Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
...прочем, опять-таки
тяготело проклятье ослиности.
Одним словом, он ходил к госпоже. Он держался с ней стойко. Он сносил
ее непрестанные просьбы "спи со мной!". Мы говорим: он их сносил, потому
что это не пустяк и не шутка противостоять одержимой, ласково успокаивать
ее и держать наготове семь доводов для защиты от ее желанья, которому ведь
так отвечала его божественная мертвость. Право же, хочется простить сыну
Иакова менее похвальные причины его поведенья, представляя себе, как тяжко
ему приходилось с несчастной, которая каждодневно так его донимала, что в
иные мгновенья он понимал Гильгамеша, который в конце концов, в ярости и
отчаянье, бросил в лицо Иштар вырванный член быка.
Ибо эта женщина совсем переродилась и становилась все неразборчивей в
средствах, домогаясь соединенья голов и ног. К своему предложенью убить
господина, чтобы затем, став госпожой и господином по любви,
блаженствовать в доме, украшая себя прекрасными нарядами и цветами, она,
правда, больше не возвращалась, видя, что эта идея донельзя ему
отвратительна, и опасаясь непоправимо отдалить его от себя ее повтореньем.
Несмотря на свое хмельное и помраченное состояние, Мут понимала, что,
решительно отклонив эту дикую мысль, он был самым естественным, самым
очевидным образом прав и мог, безусловно, гордиться своим возмущенным
отказом исполнять требование, возобновить которое уже не больным, уже не
лепечущим языком даже ей было бы очень и очень трудно. Зато доводом, что
его упрямство лишено смысла, ибо они все равно связаны тайной, упоительное
свершенье которой уже ничего не изменит, - этим доводом она допекала его
снова и снова, равно как и посулами несказанных блаженств, что ждут его в
любовных объятьях, так как она все сберегла для него одного; а когда он, в
ответ на столь сладостные домогательства, твердил ей: "Дитя мое, нам
нельзя", она принималась донимать его сомненьями в его мужественности.
Не то чтобы она искренне в ней сомневалась - это едва ли было возможно.
Но какое-то формальное, какое-то разумное основание для такой насмешки его
поведенье давало ей. Иосиф не мог растолковать ей семь своих причин
должным образом; большей их части она бы не поняла; а то, на что он
ссылался взамен, поневоле казалось ей неубедительным и скучным,
производило на нее впечатленье вымученной отговорки. Что толку было ее
бедственной страсти в нравоучительном изреченье, которым он хотел ответить
ей раз навсегда, чтобы его ответ остался на устах у людей, если это
событие станет историей, - что-де его господин все доверил ему и ничего не
заказал в доме, кроме нее, своей жены, и что поэтому он, Иосиф, не
сотворит такого зла и не согрешит с нею? Это был шаткий довод и для ее
бедственной страсти совершенно неосновательный, и даже если бы они
оказались в истории, то, по убеждению Мут-эм-энет, мир всегда бы считал
справедливым, что такая пара, как Иосиф и она, соединила, несмотря на
почетного супруга и полководца, головы и ноги, и каждому это доставило бы
куда большее удовольствие, чем какое-то изреченье.
Что говорил он еще? Он говорил, например, такие слова:
- Ты хочешь, чтобы я пришел к тебе ночью и спал с тобой. Но как раз
ночью наш бог, которого ты не знаешь, обычно являлся нашим отцам. А вдруг
он пожелает явиться мне этой ночью и застанет меня у тебя - что со мной
станет?
Но ведь это была детская болтовня. Или он говорил:
- Я боюсь из-за Адама, который был изгнан из сада за такой малый грех.
Какое же наказанье постигнет меня?
Ей это казалось столь же убогим, как и такой его ответ:
- Ты не все знаешь. Мой брат Рувим потерял первородство из-за своего
буйства, и отец отдал первородство мне. Он отнял бы его у меня, узнай он,
что ты превратила меня в осла.
