Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... сильного определения, если бы из твоих слов
нельзя было заключить, что благодаря твоему знанью законов и присутствию
духа она окончилась еще сравнительно благополучно, ибо могло быть и хуже.
- А бесчестному этому рабу ты никаких определений не подыскиваешь?
- Он бесчестный раб. Так как речь сейчас идет о его поведенье, то
определение "очень печальное" относилось, конечно, в первую очередь к
нему. И надо же, чтобы эта беда поразила меня не в какой-нибудь другой, а
непременно в сегодняшний вечер - в вечер прекрасного дня моего
производства в единственные друзья, когда я возвращаюсь домой, чтобы
отметить милость и любовь фараона небольшим торжеством, на которое вот-вот
съедутся гости. Признай, что это жестоко!
- Петепра! Есть ли у тебя сердце?
- Почему ты об этом спрашиваешь?
- Потому что в этот несказанный час ты можешь говорить о своем новом
придворном званье и о том, как ты отпразднуешь его полученье.
- Но ведь я же сделал это только для того, чтобы резче противопоставить
несказанность часа приятности дня и тем самым подчеркнуть эту
несказанность. Такова уж, видно, природа несказанного, что о нем самом
нельзя говорить, и, чтобы его выразить, нужно говорить о другом.
- Нет, Петепра, у тебя нет сердца.
- Вот что я тебе скажу, моя дорогая, есть обстоятельства, в которых
известную бессердечность впору прямо-таки приветствовать - и ради
затронутого лица, и ради самих обстоятельств, справиться с которыми куда
легче, наверно, без особого сердечного пыла. Как же сейчас поступить в
этом очень печальном, в этом ужасном деле, обезобразившем день моего
почета? Дело это нужно без промедленья уладить и прекратить, ибо,
во-первых, я прекрасно понимаю, что ты не поднимешься с этого вообще-то
невозможного места, не получив должного удовлетворения за такую
невыразимую неприятность. А во-вторых, со всем этим нужно покончить до
приезда моих гостей, которые уже очень скоро прибудут. Следовательно, я
должен сейчас же устроить домашний суд, и суд мой, хвала Сокрытому, может
быть скорым, ибо только твое слово, моя подруга, тут что-то значит, а
всякое другое вообще не имеет веса, благодаря чему приговор последует
тотчас. Где Озарсиф?
- На псарне.
- Так я и думал. Привести его ко мне. Позвать на суд священных
родителей с верхнего этажа, даже если они уже спят! Всей дворне собраться
перед Высоким Креслом, установив его здесь, где сидит госпожа, чтобы она
поднялась лишь после того, как я совершу суд!
Эти распоряжения были поспешно выполнены; единственным затруднением
оказался первоначальный отказ единоутробных родителей Гуия и Туий явиться,
куда их звали. Они были уведомлены о переполохе в доме нежной своей
прислугой: своими вытянутыми трубочкой губами стеблерукие девочки донесли
им о событиях, подобных которым эти старики, как и их искупительный сын,
царедворец света, издавна втайне ждали; и вот теперь они испугались и не
хотели идти, чуя в расследовании этого дела предвосхищенье суда перед
подземным царем и зная, что оба они слишком слабы умом, чтобы привести в
свое оправданье какие-то доводы, кроме слов "намеренья у нас были самые
добрые". Поэтому они передали, что они близки к смерти и уже не в силах
присутствовать на домашнем суде. Но их сын, господин дома, разгневался,
топнул даже ногой и потребовал, чтобы они приволоклись в любом состоянье;
ибо если они собираются испустить дух, то место, где, требуя правосудия,
сидит и плачет невестка их Мут, как раз и подходит для этого.
Вот они и приковыляли к воротам, опираясь на приставленных к ним
девочек, - с дрожащей серебряной бородкой, со страшно трясущейся головой,
старый Гуий; с унылой улыбкой, то влево, то вправо, как будто она чего-то
искала, поднимая слепые щелки своего белого, большого лица, старая Туий, -
приковыляли и стали во зле судейского кресла сына, где они сначала, в
великом волненье, упорно бормотали: "Намеренья у нас были самые добрые", -
а потом успокоились. Мут, госпожа, сидела со своим залогом и знаком возле
изножья кресла, за которым помахивал опахалом одетый в красное мавр, а
рядом с ним стояли рабы-светоносцы. Но и двор тоже был освещен факелами,
ибо там собралась вся челядь, которую не отпустили из дому на праздничный
вечер; к ступеням, в колодках, подвели Иосифа, а с ним вцепившегося в его
набедренник Зе'энх-Уэн-нофре и так далее; в твердой надежде, что час его
радости станет еще прекраснее, к ступеням важно проследовал и Дуду;
карлики стали по обе стороны от преступника.
