Жанр: Драма
Мальвиль
...гучие формы викинга в юбке.
Пимона, на мой взгляд, чурались меньше. Он о чем-то толковал с двумя
мужчинами, которых я принял за фермеров. Я поискал глазами Аньес. Вот и
она. Колен, передав Моргану молчаливому и изнервничавшемуся Тома, сам с
трудом сдерживал Мелюзину и все-таки ухитрялся оживленно болтать с Аньес.
В свое время мы с ним были соперниками. Он по собственному почину уступил
мне поле боя, а потом, как сказал бы Расин, "он сердца нежный пыл сложил к
ногам другой". А тут и я отдалился от Аньес, и она, имевшая двух
вздыхателей, лишилась обоих сразу. Было отчего озлобиться, будь Аньес
способна злобиться. Я видел, что она, не забывая держаться на почтительном
расстоянии от Мелюзины, весьма охотно любезничает с Коленом, а Мьетта,
пользуясь тем, что внимание матери отвлечено, ласкает ее малютку.
Удивительное дело - я не испытал и тени ревности. Волнение, которое я
почувствовал было при виде Аньес, уже улеглось.
Простившись с Марселем, я подошел к Тома и тихо сказал ему:
- Садись на Моргану.
Он посмотрел на меня, потом с испугом на Моргану.
- Ты с ума сошел! После того, что я видел!
- Ты видел цирковые трюки. Моргана - воплощенное благоразумие.
Я в двух словах объяснил ему, каких жестов не следует делать, и, так
как Малабара удерживать становилось все труднее, я принял у Колена
Мелюзину, вскочил в седло и поскакал вперед, а за мной Тома. На первом же
повороте я снова пустил Мелюзину шагом, опасаясь, что Малабар, потеряв
кобылиц из виду, перейдет на рысь. Тома тотчас пристроился возле - нога к
ноге - и молча повернул ко мне лицо, в котором не осталось и следа обычной
невозмутимости.
- Тома!
- Ну? - отозвался он, с трудом сдерживая разбиравший его гнев.
- На ближайшем повороте пустишь Моргану рысью и обгонишь нас. В пяти
километрах отсюда есть развилка, где стоит каменное распятие. Там ты меня
подождешь.
- Опять загадки, - хмуро бросил Тома, однако пяткой слегка ткнул
Моргану в бок. И она потрусила плавной рысцой.
После минутного раздумья я нагнал его.
- Тома!
- Да? - (Все так же хмуро и не глядя на меня.)
- Если заметишь что-нибудь, что тебя удивит, помни: ты на Моргане, и
не вздумай поднимать правую руку. Не то очутишься на земле.
Он ошалело уставился на меня, потом вдруг понял. Лицо его озарилось,
и, позабыв свой страх перед Морганой, он пустил ее вскачь. Сумасшедший!
Это по макадаму-то! Хоть бы по обочине!
Я придержал Мелюзину. В пятидесяти метрах позади меня Малабар ступил
на пологий спуск - сейчас не время было задавать ему слишком быстрый темп.
Я был не прочь побыть в одиночестве и поразмыслить о нашем коротеньком
визите в Ла-Рок. Всего пятнадцать километров от Мальвиля. И другой мир.
Другой уклад. Вся нижняя часть города - скала с севера не защищала - или,
во всяком случае, защищала плохо - разрушена. Три четверти населения
погибло. Ни малейших признаков общественной жизни. Марсель совершенно
прав. Голод, праздность, тирания. И вдобавок неуверенность. Оборонительные
сооружения превосходны, а крепость почти беззащитна. Оружия много, но его
не решаются раздать на руки. Самая плодородная в округе земля - но, когда
созреет урожай, справедливого распределения не жди. Несчастный, голодный,
разобщенный городок - мало же у тебя надежды выжить.
Отныне я не боялся ларокезцев. Я знал, что Фюльберу никогда не
поднять их против меня. Но я боялся за них, мне было их жаль. И в эту
минуту, мерно покачиваясь в такт рыси Мелюзины, я решил, что в ближайшие
недели и месяцы буду помогать им, чем только смогу.