Ей это не могло не казаться жалким, даже сомнительным, и ему не
приходилось удивляться, если в ответ на такие притянутые за волосы
извиненья она со слезами боли и гнева давала понять ему, что начинает
думать, - да ничего другого ей и не остается предположить, - что венок,
который он носит, это всего-навсего соломенный венок бессилья. Повторяем,
она не верила и, пожалуй, не могла верить в то, что говорила. Это был,
скорее, вызов, в отчаянье брошенный чести его плоти, и взгляд, которым он
на него ответил, в равной степени устыдил ее и воспламенил, еще
взволнованней и отчетливей выразив то, что Иосиф облек в такие слова:
- Ты думаешь? - сказал он горько. - Ну, что ж, тогда отступись! Но
только если бы твоя догадка была справедлива, мне было бы легко, и этот
соблазн не походил бы на змея и на рычащего льва. Поверь мне, женщина, я
уже думал о том, чтобы покончить с твоими страданьями, приняв ту стать,
какую ты ошибочно мне приписываешь, и поступив как тот юноша в одной из
ваших историй, который причинил себе боль острым листом мечевидного
тростника и бросил в реку, рыбам на корм, обвиняемое, чтобы доказать свою
невиновность. Но для меня это не выход; мой грех был бы столь же велик,
как если бы я пал, и богу я тогда тоже ни на что не годился бы. Нет, он
хочет, чтобы я выстоял цел и невредим.
- Ужасно! - восклицала она. - Озарсиф, о чем ты думал? Не делай этого,
мой возлюбленный, мой прекрасный, это была бы страшная беда! Я никогда не
думала так, как сказала! Ты любишь меня, ты любишь меня, тебя выдает твой
казнящий меня взгляд и твое кощунственное намеренье! О милый, приди и
спаси меня, останови льющуюся мою кровь, которой так жаль!
Но он отвечал: "Нельзя".
Тогда она бесновалась и начинала угрожать ему пыткой и смертью. Вот до
чего она дошла, и это мы, к печали своей, имели в виду, когда сказали, что
она делалась все неразборчивей в средствах, которыми его допекала. Он
понимал теперь, с кем он имеет дело и что означал ее звонкий возглас: "В
моей любви страшна я одна!" Исполинская кошка поднимала лапу, и угрожающе
высовывались из бархатных гнезд ее когти, чтобы его растерзать. Если он не
покорится, говорила она, если не оставит ей божественный свой венец, чтобы
получить за него венец ее радости, она уничтожит, она должна будет
уничтожить его. Она очень просит его поверить ее словам, не принимать их
за пустой звук, ибо она, как он видит, на все способна и ко всему готова.
Она обвинит его перед Петепра в том, в чем он, Иосиф, отказывает ей,
уличив его в разбойничьем посягательстве на свою добродетель. Обвинив его
в том, что он взял ее силой, причем этот ложный донос доставит ей высшее
наслажденье, она сумеет и притвориться опозоренной жертвой насилья, чтобы
никто не усомнился в ее показаньях. Ее слово и ее клятва, он может быть в
этом уверен, будет иметь в доме как-никак больший вес, чем его, и никакое
отпирательство ему не помажет. Кроме того, она убеждена, что он и не
станет отпираться, а молча возьмет вину на себя, ибо это он виноват в том,
что она дошла до такой ярости отчаянья, - виноват своими глазами, своим
ртом, своими золотыми плечами, своим отказом любить, - и он должен
согласиться, что совершенно не важно, в какое обвиненье облечена эта вина,
ибо любое обвиненье оправдывается правдой его вины, и должен быть готов
принять поэтому смерть. Но смерть эта будет такая, что он все-таки
раскается в своем молчанье и, быть может даже, в своем жестоком отказе
любить. Ибо когда дело идет о мести, такие люди, как Петепра, особенно
изобретательны, и распутника, овладевшего госпожой, ждет такая изощренная
казнь, что ничего более жестокого и придумать нельзя.
И она рассказывала ему, как он умрет из-за ее доноса, - она расписывала
ему его смерть то звонким, певучим голосом, то на ухо, шепотом, который
можно было принять за любовный лепет.
- Не надейся, - шептала она, - что расправа будет короткой, что тебя
столкнут со скалы или повесят вниз головой, так что кровь сразу же хлынет
тебе в мозг и ты дешево отделаешься. Нет, такой милости не жди, когда
тебе, по приказу Петепра, для начала расколошматят палками спину. Ибо
когда я обвиню тебя в подлом насилье, сердце его, как горы Востока,
поднимет песчаную бурю, и беспредельны будут его жестокость и злость.