Тонким своим голосом Петепра произнес чеканно и быстро:
- Начинается суд, но мы торопимся. Я призываю тебя, ибисоголовый бог,
который написал закон людей, тебя, белая обезьяна с весами, а также тебя,
владычица Ма'ат, украшенная страусовыми перьями заступница правды. Жертвы,
которыми мы как просители обязаны вас почтить, будут принесены вам
позднее, я за это ручаюсь, они за нами. А сейчас время не терпит. Я начну
суд над этим домом, ибо это мой дом, и начну его так.
Сказав это с поднятыми руками, он уселся удобнее, оперся на локоть и,
поглаживая маленькой рукой подлокотник, продолжил:
- Невзирая на прочные заслоны, которыми этот дом отгородился от зла,
несмотря на непроницаемость его отворотных изречений и добрых правил, беда
ухитрилась проникнуть в него и на время разрушить прекрасные чары мира и
нежной бережности, во власти которых он находился. Этот случай следует
назвать очень печальным и даже ужасным, тем более что такая беда дала себя
знать как раз в тот день, когда милость и любовь фараона соблаговолили
украсить меня великолепным званием Единственного Друга и когда,
следовательно, я должен был бы видеть сплошную учтивость и благотворное
доброжелательство, но никак не ужас пошатнувшегося порядка. Ну, что ж!
Давно уже проникшая сквозь преграду беда тайно подтачивала прекрасный
уклад дома, чтобы он рухнул и сбылась угроза древних писаний, что богатые
станут бедными, бедные богатыми, а храмы придут в запустенье. Давно уже,
повторяю, украдкой вгрызалось в устои моего дома зло, скрытое от
большинства, но не укрывшееся от глаз господина, который дому одновременно
и мать и отец, ибо взгляд его подобен лучу, что оплодотворяет корову, а
дыхание его слова подобно ветру, что в знак божественной своей
плодовитости переносит пыльцу от дерева к дереву. И так как всякое
становленье и процветанье вытекает из лона его присутствия, как мед из
сотов, из-под его надзора не выходит ничто, и даже то, чего большинство не
видит, перед его взглядом как на ладони. Запомните это по случаю
сегодняшней незадачи! Ибо мне отлично известна сопутствующая моему имени
молва, будто я не знаю никаких дел на свете, кроме как есть и пить. Но это
вздорная болтовня. Я все знаю, так и запомните; и если эта незадача, над
которой я сейчас вершу суд, заново усилит ваш страх перед господином и его
всевидящим оком, то о ней можно будет сказать, что при всей своей
прискорбности она имела и свою хорошую сторону.
Он поднес к носу малахитовый пузырек с благовониями, который носил
поверх воротника на цепочке, и, освежившись, продолжил:
- Итак, мне были известны пути, которыми следовало проникшее в этот дом
зло. Но не укрылись от меня и пути тех, кто поощрял его с надменным
коварством, прокладывая ему путь из зависти и ненависти, - и не только
поощрял, но даже предательски открыл ему лазейку, чтобы оно пробралось в
дом через заслон добрых правил. Эти предатели стоят перед моим креслом в
карличьем облике моего бывшего смотрителя ларей и нарядов, именуемого
Дуду. Он сам вынужден был признаться мне во всех кознях, которыми он
впустил в дом это жадное зло и прокладывал ему путь. Вынесем же ему
приговор! Я не стану наказывать его лишением силы, которую солнечному
владыке заблагорассудилось соединить с его ублюдочной внешностью, - ее я
не хочу трогать. Пусть этому изменнику отрежут язык.
- Пол-языка, - поправился он, брезгливо отмахиваясь, так как Дуду
жалобно завопил. - Но поскольку, - прибавил он, - я привык, чтобы мои
наряды и драгоценные камни находились на попечении карлика, а мои привычки
отнюдь не должны страдать из-за этого недоразумения, то я назначаю писцом
одежной другого карлика моего дома, Зе-энх-Уэн-нофре-Нетерухотпе-эмпер
-Амуна - пусть он отныне смотрит за моими ларями!