Бросив случайный взгляд на поводья, я вдруг с удивлением заметил, что
на моей руке нет перстня. И тут я вспомнил сцену в конюшне. Ну и болван же
этот Арман! С таким же успехом я мог дать ему простой камень! Как будто
теперь, через два месяца после взрыва, золото хоть что-то стоит. Все это
кануло в прошлое или, если угодно, все это еще впереди. Мы вернулись к
временам куда более первобытным, чем эпоха драгоценных металлов, - к эпохе
натурального обмена. Век украшений и денег маячит гдето в далеком будущем,
нам до него не дожить, разве что нашим внукам.
Мелюзина навострила уши и сбилась с шага, в нескольких метрах впереди
на ближнем повороте посреди дороги выросла крошечная фигурка, солнце со
спины подсвечивало ее волосы. Я придержал лошадь.
- Я так и знала, что встречу тебя, - сказала Эвелина, подходя ко мне
без тени страха. Какой же она казалась маленькой и хрупкой рядом с могучей
кобылицей! - Убежала я от этой парочки. Посмотрел бы ты, как они целуются!
Будто меня здесь и нет!
Рассмеявшись, я спешился.
- Садись, поедем к ним.
Я подсадил ее в седло впереди себя - она почти не занимала места.
- Держись обеими руками за луку. Сам я тоже вскочил в седло и
протянул поводья по обе стороны ее хрупкого тела. Макушка Эвелины едва
доставала мне до подбородка.
- Прислонись ко мне.
Я пустил Мелюзину галопом и почувствовал, что Эвелина дрожит.
- Ну как?
- Мне страшно.
- Обопрись покрепче. Не напрягайся. Сиди свободнее!
- Уж больно трясет.
- Упасть ты не можешь, сама видишь, у тебя с обеих сторон барьер -
мои руки.
Я перехватил поводья, чтобы поддерживать ее крепче, и двести-триста
метров мы проехали в молчании.
- Ну а теперь как?
- Хорошо, - сказала она совсем другим, звонким голосом. - Просто
замечательно! Я суженая сеньора, и он увозит меняв свой замок.
Видно, ей все еще страшно, вот она и фантазирует. Разговаривая,
Эвелина повернула ко мне голову и дышала мне в самую шею. Немного погодя
она сказала:
- Ты должен покорить Ла-Рок и Курсежак.
- Как это покорить?
- С оружием в руках.
Это выражение, надо полагать, запало ей в память на уроках истории,
которую она проходила в минувшем учебном году в школе. В минувшем и теперь
уже последнем.
- Ну и что это изменит? - спрашиваю я.
- Ты предашь мечу Армана и кюре и станешь королем нашей страны.
Я рассмеялся.
- Ничего не скажешь - подходящая программа, Особенно мне по душе
"предать мечу" Армана и кюре.
- Значит, договорились? - спрашивает Эвелина, оборачиваясь и
торжественно глядя на меня.
- Хорошо, я подумаю.
Мелюзина заржала, ей ответил Малабар, уверенно трусивший в
тридцати-сорока метрах позади нас, и на повороте перед нами возникла
Моргана - она бесцеремонно положила морду на голову Тома, который
самозабвенно целовался с Кати.
- Какие смешные - вся троица смешная, - сказала Эвелина.
- Эмманюэль, - заговорил Тома, глядя на меня затуманенными глазами. -
Можно мне подсадить Кати в седло?
- Нет, нельзя.
- Но ты ведь подсадил Эвелину.
- Не тот вес. Не тот объем. Да и...
Я хотел сказать: "Да и наездник не тот", но воздержался - из-за Кати.
Но тут подлетел Малабар - он совсем взбесился, так что Жаке, сидевший
в повозке за кучера, уже не мог сладить с ним в одиночку; пришлось Колену
сойти и придержать его, пока Кати усаживалась рядом со своей бабкой.
Обитатели "Прудов" обрадовались, но не удивились - при выезде из Ла-Рока
Мьетта обнаружила спрятанные под мешками чемоданы и, открыв их, узнала
вещи сестры.
- Вперед, Тома, - скомандовал я. - Если мы будем поблизости, Малабара
не удержать.
Как только мы отъехали на порядочное расстояние, я пустил лошадь
шагом.