Ужасно быть брошенным крокодилу и беззащитно, ибо ты связан, лежать в
камышах, когда к тебе жадно приближается хищник, чтобы, подмяв тебя под
свое мокрое брюхо, начать свой обед с твоих бедер или, например, с плеч,
так что дикие твои крики сольются с его довольным чавканьем, потому что
тебя никто не услышит или не станет слушать. Так бывало с другими, ты это
слышал, ты испытывал поверхностное, не очень глубокое состраданье и в
общем-то мирился с этим, потому что это не касалось твоей собственной
плоти. Ну, а теперь, начав с плеч или бедер, зверь принялся уже за тебя,
за твою плоть - так владей же собой, удержись от нечеловеческого крика,
вырывающегося у тебя из груди, - не зови, любимый, меня, которая хотела
целовать тебя в те места, куда вонзит это мокрое чудище свои гнусные
зубы!.. А может быть, поцелуи будут другими. Может быть, тебя, мой
красавец, положат на спину, зажмут твои руки и ноги железными скобами,
навалят на твое тело всего, что хорошо горит, да и подожгут, и в муках,
которых никто не опишет, которые, задыхаясь от боли и жалобных стонов,
узнаешь лишь ты один, потому что все остальные будут на них только
смотреть, обуглится на медленном огне твоя прекрасная плоть... Вот как
может быть, мой любимый, а может быть, тебя живьем бросят в яму вместе с
двумя большими псами, а яму закроют бревнами и засыплют землей, и опять
никто не в силах вообразить, даже ты сам, покуда предстоящее не свершится,
что со временем произойдет в темноте между вами тремя... А знаешь ли ты о
двери зала и о ее стержне? После моей жалобы ты будешь молиться и вопить о
пощаде, потому что в глаз тебе воткнут дверной стержень, который будет
поворачиваться у тебя в голове всякий раз, когда твоему мстителю
вздумается пройти через эту дверь... Таковы лишь некоторые из наказаний,
которые не минуют тебя, если я предъявлю тебе свое обвинение, как я
готова, дойдя до предела отчаянья, поступить; а тебе уже не обелить себя
после моей клятвы. Из жалости к себе самому, Озарсиф, - оставь мне твой
венок!
- Госпожа и подруга, - отвечал он на это, - ты права, я не смогу
обелить себя, если ты вздумаешь очернить меня перед моим господином
подобным образом. Но из наказаний, которыми ты угрожаешь мне, Петепра
придется выбрать какое-то одно; он не может подвергнуть меня всем сразу, а
это уже известное ограничение его мести и моих мук. Мало того, в пределах
этого ограничения мои муки будут ограничены человеческими возможностями, и
какими бы эти границы ни были, - широкими или узкими, - переступить их
страданье не может, ибо оно конечно. И блаженство, и страданье ты
изображаешь мне безмерными, но ты преувеличиваешь, ибо и то и другое
довольно быстро доходит до границ человеческих возможностей. Безмерной
следовало бы назвать только ошибку, какую я совершил бы, если бы
поссорился с господом, с богом, которого ты не знаешь, а потому и не
можешь понять, что значит быть покинутым богом. Вот почему, дитя мое, я не
могу выполнить твоего желанья.
- Горе твоему уму! - кричала она певучим голосом. - Горе ему! А вот я
не умна! Я обезумела от безмерного желанья твоей плоти и крови, и я сделаю
то, что говорю! Я любящая Изида, и взгляд мой - это смерть. Берегись,
берегись, Озарсиф!
ПРИЕМ ДАМ
Ах, она, наверно, казалась великолепной, бедная Мут, когда стояла перед
ним и грозила ему звонким своим голосом. А между тем она была слаба и
беспомощна, как ребенок, она совершенно не жалела своего достоинства и
сказанья и в конце концов начала посвящать в свою страсть, в свое бессилие
перед этим юношей всех и вся. Да, дело дошло до этого: не только смолоедка
Табубу, не только побочная жена Ме-Эн-Уазехт были теперь посвящены в ее
любовь и в ее беду, но и Рененутет, жена главного смотрителя говяд Амуна,
но и Неит-эм-хат, супруга главного банщика фараона, но и Ахуаре,
благоверная Какабу, писца среброхранилищ и смотрителя царского
среброхранилища, одним словом, все подруги, весь двор, половина города.
