечка, подойди к окну и выбросись, а то ты толстеешь". И Дебора в
ответ только засмеялась, знаете, на свой
манер, как свинка, хрю-хрю-хрю, и ответила: "Беттина, твое предложение
великолепно, но если ты немедленно не
заткнешься, я позову Блейка и скажу ему, что тебя опять пора упрятать в дурдом".
И она так бы и поступила. Однажды она
выполнила свою угрозу. Я сказала ей, что знаю, что она спала со своим папочкой,
и она вызвала моих родных, и через шесть
часов меня туда упрятали; в Париже, знаете ли, мы с ней жили вдвоем.
- Когда это было, Гиго?
- О, давным-давно, не помню, страшно давно. Я так и не смогла простить ей
этого. Французские психлечебницы просто
чудовищны. Я чуть не осталась там навсегда. Мне пришлось пригрозить своему
семейству, что я выйду замуж за
заведующего клиникой, маленького смешного старичка из французских евреев, от
которого несло как от Британской
энциклопедии, клянусь, именно так и несло, и только тогда они меня извлекли
оттуда. Им вовсе не хотелось, чтобы в их
компанию затесался маленький грязный французский жидок, стал бы хлебать с ними
из одной кастрюли и поучать их, как
надо охотиться на дикого кабана, вы ведь знаете французов, они всегда поучают,
не важно, разбираются в чем-то или нет.
Господи, как я ненавижу французов!
- Душечка, интересно бы знать, что вы хотите мне сообщить.
- О, многое. Но сейчас не могу. У меня лоб зачесался, а это значит, что
Блейк сейчас войдет в комнату.
- Ну, пока он не вошел.
- Да я не могу вспомнить. Хотя нет, вспомнила. Слушайте, когда я сказала
Деборе, чтобы она выбросилась из окна, она
эдак стервозно мне улыбнулась и налила стаканчик шерри, хотя нет, это была
мадера, зато стопятидесятилетней выдержки, и
сказала: "Давай-ка прикончим эту мадеру, это мадера Стива, и он всегда бесится,
когда она кончается". А потом сказала:
"Дорогуша, я не собираюсь выпрыгивать из окна, меня и без этого убьют".
- Что?
- Да. Именно это она и сказала. Она сказала, что такой у нее гороскоп.
Сказала, что смерть ее будет чудовищной, потому
что Венера вместе с Сатурном и Ураном находится в знаке Водолея. И хуже того.
Расположение всех планет для ее знака
Скорпиона очень дурное.
- Вы хотите сказать, что сегодня ночью ее убили?
- Я в этом убеждена.
- Она покончила жизнь самоубийством. Не забывайте, Гиго!
Она громко вздохнула.
- Стив, это ведь не вы ее убили? Скажите, не вы?
- Я ее не убивал.
- Стив, я так рада, что позвонила вам. А то я думала, что мне нужно
позвонить в полицию. Но Блейк сказал, что расквасит
мне нос, если я туда позвоню, и мои фотографии появятся во всех газетах. А раз
сказал, то непременно расквасит. Он
ненавидит мой поразительный нюх - однажды я учуяла на нем легчайший налет духов,
хотя он после свиданья отправился в
сауну и вернулся домой, благоухая, как березовая ветка. Но я учуяла запах духов
и даже запах рук той негритянки, которая
делала ему массаж. Как это находите?
- Феноменально.
- Стив, вы ведь меня не обманываете? Я знаю, что вы хорошо ко мне
относитесь.
- Ладно, Гиго, ну, а если б я сделал это, я бы сказал вам правду, как вы
считаете?
- Но вы же этого не сделали!
- А может и сделал. Вам ведь нравится так думать.
- О, я вполне допускаю, что она могла покончить с собой. Ее так тревожила
Деирдре, да вы знаете. Она не понимала, как
объяснить той насчет ее отца.
- Насчет Памфли?
- Откуда вам известно, что это Памфли? Мы этого не знаем и не узнаем.
- У меня никогда не было ни малейших оснований сомневаться в этом.
- Ну, знаете, посреди всего, в чем уверен или может быть уверен мужчина,
зияет здоровенная пустота. Да, дорогой Стив, я
знаю, что это не могло быть самоубийством. Дебора знала, что ее убьют. Она
никогда не ошибалась в таких вещах. Стив,
может быть, кто-то отравил ее, и этот яд дал сигнал ее мозгу броситься из окна.
Знаете, какой-нибудь новый галлюциноген
или в таком роде. Все доктора нынче с ума посходили. Круглые сутки варят всякие
варева вроде этого. А подумайте, не
могла ли ее служанка подмешать ей в ром такое снадобье?