- Эмманюэль, - обратился ко мне Тома, задыхаясь, как после долгого
бега. - Кати хочет, чтобы ты нас завтра же обвенчал.
Я поглядел на него. Никогда еще я не видел его таким красавцем.
Греческая статуя, внутри которой он себя замуровал, вдруг ожила. Из его
глаз, ноздрей, полуоткрытых губ рвался огонь жизни. Я недоверчиво
повторил:
- Кати хочет, чтобы я вас обвенчал?
- Да.
- А ты? Он тупо посмотрел на меня.
- Разумеется, и я тоже.
- Не так уж разумеется. Помимо всего, ты атеист.
- Ну, если подходить к вопросу с этой стороны, то ведь и ты не
настоящий священник, - кислым тоном ответил он.
- А вот и заблуждаешься, - живо возразил я: - Фюльбер - тот
действительно не настоящий священник, потому что он лжец. А я совсем
другое дело. Я не самозванец. Меня избрала верующая паства, следовательно,
я посвящен в сан самым законным образом, я, так сказать, продукт ее веры.
Вот почему я вполне серьезно отношусь к обрядам, которые мне предстоит
отправлять.
Тома растерянно поглядел на меня.
- Но ведь ты сам, - сказал он немного погодя, - ты сам неверующий.
- По-моему, мы еще не обсуждали моя религиозные убеждения, - сухо
возразил я. - Но вопрос о том, верю я или нет, не имеет никакого отношения
к моим полномочиям, вполне законным.
Воцарилось молчание, потом он заговорил, и голос его дрогнул:
- Значит, ты откажешься венчать нас, потому что я атеист?
- Да нет же, нет, - возразил я. - Раз ты хочешь вступить в брак, тем
самым твой брак уже узаконен. Ваше с Кати желание вступить в брак
скрепляет ваш союз. Поэтому не волнуйся, - продолжал я, немного помолчав.
- Я вас повенчаю. Хоть это и глупо, но повенчаю.
Он поглядел на меня с возмущением:
- Глупо?
- Еще бы! Ты женишься только потому, что Кати, придерживаясь прежних
представлений, во что бы то ни стало хочет идти под венец, даже если не
намерена хранить тебе верность.
Он вздрогнул и так натянул уздечку, что Моргана остановилась как
вкопанная, а за ней и Мелюзина.
- Хотел бы я знать, с чего ты это взял?
- Да ни с чего. Просто высказал предположение.
Я слегка ударил пяткой лошадь. Тома повторил мой маневр.
- Выходит, по-твоему, я делаю глупость, потому что она будет меня
обманывать? - спросил Тома не столько с иронией, сколько с опаской.
- Делаешь глупость со всех точек зрения. Ты же знаешь, как я на это
смотрю: в общине, где на шестерых мужчин всего две женщины, моногамия
невозможна.
Опять воцарилось молчание.
- Я ее люблю, - сказал Тома.
Не держи я уздечку, я воздел бы руки к небу.
- Но я тоже ее люблю! И Мейсонье тоже! И Колен! И Пейсу полюбит - как
только увидит!
- Я люблю ее совсем иначе, - заявил Тома.
- Ты ошибаешься - ничуть не иначе! Особенно если вспомнить, что ты
познакомился с ней ровно два часа назад.
Я ждал ответа, но на сей раз этот великий спорщик не пожелал вступать
в спор.
- Короче, - надменно проговорил он. - Повенчаешь ты нас или нет?
- Повенчаю.
Он сухо поблагодарил меня и замкнулся в своей раковине. Я взглянул на
него. Говорить ему не хотелось. Больше всего ему хотелось остаться одному
и думать о своей Кати, поскольку из-за Малабара он не мог быть рядом с
ней. Лицо его было озарено каким-то сиянием, которое он излучал каждой
своей клеточкой. Этот свет, идущий из самых глубин его естества,
взволновал меня. Я завидовал моему юному другу, но мне было его немного
жаль. Мало он, как видно, знал женщин, если девушка, подобная Кати,
произвела на него такое впечатление. Но не будем портить ему этих
счастливых минут. Ему еще придется, и очень скоро, хлебнуть горя. Я пустил
Мелюзину вскачь и под предлогом того, что хочу проскакать галопом по
обочине, обогнал Тома. Он поскакал за мной.