Это было свидетельством великого перерожденья, если на исходе третьего
года своей любви она без стыда и оглядки сообщала, если, не стесняясь,
навязывала всем и каждому то, что поначалу хранила в груди, хранила так
гордо и так боязливо, что скорее бы умерла, чем призналась в этом любимому
или кому бы то ни было. Да, не только степенный карлик Дуду переродился в
этой истории, переродилась и Мут, госпожа, переродилась до полной утраты
не только самообладания, но и цивилизованности. Это была одержимая,
бесноватая, совершенно вышедшая из себя, не причастная уже к
цивилизованному миру и чуждая его мерам, готовая отдать свои груди на
растерзанье хищникам, оголтелая, ликующая, задыхающаяся, размахивающая
тирсом менада. До чего она только не дошла? Говоря между нами и забегая
вперед, даже до того, что стала колдовать с черной Табубу. Но об этом
позже. Сейчас мы только с сочувственным удивленьем отметим, что она
трубила о своей любви и о неутоленном своем желанье направо и налево, не в
силах сдержать себя ни перед кем, будь он высокого или низкого званья, так
что вскоре о ее беде судачила вся дворня, и повара - помешивая в котлах и
ощипывая птицу, а привратники - сидя на кирпичной скамье, говорили друг
другу:
- Госпожа наша зарится на молодого управляющего, а он воротит от нее
нос. Ну и дела!
Ибо именно такой вид приобретает подобное дело в посторонних умах и
устах в силу того плачевного противоречия, что существует между
священно-строгим и прекрасным своей болью представлением слепой страсти о
себе самой, с одной стороны, и впечатлением, производимым ею на людей
трезвых, для которых ее неспособность и нежеланье себя утаить - такой же
скандал, такое же посмешище, как пьяный на улице...
Все пересказы нашей истории, за исключением, правда, наиболее нами
уважаемого, но и самого скупого - и Коран, и семнадцать персидских песен,
о ней повествующих, поэма Фирдуси, Разочарованного, которой он посвятил
свою старость, и утонченно-зрелое изложение Джами, - все они, как и
бесчисленные произведения кисти и резца, знают о приеме, который примерно
в это время устроила первая и праведная жена Потифара, чтобы, поведав и
объяснив своим подругам, но-амунским дамам высшего света, свои страданья,
вызвать сочувствие, да и зависть своих сестер. Ибо любовь, какой бы
несчастной она ни была, - это не только бич и проклятье но одновременно и
великое сокровище, которое не хочется скрывать. Упомянутые песни не
свободны от ошибок, подчас они грешат неверными подробностями, прикрасами,
где красивость, к которой они тяготеют, идет в ущерб строгой правде. Но
насчет приема дам они не врут; и если они в этом случае, эффекта ради,
отклоняются от той формы, в которой наша история первоначально
рассказывала себя самое, и даже, из-за своих отклонений, взаимно уличают
друг друга во лжи, то все же выдумали этот эпизод не их певцы, а сама наша
история, точнее - жена Потифара, бедная Эни, и хитрость, с какой она
задумала его и устроила, находилась в самом разительном, но и в самом
закономерном противоречии с одержимым ее состоянием.
Нам, знающим тот отверзший глаза сон, что приснился Мут-эм-энет в
начале трех лет любви, связь между ним и этой ее выдумкой, ход мыслей,
который привел ее к этому грустному и остроумному способу открыть глаза и
подругам, совершенно ясны; и действительность сна (а приметы его
подлинности, право же, бросаются в глаза) служит нам лучшим
доказательством не только историчности приема дам, но и того, что наиболее
нам близкое и наиболее уважаемое нами предание умалчивает о нем
единственно по своей лапидарной сдержанности...
Прологом к приему дам была болезнь Мут-эм-энет. То была довольно
туманная по своим признакам болезнь, поражающая во всех историях
безответно влюбленных царевен и принцев, болезнь, которая обычно "смеется
над искусством самых знаменитых врачей". Мут заболела, потому что таков
закон, потому что так полагалось и надлежало, а положенному и надлежащему
противостоять трудно; а еще потому, что ей очень нужно было (кстати, у
царевен и принцев из других историй это тоже, кажется, сплошь да рядом
главный мотив недуга), - ей непременно нужно было привлечь к себе
внимание, взволновать окружающих и вызвать _расспросы_ - настойчивые, даже
назойливые расспросы со всех сторон, мольбы ответить во имя жизни и
смерти, ибо для единичных, более или менее искренних в своей озабоченности
вопросов перемены, давно уже происходившие в ее внешности, давали повод и
раньше. Она заболела из-за упорного желания занять свет своей
одержимостью, занять его счастьем и мукой своей любви к Иосифу, - ибо что
с точки зрения строго научной эта болезнь никаких других причин не имела,
явствует хотя бы из того, что, когда пришлось принимать дам, Мут без труда
поднялась со своего ложа и исполняла обязанности хозяйки - чему, впрочем,
не следует удивляться, так как этот прием, безусловно, входил в программу
болезни.