- Листья клена падают с ясеня.
- Нет, служанка наверняка была соучастницей.
- Ангел Беттина...
- Я знаю кое-что, о чем вы и не догадываетесь. Дебора вам никогда ничего не
рассказывала. Как вы думаете, почему я
была ее лучшей подругой? Потому что начни я пересказывать, что она говорила, мне
все равно никто бы не поверил. И кроме
того, мне об этой служанке кое-что известно.
- Что же?
- Обещаете мне поверить?
- Обещаю.
- Она любовница Барнея Келли. Ну знаете, любовница того сорта, какие бывают
у мужчин в этом возрасте. Любовница с
эдакими тонкими губами, которые гуляют где угодно.
- Ну, а почему же Барней Келли был так заинтересован в делах Деборы, что
отказался от любовницы?
- Единственное, что мне известно, - присутствие служанки было частью
сделки, по которой Дебора получала от него6. ВИДЕНИЕ В ПУСТЫНЕ
Я лежал рядом, касаясь кончиком пальца ее сосков, весь проникнутый новым
для меня знанием, падающим с небес
подобно дождю, - ибо теперь я понимал, что любовь это не дар, а обет. Только
смельчак в силах хоть какое-то время жить
под ее знаком. Я подумал о Деборе и о тех ночах многие годы назад, когда я лежал
с нею, томимый любовью совсем иного
рода, но уже и тогда я кой о чем догадывался, догадывался с Деборой, догадывался
с другими, с теми, с кем случалось
переспать раз и расстаться навсегда, потому что поезда расходились в разные
стороны. Иногда в течение длившегося
несколько месяцев романа я испытывал это в какую-то единственную ночь, посреди
смертельного пьянства. Любовь всегда
оставалась любовью, и найти ее можно было с кем угодно и где угодно. Только
никак не удавалось удержать. И не удастся,
пока, друг мой, ты не будешь готов пойти за нее на смерть.
И я снова вернулся к нашим с Шерри объятиям. Силы наши были исчерпаны, а
может, и нет, ибо в некий момент мы
прикоснулись друг к другу и встретились - так птица задевает крылом гладь
вечернего озера, - и поплыли по приливной
волне, глубоко погрузившись друг в друга. Я не мог удержаться от прикосновения к
ней - разве какая-нибудь другая плоть
сулила мне когда-либо такое прощение? Я положил руку ей на талию: некий призыв
исходил от ее груди, и моя рука
повиновалась ему. Я сел в постели и потянулся к ее ступням. Пришло время
заняться пальчиками, которые так не
понравились мне поначалу грубоватыми очертаниями широкой стопы. Ее ноги,
казалось, привыкли гулять сами по себе. Я
обхватил руками ее ступню, как бы говоря: ты пойдешь со мной. И у этой ноги
хватило ума расслышать мои мысли, она
согрела мне руки, точно маленькая собачка с горячим сердцем. Я поднял голову,
окинув взглядом контуры и тени ее тела, и,
дойдя до нежного рисунка лаванды и серебра на лице, блаженно улыбнулся и
спросил:
- А не позволят ли нам немного выпить?
Она принесла бутылку, и мы не спеша выпили. Уже забыл, когда я вот так,
глоточками потягивал спиртное. Было приятно
бросить лед в стакан, налить четверть дюйма и смотреть, как виски отдает свое
золото воде. Все предметы в комнате
обступили нас точно часовые, готовые первыми оповестить о визитере с лестницы. Я
рассказывал Шерри о своей
телепрограмме - ведь именно это мы обсуждали, впервые встретившись на улице, и
теперь я развивал эту тему, а на самом
деле нам просто хотелось немного отдалить тот момент, когда мы заговорим о нас
двоих. Поначалу все это смахивало на
авангардный цирк: интервью с бородатыми козлами, последние четверть века
покуривающими марихуану, рассказы бывших
заключенных о гомосексуализме в тюрьмах, моя лекция на тему "Пикассо и его
пушка" (самодельное эссе о Пикассо как о
церемониймейстере людоедских игрищ в современной Европе - самая трудная лекция
за всю историю телевидения), беседа с
проституткой, разговор с вождем рокеров, с вожаком гарлемской банды, с домашней
хозяйкой, похудевшей за год на
восемьдесят пять фунтов, с бывшим священником, с покушавшейся на самоубийство
девицей (три шрама на запястье). Я
объяснил Шерри, что в ту пору мне хотелось проложить тропу от психоанализа к
благотворительности.