И потом не меньше часа был слышен только глухой топот лошадиных копыт
о землю, а позади, то дальше, то ближе, сухое цоканье подков Малабара по
макадаму да грохот колес.
Почему мое сердце так безумно бьется каждый раз, когда я вижу
Мальвиль? В пятистах метрах от въездной башни, расплывшись в улыбке, стоит
Пейсу с ружьем на плече.
- Что ты здесь делаешь? Что случилось?
- Добрые новости, - отвечает он, улыбаясь еще шире. И с торжеством
добавляет: - На Рюне взошли хлеба!
Глава XIII
И правда - взошли. Я наскоро проглотил кусок ветчины - Мену, отрезая
мне его, недовольно ворчала, потому что я отдал свою долю Марселю, - и
Пейсу, размашисто шагая, повел Колена, Жаке, меня и, конечно же, Эвелину,
которая ходила за мной по пятам, на рюнское поле. За плечами у нас висели
ружья: пусть мы больше не боялись ларокезцев - это еще не значит, что
можно отменять меры предосторожности.
Издали, пока мы спускались по каменистой старице, виднелась одна лишь
вспаханная земля. Добрая, черная земля, уже не похожая на ту мертвую
порошкообразную пыль, какой она была до дождя. Только подойдя совсем
близко, мы разглядели ростки. Какие же они крохотные! Всего несколько
миллиметров. Но при виде этих маленьких нежно-зеленых стрелочек,
проклюнувшихся из земли, хотелось плакать от счастья! Правда, мы немало
потрудились на этом поле, да и навоза не пожалели, но ведь дождь прошел
всего четверо суток назад, солнце светит только три дня, и вот за это
короткое время семена ожили, проросли, как же тут не подивиться мощи
произрастания! Тыльной стороной ладони я пощупал землю. Она была теплая,
как человеческое тело. Мне даже казалось, будто под моей рукой в ней
пульсирует живая кровь.
- Теперь ей все нипочем, - с ликующим видом сказал Пейсу.
"Ей" - это он то ли о земле, то ли о рюнской ниве. А может, и о
будущей жатве.
- Хм, взошли-то они взошли, это верно, да только надо, чтобы они еще
заколосились... - возразил Колен.
- Заколосятся недели через две, - уверенно заявил Пейсу.
- Допустим, но не забудь, нынче все припозднилось. Успеет ли налиться
зерно?
Для Пейсу эти слова прозвучали прямым кощунством.
- Пустое мелешь, Колен, - сурово одернул его он. - Коли хлеба так
быстро взошли, стало быть, наверстают свое.
- Так-то оно так, да кабы только... - начал Жаке.
Пейсу повернул к нему круглую физиономию, черты его стали непривычно
жесткими, так его взбесило это замечание.
- Чего "кабы только"?
- Кабы солнце еще погрело, - отважно закончил наш "серв".
- И дождь попоил, - добавил Колен.
Возмущенный таким скептицизмом, Пейсу пожал широкими плечами.
- Да неужто после всего, чего мы натерпелись, не перепадет нам
малость солнца и дождя? - И, задрав кверху свою грубо обтесанную башку,
Пейсу уставился на небо, точно призывая его в свидетели предельной
скромности своих требований.
Стоя с друзьями у рюнской нивы, держа руку Эвелины в своей руке, я
испытывал то же самое чувство, смутное, но могучее чувство благодарности,
какое испытал тогда, когда хлынул дождь. Мне могут заметить, что
благодарность моя как бы молчаливо признает присутствие во вселенной некой
благодетельной силы. Пусть так, согласен, но понятие о ней у меня весьма
расплывчатое. Скажем, не бойся я показаться смешным, я с радостью
преклонил бы колена у рюнской нивы и сказал: "Спасибо тебе, теплая земля!
И тебе, жаркое солнце! И вам, зеленые ростки!" Отсюда - всего лишь шаг до
того, чтобы, подобно древним, олицетворить землю и ростки в образах
прекрасных обнаженных дев. Боюсь, для мальвильского аббата я не слишком-то
ортодоксален.