Итак, Мут не на шутку, хотя как-то непонятно, заболела и слегла. Два
элегантных врача, доктор из книгохранилища Амуна, тот самый, которого уже
приглашали к старому управляющему Монт-кау, и еще один мудрец из храма,
лечили ее, побочные жены Петепра, ее сестры из Дома Замкнутых, ухаживали
за ней, а ее подруги по ордену Хатхор и по Южному Гарему Амуна навещали
ее. С визитами являлись дамы Рененутет, Нект-эмхат, Ахуаре и многие
другие. Прибывала на носилках и Нес-ба-мет, настоятельница ордена, супруга
великого Бекнехонса, "предводителя жрецов всех богов Верхнего и Нижнего
Египта". И все, сидя у постели одержимой поодиночке или же по две и по
три, словоохотливо выражали ей свое соболезнованье и расспрашивали ее -
кто от чистого сердца, кто равнодушно, учтивости ради, а кто и со
злорадством.
- Эни, поющая таким сладостным голосом! - говорили они. - Ради
Сокрытого, что с тобой и зачем ты, о злая, нас так огорчаешь? Как верно
то, что жив царь, верно и то, что ты давно уже не та, какой ты была, и мы
- а мы носим тебя в душе, - мы все замечаем в тебе перемены, признаки
недомогания, которые, разумеется, не нанесли урона твоей красоте, но тем
не менее внушают нам заботливую тревогу. Да избавят тебя боги от сглаза!
Мы все видели и с горючими слезами сообщали друг другу, что твой недуг
сказался в исхудании, которое, правда, коснулось не всех частей твоего
тела - иные из них, наоборот, еще пышней расцвели, но зато другие
действительно стали слишком худыми: похудели, например, щеки; к тому же и
глаза твои стали глядеть как-то оцепенело, а твой знаменитый змеистый рот
искажен мукой. Все это мы, подруги твои, видели и, плача, обсуждали между
собой. А теперь недомогание твое дошло до того, что ты слегла, что ты не
ешь и не пьешь, и твоя болезнь смеется над искусством врачей. Когда мы об
этом узнали, мы, право, забыли обо всем на свете, так велик был наш ужас!
Мы засыпали вопросами мудрецов из книгохранилища, твоих врачей Те-Гора и
Пете-Бастета, и они ответили нам, что уже почти исчерпали свое искусство и
близки к беспомощности, Им известно всего лишь несколько средств, от
которых еще можно ждать какой-то пользы, ибо надо всеми другими,
примененными ранее, твое недомоганье безжалостно посмеялось. Велико,
наверно, то горе, что снедает и гложет тебя, как мышь, которая губит
дерево, подточив корень. Во имя Амуна, милая, правда ли это, снедает ли
тебя какое-то горе? Назови его нам, своим подругам, покамест оно,
проклятое, не убило тебя!
- Допустим, - отвечала слабым голосом Эни, - что у меня есть какое-то
горе, - что толку мне называть его вам? При всей своей доброте, при всем
своем сочувствии, вы не сможете избавить меня от него, и, вероятно, мне
ничего другого не останется, как умереть.
- Значит, это правда, - восклицали они, - но неужели горе, которое
изводит тебя, действительно так велико?
И дамы звонкоголосо удивлялись, как это может быть. Такая женщина, как
она! Она, принадлежащая к сливкам общества стран, богатая, волшебно
красивая, которой завидуют женщины царства! Чего ей не хватает? В чем она
должна себе отказывать? Подруги Мут этого не понимали. Они упорно
расспрашивали ее, одни из состраданья, другие из любопытства, злорадства,
любви к сильным ощущеньям, - и больная долго уклонялась от ответа, устало
и безнадежно отказываясь говорить потому, что они ведь ей все равно не
помогут. В конце концов, однако, - ну, ладно, - она заявила, что даст им
ответ всем вместе, одним разом, когда дамы в полном составе придут к ней в
гости, и что она их пригласит в ближайшее время. Ибо если она, даже без
аппетита, немного поест, подкрепится, например, птичьей печенкой и
овощами, она, надо надеяться, найдет в себе силы подняться с постели,
чтобы открыть подругам причину своего недомоганья и происшедших с ней
перемен.