Маленький Боголюб, с заплаканным из-за Иосифа, красным, как киноварь,
носиком на сморщенном личике, подпрыгнул в знак радости. Но Мут, госпожа,
повернула голову к Высокому Креслу и прошептала сквозь зубы:
- Что это за приговоры, супруг мой? Они же затрагивают дело только с
самого краю и совершенно несущественны! Что можно подумать о твоем
правосудии и как мне подняться с этого места, если ты судишь подобным
образом?
- Терпенье, - ответил он так же тихо, наклонившись к ней с кресла. -
Каждый получит по заслугам и расплатится за свою вину. Сиди спокойно!
Скоро ты сможешь подняться, и довольна ты будешь так, словно судила сама.
Ведь я сужу вместо тебя, моя дорогая, только без излишнего сердечного
пыла, - будь этому рада! Ибо если бы, при своем неистовстве, приговор
вынесло сердце, оно было бы обречено на вечное раскаянье.
Тихо сказав ей это, он выпрямился и снова повысил голос:
- Соберись с духом, Озарсиф, бывший мой управляющий, ибо я перехожу к
тебе и сейчас ты услышишь свой приговор, которого, наверно, уже давно со
страхом ждешь, - я нарочно продлил время твоего ожиданья, чтобы больнее
тебя наказать. Я собираюсь обойтись с тобой строго и подвергнуть тебя
жестокому наказанью, - помимо того, которое уготовано тебе в собственной
твоей душе, ибо отныне тебя преследуют по пятам три зверя, носящих
безобразные имена. Зовут их, насколько я помню, одного "Стыд", другого
"Вина", а третье - "Глумливый Смех". Это, конечно, они заставляют тебя
стоять перед моим креслом с опущенной головой и потупив глаза, что я уже
давно вижу, ибо за все время мучительного ожиданья, тебе навязанного, я ни
разу не выпустил тебя из поля моего тайного зренья. Ты стоишь в колодках с
низко опущенной головой и молчишь, да и как тебе не молчать, если твои
оправданья никому не нужны и свидетельствует против тебя госпожа, одного
непререкаемого слова которой было бы уже достаточно, чтобы решить дело, а
кроме того, неопровержимым языком вещей тебя уличает знак твоего платья,
доказывающий, что ты, вконец обнаглев, посягнул на госпожу, а когда она
захотела призвать тебя к ответу, вынужден был оставить свою одежду в ее
руке. Я спрашиваю тебя: какой тебе смысл говорить что-либо в свою защиту
наперекор слову госпожи и однозначному показанью вещей?
Иосиф молчал и опустил голову еще ниже.
- Конечно, нет смысла, - ответил вместо него Петепра. - Ты должен
онеметь, как ягненок, который немеет, когда его стригут, - ничего другого
тебе сегодня не остается, хотя вообще-то ты говоришь куда как ловко и
складно. Благодари, однако, бога своего племени, этого Баала или Адона,
равносильного, по-видимому, заходящему солнцу, за то, что он уберег тебя в
твоей наглости и, не дав твоему мятежу достигнуть вершины, вытолкнул тебя
из твоего платья, - благодари, повторяю, его, ибо иначе тебя сейчас
бросили бы на съедение крокодилу или твоим уделом была бы медленная смерть
на костре, если не под стержнем, на котором вращается дверь. О таких
наказаниях, конечно, не может быть и речи: поскольку от худшего ты
уберегся, я не вправе их применять. Но не думай, что я не намерен обойтись
с тобой строго, и услышь после умышленно продленного ожиданья мой
приговор! Я брошу тебя в темницу, где томятся узники царя и которая
находится в островной крепости Цави-Ра, посреди реки; ибо отныне ты
принадлежишь не мне, а фараону и становишься царским рабом. Я отдам тебя
под надзор начальника темницы, человека, с которым шутки плохи и которого
ты, пожалуй, не так-то скоро подкупишь мнимой своей благотворностью, так
что поначалу, во всяком случае, тебе будет там очень несладко. Впрочем, в
сопроводительном письме я дам этому чиновнику кое-какие особые указания,
соответствующим образом тебя описав. В это место искупленья, где никто не
смеется, тебя доставят завтра утром на корабле, и больше ты не увидишь
моего лица, после того как в теченье многих приятных лет тебе было
дозволено находиться рядом со мной, наполнять мне кубок и читать мне
хороших авторов. Это, наверно, причинит тебе боль, и я не удивился бы,
если бы твои низко опущенные глаза оказались сейчас полны слез. Но как бы
то ни было, завтра тебя доставят в это очень суровое место. А на псарню
тебе незачем возвращаться. Это наказанье ты уже отбыл, и ночь там пускай
лучше проведет Дуду, которому завтра укоротят язык. Ты же можешь спать,
как обычно, в Особом Покое Доверия, каковой, однако, на эту ночь получит
наименование "Особый Покой Заключения". Далее, поскольку на тебе колодки,
то справедливость требует, чтобы на Дуду надели такие же, если, конечно,
найдутся вторые. А если в доме только одни, то пускай их носит Дуду.