Вслед за нами все обитатели Мальвиля поочередно ходили к Рюне
полюбоваться ростками - даже Тома с Кати, рука об руку. Мы старались не
попадаться на пути этой парочки - они могли наткнуться на человека и все
равно его не заметить. С тех пор как мы приехали, Тома знакомил Кати с
Мальвилем, длилось это долго - замок велик, темных закоулков в нем хоть
отбавляй, а причин задерживаться там еще больше.
После полудня я расседлывал в конюшне Малабара, и при мне, конечно,
находилась Эвелина. Девочка оперлась на перегородку, прямые светлые волосы
падали ей на лоб, голубые глаза глубоко ввалились, она казалась совсем
тощенькой и изможденной, ее мучил горловой кашель. Это беспокоило меня, а
Кати, на мгновение спустившаяся с небес на землю, успела шепнуть мне, что
кашель предвещает приступ астмы.
Вдруг появился Тома, раскрасневшийся, торопливый.
- Что за чудеса! - удивился я. - Ты один, без Кати?
- Как видишь, - неловко ответил он. И умолк. Я вышел из конюшни
отнести седло в седельный чулан. Тома молча поплелся за мной. Так, так,
дипломатическое поручение. И поручение щекотливое, раз он пришел один.
Дело ясное - прислала его сюда Кати.
Закрыв дверь стойла, я прислонился к ней спиной и, сунув руки в
карманы, стал рассматривать носки своих сапог.
- Речь идет о комнате, - наконец произнес Тома упавшим голосом.
- О комнате? - переспросил я. - О какой комнате?
- О комнате для нас с Кати, когда мы поженимся.
- Хочешь, чтобы я отдал тебе свою? - спросил я кисло-сладким тоном.
- Да что ты! - возмутился Тома. - Никто не собирается тебя выселять.
- Тогда комнату Мьетты?
- Нет, нет, Мьетте нужна ее комната. Спасибо, что хоть об этом не
забыл. Но по его тону я догадался, что он уже далек от Мьетты. Да и от
меня в каком-то смысле тоже. Как он изменился, наш Тома! Мне и радостно, и
грустно, и завидно. Я глядел на него. Он был сам не свой от волнения.
Ладно, хватит его дразнить.
- Если я правильно тебя понял, - улыбнулся я, и его лицо тотчас
озарилось, - ты хотел бы получить комнату на третьем этаже рядом с моей.
Верной.
- Да.
- И ты хотел бы через меня передать нашим друзьям: выматывайтесь,
мол, оттуда и переселяйтесь на постоянное жительство на третий этаж во
въездную башню.
Он кашлянул.
- Это верно, только я бы не стал говорить "выматывайтесь".
Я посмеялся этой невинной хитрости.
- Ладно. Погляжу, что можно сделать. Твоя миссия окончена? -
добродушно спросил я. - Ни о чем больше просить не будешь?
- Нет.
- А почему с тобой не пришла Кати?
- Она перед тобой робеет. Говорит, ты с ней очень холоден.
- Холоден?
- Да.
- Не могу же я рассыпаться в любезностях перед твоей будущей
супругой. Раз уж речь идет о супружестве.
- О, я не ревнив, - усмехнулся Тома.
Нет, вы только поглядите, как он уверен в себе, этот юный петушок!
- Ладно, беги. Что-нибудь придумаем.
Он и в самом деле убежал, а в моей руке, уж не знаю, как и когда,
снова очутилась маленькая теплая рука.
- Как ты думаешь, - спросила Эвелина, поднимая ко мне взволнованное
лицо. - У меня тоже когданибудь вырастут большие груди? Как у Кати? Или
как у Мьетты - у нее они еще больше, чем у Кати.
- Не беспокойся, Эвелина, вырастут.
- Правда? Ведь я такая худая, - с отчаянием сказала она, прикладывая
мою левую руку к своей груди. - Потрогай, я плоская, совсем как мальчишка.
- Это неважно, худая ты или толстая, все равно они вырастут.
- Наверняка?
- Ну, конечно.
- Как хорошо, - сказала она со вздохом, который перешел в приступ
кашля.