- Какой ты умный, - сказала она и легонько укусила меня за ухо. - А
помнишь, - продолжала она, оставляя у меня на ухе
жемчужинку слюны, - помнишь, что писал об этом Мак Н. Раун: "Это вакханалия
дурного вкуса, который насилует каноны
благопристойности, принятые на телевидении"? - Она рассмеялась. - Знаешь, у меня
как-то раз было с ним свидание. С Мак
Н. Рауном.
- И он изнасиловал каноны?
- О, ему претила даже мысль о том, что я могу не испытать его любви, но
здорова ли я? Тогда я ему сказала: понимаешь,
дружок, сифилис то заразен, то не заразен. Ну, и у него все упало. Пришлось
сажать его в такси.
Я засмеялся. Какая-то тень прошла, не задев нас. Бедный Мак Н. Раун. За
исключением его высокоуважаемой персоны
остальные телекритики мою программу просто игнорировали. Мы постоянно теряли
спонсоров и обзаводились все более
скверными, продюсер (да вы с ним уже знакомы) сидел на транквилизаторах, а я еще
как следует не освоился. Потом среди
гостей программы стали появляться профессионалы высокого класса: чиновники,
профессора, оптовые торговцы, мы
обсуждали книги и текущие события - мы плыли в популярность.
Я немножко порассказал Шерри обо всем, слегка коснулся прошлого (мне в
самом деле хотелось, чтобы она кое-что знала
обо мне), рассказал о своей научной карьере, я гордился тем, что решительно
порвал с политикой, отправился в
посредственный университет на Среднем Западе и за пять лет прошел стадии
доцентуры, третьего и второго профессора. А
еще через два года, вернувшись в Нью-Йорк, стал полным профессором (лекция о
Кларке Риде Пауэлле). Конечно, я не
принадлежал к гелертерской школе: какая-нибудь история тут, анекдот там - наше
настроение колебалось, точно лодки в
гавани, подпрыгивая на каждой волне.
- Давай-ка поедим, - в конце концов сказала она, вылезла из постели и
приготовила два небольших бифштекса, спагетти и
яичницу. Я накинулся на еду, лишь сейчас вспомнив, насколько я голоден, а когда
мы поели и сидели за кофе с очередной
сигаретой, настал ее черед рассказывать. Она сидела за столом в небрежно
наброшенном на плечи халатике пшеничного
цвета - мне была предоставлена широкая роба, вероятно, прежде принадлежавшая
Шаго Мартину, - и рассказывала, а я
слушал. Ее воспитывали сводные брат и сестра. В тот год, когда ее родители
погибли в автомобильной катастрофе, сводному
брату было восемнадцать, старшей сестре шестнадцать, ей четыре, а самой младшей
год. Брат пользовался уважением в
округе, потому что работал сразу в двух местах. Работал до изнеможения и
содержал семью.
- Лишь одна мелочь портила все дело, - сказала Шерри, - мой братец каждую
ночь трахал старшую сестричку. - Она
покачала головой. - Как-то раз, еще совсем крошкой, я услышала, как об этом
говорили родители. Надо заставить его
прекратить это баловство, сказали они. Когда мне исполнилось лет восемь или
десять, я поняла, что в городе известно, что
творится у нас в доме. Но почему-то никто не относился из-за этого к нам менее
уважительно. Я играла с подружками возле
их домов, а порой и они заглядывали к нам. А тем временем братец делал в городе
недурную карьеру. Нас с младшенькой он,
скорее всего, не любил. Может и ненавидел. Но он понимал, какое впечатление
производит на людей, в восемнадцать лет
играя роль добропорядочного главы семейства. На жителей городка, где чуть ли не
каждый регулярно ходил в церковь. Он
все это учитывал. К восемнадцати годам у него уже были большие челюсти и изо рта
торчала сигара.
- И кем он стал нынче?
- Шерифом. По моим последним сведениям, шерифом штата. Меня так и подмывало
послать ему мой снимочек в обнимку
с Шаго. - На мгновение показалось, что Шаго вновь возвратился в ее жизнь. -
Ладно, - продолжала она, - так или иначе, мы
делали вид, что наша фамильная тайна никому не известна и мы ничуть не
отличаемся от окружающих - ведь все горожане,
все шесть сотен человек, происходили из хороших семей. В городке такого размера,
чтобы прослыть человеком из хорошей
семьи, достаточно иметь богатого двоюродного дедушку, которого ты ни разу в
глаза не видел, и самому быть столь
богатым, чтобы суметь пристроить к дому флигель. Но, - она отхлебнула кофе, -
братец мой наконец остепенился
...Закладка в соц.сетях