Таково мое слово. Домашний суд окончен. Всем отправиться на свои места для
приема гостей!
Никто не удивится, если мы скажем, что по оглашении такого приговора
все, кто был во дворе, пали на лицо свое и подняли руки, выкликая имя
своего кроткого и мудрого повелителя. Иосиф тоже благодарно пал наземь,
даже Гуий и Туий, поддерживаемые девочками-служанками, почтили сына земным
поклоном, а если вы спросите о Мут-эм-энет, госпоже, то она тоже не
составила исключенья: она склонилась над изножьем судейского кресла и
спрятала лоб на ногах своего супруга.
- Не за что, подруга моя, - сказал он, - благодарить. Я рад, если мне
удалось угодить тебе этой расправой и оказать тебе услугу своим
могуществом! А теперь мы можем отправиться в палату приемов, чтобы
отпраздновать день моего почета. Ибо, благоразумно высидев днем дома, ты
сберегла силы для вечера.
Вот как спустился Иосиф в темницу и яму во второй раз. А как он снова
поднялся из этой дыры к вышней жизни, о том пусть поведают дальнейшие
песни.
Томас Манн.
Иосиф-кормилец (Иосиф и его братья, книга 4)
-----------------------------------------------------------------------
Пер. с нем. - С.Апт. М., "Правда", 1991.
OCR & spellcheck by HarryFan, 25 July 2001
-----------------------------------------------------------------------
ПРОЛОГ В ВЫСШИХ СФЕРАХ
Как обычно в подобных случаях, в высших сферах царило тогда лукавое
удовлетворение, сдержанное злорадство, сквозившее при встречах во взглядах
из-под скромно опущенных ресниц и в уголках губ. Вот и опять переполнилась
чаша долготерпенья, настал черед справедливости, и вопреки Собственному
Желанью, наперекор Своему же замыслу, пришлось под натиском царства
строгости (дай волю этому царству, и мира, пожалуй, вообще не стало бы,
хотя и на чересчур мягком фундаменте сплошной кротости и безграничного
милосердия построить мир тоже никак нельзя было) - пришлось, к
величественному Своему огорчению, вмешаться и навести порядок, разрушить,
уничтожить, снова сровнять с землей - точь-в-точь как во время потопа, как
в день серного ливня, когда щелочное озеро поглотило нечестивые города.
Теперешняя уступка справедливости была, правда, иного объема и стиля,
она не достигла такой суровости, как в памятный миг величайшего раскаянья
и нещадного затопления или хотя бы как в тот раз, когда люди Содома, с их
порочным представлением о красоте, чуть было не взыскали с двоих из нас
некий несказанный оброк. На сей раз не сгинули, не провалились в тартарары
ни человечество, ни какая-то его вопиющим образом извратившая свои пути
часть, о нет, ибо на сей раз речь шла всего-навсего об одном, особенно,
правда, красивом и заносчивом, особенно отмеченном участием, пристрастием
и далеко идущими замыслами представителе той породы, которую нам посадили
на шею, следуя одному странному, слишком хорошо известному наверху
рассуждению, издавна вызывавшему там, помимо горечи, не совсем
несправедливую надежду, что вскорости горечь станет уделом того, кто
выносил и осуществил эту обидную мысль. "Ангелы, - так звучала она, -
созданы по нашему образу и подобию, только бесплодны. Животные, наоборот,
плодятся, но они не созданы по нашему образцу. Сотворим же человека -
подобие ангелов, но существо плодовитое".