В эту минуту кто-то осторожно ударил в колокол въездной башни. Я
вздрогнул. В мгновение ока я очутился у двери и чуть-чуть приоткрыл
глазок. Это оказался Арман с ружьем через плечо, на одном из ларокезских
меринов, вид у него был хмурый.
- А-а, это ты, Арман, - приветливо сказал я. - Придется тебе немного
подождать, пойду принесу ключ.
И я закрыл глазок. Ключ, разумеется, торчал в замке, но я хотел
выиграть время. Я быстро отошел на несколько шагов и сказал Эвелине:
- Беги в дом, скажешь Мену, чтобы она принесла во въездную башню
бутылку вина и стакан.
- Арман хочет меня увезти? - спросила Эвелина, побледнев и
закашлявшись.
- Да нет же. И вообще не беспокойся. Если он захочет тебя увезти, мы
его в два счета "предадим мечу".
Я рассмеялся, она засмеялась мне в ответ тоненьким смехом и зашлась в
кашле.
- Вот что, скажи Кати и Тома, чтобы они не показывались. И сама
побудь с ними.
Она ушла, а я заглянул на склад, расположенный в первом этаже
донжона. Здесь собрались все, кроме Тома, и разбирали имущество Колена,
привезенное из Ла-Рока.
- К нам пожаловал гость - Арман. Пусть Пейсу и Мейсонье придут во
въездную башню с ружьями. Просто так, на всякий случай-он нам не опасен.
- Хотелось бы мне потолковать с этой скотиной, - заявил Колен.
- Нет, ни тебе, ни Жаке, ни Тома этого делать не следует, и ты сам
знаешь почему.
Колен прыснул. Приятно было видеть его в таком веселом настроении.
Коротенькая беседа с Аньес Пимон явно пошла ему на пользу.
Когда я проходил через внутренний двор, навстречу мне из маленького
замка пулей вылетел Тома.
- Я с тобой.
- То есть как это со мной? - сухо спросил я. - Я же нарочно просил
передать тебе, чтобы ты не показывался.
- Если не ошибаюсь, речь идет все-таки о моей жене, - ответил он,
сверкая глазами.
Я понял, что мне его не убедить.
- Хорошо, пойдем, но при одном условии - будешь молчать.
- Ладно.
- Что бы я ни говорил, молчи.
- Я же сказал - ладно.
Я поспешил к воротам. Но прежде чем их отпереть, я повертел ключ в
замке. Вот и Арман. Я пожал ему руку, у него на мизинце красовался мой
перстень. Да, да, вот он, Арман: водянистые глаза, белесые ресницы,
приплюснутый нос, прыщи, полувоенная форма. А рядом с ним мой красавец
Фараон. Бедняга, я потрепал его по холке, поговорил с ним. Недаром я
назвал его беднягой - как не пожалеть коня, когда наездник уже успел
истерзать ему весь рот. Несмотря на строжайшую экономию, соблюдаемую в
Мальвиле, я нашел в кармане кусок сахара, и мерин сразу схватил его своими
добрыми губами. Тут появились Момо и Мену со стаканами и бутылками. Я
попросил Момо заняться Фараоном, разнуздать его и насыпать полное ведро
овса. В ответ на такую расточительность Мену грозно заворчала.
И вот мы уселись в кухне въездной башни, где к нам присоединились
Мейсонье и Пейсу, добродушные, но при оружии. Когда в руке Армана очутился
полный стакан, я, видя замешательство нашего гостя - не из-за стакана
конечно, а из-за того, что ему предстояло нам сказать, - сам перешел в
наступление, решив действовать напрямик.
- Очень рад тебя видеть, Арман, - начал я, чокаясь с ним. Я
намеревался только пригубить, в это время дня я никогда не пью, но я знал,
что Момо с удовольствием долакает оставшееся вино. - Я как раз собирался
послать к вам гонца, чтобы успокоить Марселя. Бедняга Марсель, воображаю,
в какой он тревоге.
- Значит, они у вас? - спросил Арман, колеблясь между вопросительной
и обвинительной интонацией.
- Конечно, а где же им еще быть? Разыграли все как по нотам. Мы
обнаружили их на развилке Ригуди. Стоят и чемоданы в руке держат. Старшая
мне и говорит: "Хочу, мол, погостить две недельки у бабушки". Поставь себя
на мое место: у меня просто не хватило духу их отослать.