Сказано - сделано. Уже в следующей лунной четверти - это было незадолго
до нового года и великого праздника Опета, во время которого в доме
Потифара суждено было произойти столь важным событиям, - Эни действительно
пригласила гостей и устроила в покоях потифаровского гарема тот дамский
прием, о котором так много, но не всегда верно пелось впоследствии, -
довольно большой послеобеденный прием, которому придавало особый блеск
присутствие Нес-ба-мет, супруги Бекнехонса и Первой из жен гарема, и где
не было недостатка ни в чем - ни в цветах, ни в благовониях, ни в
прохладных, частью хмельных, частью же только освежающих напитках, ни в
многоразличных пирожных, засахаренных фруктах и тягучих сладостях, которые
подавались молодыми служанками в приятно облегающих одеждах, с черными
косицами на затылках и покрывалами на щеках - новшеством, вызвавшем
дружное одобренье. Великолепный оркестр, состоявший из девушек с арфами,
лютнями и двойными флейтами, одетых в широкие, тонкие, как паутина,
платья, сквозь которые виднелись вязаные набедренные кушаки, играл в
фонтанном дворе, где непринужденными группами, частью между ломившимися от
блюд поставцами, на скамейках и креслах, частью же на пестрых циновках,
разместилось подавляющее большинство дам. Однако и знакомая нам колонная
палата, откуда, кстати, изображение Атума-Ра снова убрали, тоже была
заполнена ими.
Подруги Мут были красивы и нарядны: душистый жир, подтаивая, стекал у
них с макушек по распущенным, но скрученным бахромой волосам, сквозь
которые проступали золотые диски серег; тела их были приятно смуглы,
блестящие их глаза доставали до висков, их носики самым недвусмысленным
образом свидетельствовали об их заносчивости и резвости, а фаянсовые и
самоцветные узоры их воротников и запястий, кисея, обтягивавшая их милые
груди и сотканная, казалось, из солнечного золота или лунного света, были
самой совершенной выделки. Они нюхали лепестки лотосов, угощали друг друга
лакомствами и болтали щебечуще-звонкими и теми хрипловато-низкими
голосами, которые тоже часто бывают у женщин в этих широтах, - у
Нес-ба-мет, например, жены Бекнехонса, был именно такой голос. Болтали они
о близком празднике Опета, о великом передвижении святой тройки на стругах
и в капищах, на суше и на воде, об ублажении бога в Южном Доме Утех, где
они, дамы, будут плясать, бить в бубен и петь перед Амуном как его
наложницы и обладательницы сладостных голосов. Эта тема была и важной и
приятной; и все-таки она была сейчас только поводом, позволявшим заполнить
болтовней ожиданье того мгновения, когда наконец хозяйка дома даст им
ответ, когда она взволнует их, назвав причину своей болезни.
Она сидела среди них у бассейна с видом страдалицы, вымученно улыбаясь
змеистым ротиком, и ждала, когда придет ее миг. Как во сне и по образцу
сна готовилась она открыться своим подругам и как во сне была уверена, что
ее представленье удастся. Оно совпало с разгаром угощенья. В украшенных
цветами корзинах лежали наготове прекрасные плоды: душистые золотые шары,
в обилье таившие под ворсистой кожурой освежающий сок, индийские цитрусы,
китайские яблоки - лакомства очень редкие; а рядом были приготовлены
чудесные ножички для фруктов - с украшенными насечкой лазуритовыми
рукоятками и гладкими-прегладкими лезвиями, на которые хозяйка дома
обратила особенное внимание. По ее приказу они были наточены и направлены
чрезвычайно остро - настолько, в самом деле, остро, что, наверно, никогда
на свете не бывало еще таких острых ножичков. Они были так тонки, так
остры, что ими без труда можно было сбрить самую жесткую бороду - только
для этого потребовалась бы величайшая сосредоточенность, ибо стоило
бреющемуся зазеваться или вздрогнуть - и не миновать ему самых тягостных
неприятностей. Вот как были отточены эти ножички - прямо-таки опасно;
казалось, достаточно лишь приблизить к лезвию кончик пальца - и сразу же
брызнет кровь... И это все, что было приготовлено? Отнюдь нет. Было еще
дорогое заморское вино с Кипра, десертное, огненно-сладкое
...Закладка в соц.сетях