Абсурд. Мало сказать - излишество: нелепость, причуда, чреватая горечью
и раскаяньем. Спору нет, "плодовиты" мы не были. Мы были личными слугами
света и заодно тихими царедворцами, а что касается истории о том, как мы
когда-то входили к дочерям человеческим, то это беспардонная мирская
сплетня. Но что бы нам ни приписывали и каких бы побочных, довольно-таки
любопытных сверхживотных значений ни имело это животное преимущество
"плодовитости" - мы, "бесплодные", во всяком случае, не пили кривду, как
воду, - и Он еще увидит, до чего доведут Его эти его плодовитые ангелы:
пожалуй, даже до признания, что Всемогущему, который умеет владеть собой и
мудро радеет о собственной беззаботности, следовало бы навсегда
удовольствоваться нашим почтенным существованием.
Всемогущество и неограниченность воли и выдумки при сотворении простым
"Да будет" имели, разумеется, свою опасную сторону, - опасную даже для
всеразумия, которого тоже может оказаться недостаточно, чтобы избежать
ошибок и несомненных ненужностей при проявлении этих абсолютных качеств.
Из-за простой неугомонности, простой потребности в действии, простой тяги
сделать "после этого еще и то", "после ангелов и животных еще и
животных-ангелов" оказалось возможным впасть в неразумие и создать нечто
весьма ненадежное и конфузное, к которому затем, именно потому что оно
явно не удалось, питали в почтенном Своем упрямстве особую слабость и
относились с оскорбительным для небес участием.
Но только ли по Собственной воле и вполне ли самостоятельно совершили
этот неприятный творческий акт? В высших сферах тайком и шепотом
высказывались предположения, отрицавшие такую самостоятельность, -
недоказуемые, но весьма правдоподобные предположения, согласно которым
причиной всему был великий Семаил, тогда, перед ярким своим падением, еще
очень близкий к Престолу. Все это вполне могло произойти по его наущению -
а почему? Потому что ему было важно осуществить и пустить в мир зло,
сокровеннейшую свою мысль, никому больше не ведомую, и потому что
обогатить репертуар мира злом можно было не иначе, как создав человека. О
зле, об этой великой выдумке Семаила, не могло быть и речи в связи с
плодящимися животными, а тем более - в связи с нами, бесплодными подобиями
Бога. Чтобы оно пришло в мир, нужно было именно то существо, которое там,
как все полагают, и предложил создать Семаил: подобие Бога, но при этом
плодящееся, то есть человек. Кстати сказать, тут не было даже никакого
обмана Творческого Всемогущества, поскольку Семаил, по своему высокомерию,
не стал, по-видимому, замалчивать последствий предложенной им креации, то
есть появления зла, а, как полагают в сферах, заявил о них громогласно и
напрямик, не преминув отметить, что благодаря его затее живая сущность
Творца станет еще более живой. И в самом деле, достаточно было только
подумать о возможности являть милость и сострадание, чинить суд и
расправу, о появлении заслуги и вины, награды и наказания - или, того
лучше, о возникновении добра, связанном с возникновением зла; для того
чтобы выйти из лона возможностей и обрести бытие, добро тогда
действительно должно было дожидаться своей противоположности, да и вообще
сотворение мира основывалось в значительной мере на отделении и даже
началось с отделения света от тьмы, так что Всемогущий поступал вполне
последовательно, переходя от этого чисто внешнего разделения к созданию
мира нравственного.
Мнение, что великий Семаил польстил Престолу и убедил его последовать
своему совету именно этими доводами, было широко распространено в высших
сферах - а ведь совет-то на самом деле был очень хитрый, такой хитрый, что
просто смех берет, и притом с подвохом, несмотря на всю громогласную
откровенность, которая была только прикрытием этого лукавства, этого
коварного замысла, встретившего в сферах некоторое даже сочувствие. А
заключался замысел Семаила вот в чем. Если наделенные плодовитостью
животные не были сотворены по образцу Бога, то и мы, придворные подобия
Божьи, тоже не были, строго говоря, созданы по Его образцу, так как
плодовитости у нас, слава Богу, не было и в помине. Свойства,
распределившиеся между ними и нами, божественность и плодовитость, были
первоначально соединены в самом Творце, и, значит, настоящим его подобием
явилось бы только то существо, которое как раз и предлагал создать Семаил,
ибо оно тоже соединило бы в себе оба свойства. Однако с этим-то существом,
с человеком, в мир и пришло зло.