- Они не имели права, - огрызнулся Арман.
Самое время одернуть его, сохраняя при этом вполне добродушный тон. Я
воздел руки к небу.
- Не имели права? Как это не имели права? Ну и хватил ты, Арман! Не
имели права две недели погостить у родной бабушки?
Тома, Мейсонье, Пейсу и Мену уставились на Армана с молчаливым
укором. Я тоже глядел на него. За нас - семья. На нашей стороне -
священные узы родства!
Желая скрыть замешательство, Арман уткнул свой приплюснутый нос в
стакан и высосал вино до дна.
- Еще стаканчик, Арман?
- Не откажусь. Мену заворчала, однако налила.
Я чокнулся с Арманом, но пить не стал.
- В чем они и впрямь виноваты, - рассудительно продолжал я
беспристрастным тоном, - так это что они не спросили разрешения у Марселя.
- И у Фюльбера, - добавил Арман, опорожнивший до половины и второй
стакан.
Но я не намерен был делать ему такую уступку.
- У Марселя, а тот сообщил бы Фюльберу.
Не настолько Арман был глуп, чтобы не уловить оттенка. Но рассуждать
о ларокезских указах в Мальвиле он не решился. Одним глотком осушив
стукан, он поставил его на стол. Тщетны были бы все старания Момо - на
донышке не осталось ни капли.
- Ну а дальше что? - спросил Аркан.
- А то, что через две недели мы отвезем их в Ла-Рок, - сказал я
вставая. - Передай это от меня Марселю.
Я не решался взглянуть в тот угол, где сидел Тома, Арман покосился на
бутылку, но, коль скоро я не выразил намерения предложить ему третий
стакан, он встал и, не сказав ни слова, даже не поблагодарив, выбрался из
кухни. Думаю, просто от неловкости: когда люди его не боялись, он не знал,
как себя с ними держать.
Момо взнуздывал счастливого Фараона. Ведро у его ног было пусто -
вылизано подчистую, до последнего зернышка. И всадник, и конь пустились
восвояси, обоих хорошо угостили, но благодарность испытывал только конь.
Он-то не забудет Мальвиль.
- До свидания, Арман.
- До свидания, - буркнул всадник.
Я не сразу захлопнул за ним ворота. Я смотрел ему вслед. Мне
хотелось, чтобы он отъехал подальше и не услышал бушеваний Тома. Не спеша
закрыл створки ворот, задвинул щеколду, повернул в замке громадный ключ.
Взрыв оказался еще сильнее, чем я ожидал.
- Как понять эту гнусность? - кричал Тома, наступая на меня и глядя
прямо мне в лицо выкаченными от ярости глазами.
Я выпрямился, молча взглянул на него и, круто повернувшись, зашагал к
подъемному мосту. Я слышал, как за моей спиной Пейсу выговаривал ему:
- Не много же толку от твоей учености, парень, раз ты такой болван.
Ты что, вправду поверил, что Эмманюэль отдаст девчонок? Плохо же ты его
знаешь!
- Но тогда, - орал Тома (потому что он именно орал), - к чему все эти
выкрутасы?
- А ты спроси у него самого, может, он тебе и объяснит, - резко
оборвал его Мейсонье.
Я услышал за собой чьи-то быстрые шаги. Это был Тома. Он зашагал
рядом со мной. Разумеется, я его не замечал. Глядел на мост. Шел все так
же быстро, руки в карманы, подбородок кверху.
- Прости меня, - проговорил он беззвучно.
- Плевал я на твои извинения, мы не в гостиной. Начало мало
обнадеживающее. Но ему ничего не оставалось, как стоять на своем.
- Пейсу говорит, что ты не отдашь девочек.
- Пейсу ошибается. Завтра я вас обвенчаю, а через две недели отошлю
Кати в Ла-Рок - пусть Фюльбер с ней позабавится.
Эта шуточка сомнительного вкуса неизвестно почему его успокоила.
- Но к чему же тогда вся эта комедия? - спросил он жалобным тоном
...Закладка в соц.сетях