Как не посмеяться над такой шуткой? Именно создание, всех более, если
угодно, походившее на создателя, принесло с собой зло. По совету Семаила
Бог сотворил себе зеркало, которое не льстило, вот уж не льстило ему, и
которое он потом не раз, в смущенье и досаде, собирался разбить вдребезги,
но все же так и не разбивал - потому, наверно, что не мог заставить себя
вновь погрузить в небытие то, что однажды, как-никак, сотворил, и потому,
видимо, что промахи были ему дороже удач; и еще потому, может быть, что не
хотел признать окончательности своей неудачи, если дело шло о чем-то
созданном Им до такой степени по Собственному подобию; и, наконец, потому,
наверно, что зеркало - это средство самопознания, и на примере одного из
сынов человеческих, некоего Авирама или Авраама, Он увидел, что
двусмысленное это творение сознает себя средством самопознания Бога.
Таким образом, человек был порождением любопытства Бога к Себе Самому -
любопытства, которое Семаил умно в Нем предугадал и, благодаря своему
совету, умело использовал. Досада и смущение были тут необходимым и
постоянным следствием, - особенно в тех отнюдь не редких случаях, когда
зло соединялось с дерзким умом и воинственной логикой, как уже у Каина,
основоположника братоубийства, чья состоявшаяся постфактум беседа с Богом
была довольно точно известна и часто передавалась в сферах из уст в уста.
Нельзя сказать, чтобы с честью вышел из этой беседы Тот, кто пожелал
спросить сына Евы: "Что ты сделал? Голос брата твоего вопиет ко Мне от
земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки
твоей". Ибо Каин ответил: "Да, я убил своего брата, это весьма печально.
Но кто сотворил меня таким, каков я есть, ревнивым до такой степени, что в
данном, например, случае исказилось лицо мое и я уже не знал, что творил?
Ну, а Ты разве не ревнивый бог, и разве ты не создал меня по образу своему
и подобию? Кем заложена в меня злая тяга к поступку, который я чудовищным
образом совершил? Ты говоришь, что на тебе одном весь мир, а взять на себя
наш грех ты не хочешь?.." Недурно. Так и кажется, что Каин, или Кайин,
посовещался загодя с Семаилом, хотя очень может быть, что этот пылкий
хитрец даже и не нуждался ни в чьих наставлениях. Возразить было трудно,
оставалось только разгромить или же напустить на себя сердитую веселость.
"Беги! - было сказано Каину. - Ступай своей дорогой! Ты будешь изгнанником
и скитальцем, но я отмечу тебя знаком, чтобы все знали, что ты
принадлежишь мне и чтобы никто тебя не убил..." Короче говоря, Кайин более
чем дешево отделался благодаря своей логике; о наказании и речи быть не
могло. Даже насчет изгнания и скитаний говорилось больше для виду, ведь
Каин поселился в земле Нод, на восток от Эдена, и преспокойно производил
на свет детей, для чего он, собственно, и был так нужен.
В другие разы, как известно, приходилось наказывать и в величественном
огорчении компрометирующей повадкой "самого похожего" создания принимать
страшные меры - но случалось и награждать, и награждать тоже страшно, то
есть чрезмерно, безудержно, разнузданно награждать, - достаточно вспомнить
о Енохе или Ханоке и о тех невероятных, надо бы уж тихонько сказать: ни с
чем не сообразных наградах, которые достались этому малому. В сферах
царило мнение, - хотя делились им, конечно, с большой осторожностью, - что
в отношении награды и наказания там, внизу, дело обстоит не совсем
благополучно и что учрежденным по наущению Семаила нравственным миром
управляют без должной серьезности. В сферах готовы были считать, а иногда
и считали, что к миру нравственному Семаил относится куда серьезней, чем
Он.
Нельзя было скрыть, хотя это всячески скрывалось и утаивалось, что
награды, нередко ни с чем не соразмерные, служили нравственным прикрытием
и оправданьем благословений, объяснявшихся, если говорить правду, каким-то
первичным доброжелательным пристрастием и едва ли имевших что-либо общее с
миром нравственным. А наказания?.. Здесь, например, в земле Египетской,
наказание было ниспослано, и порядок был наведен - явно неохотно и
огорченно, явно в угоду миру нравственному. Какой-то любимчик-сновидец,
какой-то воображала, какой-то отпрыск того, кто напал на мысль, что он
ест
...Закладка в соц.сетях
