Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... в таком виде, покуда
рассказывал, - втайне Иаков отлично знал, кто первый помышлял о разбое и о
насилии, кто с самого начала к этому и клонил, знал, что сын Еммора не
просто похитил Дину, а начал с честного сватовства и, лишь будучи обманут,
счел себя вправе сделать свое счастье основой дальнейших переговоров.
Одним словом. Дина была украдена, похищена. Среди бела дня, в открытом
поле и даже на виду у ее родни, к ней подкрались несколько горожан, когда
она играла с ягнятами, заткнули ей рот платком, вскинули ее на верблюда и
успели далеко продвинуться с нею к городу, прежде чем Израиль оседлал для
погони верховых животных. Дина исчезла, запертая в доме игр и утех, где ее
окружали, впрочем, неведомые ей дотоле городские удобства, и Сихем
поспешно лег с ней в постель, против чего она даже не могла убедительно
возразить. Она была существо серое, покорное, без собственного мненья и
безответное. То, что с нею произошло, когда это произошло самым явным и
энергичным образом, она приняла как нечто непреложное и естественное.
Кроме того, Сихем ведь не причинил ей никакого зла, напротив, да и
остальные его сестрички, не исключая Рехумы, первой и праведной, были
приветливы с ней.
Но братья! Но Симеон и Левий, особенно они! Их ярость, казалось, не
знала границ - Иакова, смущенного и подавленного, они просто измучили.
Обесчещена, изнасилована, гнусно растлена - и кто? Их сестра, черная
горлинка, непорочнейшая, единственная, Авраамово семя! Они изломали свои
нагрудные украшенья, изорвали свое платье, надели мешки, рвали на себе
волосы и бороды, выли, делали себе на лице и теле длинные порезы,
придававшие им ужасный вид. Они падали на живот, били кулаками землю и
клялись, что не будут ни есть, ни испражняться до тех пор, пока не спасут
Дину от похоти содомитов и не превратят в пустыню место, где над ней
надругались. Месть, месть, нападение, смертоубийство, кровопролитье -
только об этом они и твердили. Потрясенному, озадаченному, мучительно
растерянному Иакову, который, впрочем, чувствовал, что вел себя
по-лавановски, и прекрасно понимал, что братья ждут скорого исполненья
первоначальных своих желаний, было трудно сдерживать их, не рискуя
получить упрек в недостатке чувства чести и отцовского чувства. Он тоже до
известной степени участвовал в демонстрациях скорбной их ярости,
облачившись в грязное платье и немного растрепав себе волосы, но потом
постарался объяснить им, сколь мало толку в насильственном освобождении
Дины, которое ведь не решит, а только поставит вопрос о том, как быть с
изнасилованной и опозоренной. После того как она побывала в руках Сихема,
ее возвращение, если хорошенько подумать, нежелательно, и гораздо мудрее
обуздать свое горе и подождать действовать - на разумность такого
поведения указывает ему, Иакову, как он считает, и печень заколотой для
гаданья овцы. Несомненно, что при тех взаимоотношениях, какие сложились на
основе договора между городом и племенем, Сихем вскоре снова даст знать о
себе, обратится к ним с новыми предложениями и предоставит возможность
придать этому безобразному делу если не прекрасный, то хоть мало-мальски
пристойный вид.
И вот, к удивлению самого Иакова, сыновья неожиданно умолкли и
согласились подождать княжеского посольства. Их уступчивость сразу
встревожила его чуть ли не больше, чем их неистовство, - что крылось за
нею? Он с тревогой следил за ними, но в их совете он не участвовал и о
новом их решении узнал не раньше посыльных Сихема, каковые, в точности как
он ожидал, явились к ним через несколько дней, чтобы вручить написанное на
вавилонском языке и потребовавшее нескольких глиняных дощечек письмо, по
форме весьма учтивое, а по своему смыслу тоже очень любезное и
предупредительное. Оно гласило:
"Иакову, сыну Ицхака, князя от бога, отцу моему и господину, которого я
люблю и чьей любовью донельзя дорожу. Говорит Сихем, сын Еммора, Твой
зять, который Тебя любит, княжеский наследник, которого народ приветствует
криками ликованья! Я здоров. Да будешь здоров и Ты! Да пребудут в отменном
здоровье также Твои жены. Твои сыновья. Твои домочадцы, Твой крупный и
мелкий скот и все, что Тебе принадлежит! Некогда отец мой Еммор учредил и
скрепил с Тобой, другим моим отцом, договор о дружбе, и горячая дружба
между нами и вами длилась четыре кругооборота, во время которых я
непрестанно думал: пусть боги устроят, чтобы все было так, как теперь, а
не иначе, то есть чтобы, по воле моего бога Баал-берита и Твоего бога
Эль-эльона, которые суть почти один и тот же бог и отличаются друг от
друга лишь мелочами, в отношении теплоты нашей дружбы все обстояло во веки
веков так, как теперь!
Когда же глаза мои увидели дочь Твою Дину, дитя Лии, дочери Лавана,
халдеянина, я от всей души пожелал, чтобы наша дружба, без ущерба для
своей бесконечной длительности, стала в тысячу тысяч раз крепче. Ибо дочь
Твоя подобна молодой пальме у воды и цвету гранатовой яблони в саду, и
сердце мое дрожит от вожделения к ней, и я понял, что без нее мне и
дыханье не в радость. Тогда, как Ты знаешь, князь города Еммор, которого
народ приветствует криками ликованья, прибыл к Тебе, чтобы поговорить со
своим братом и посоветоваться с моими братьями, Твоими сыновьями, и ушел
обнадеженный. И когда я пришел сам, чтобы посвататься к Дине, дочери
Твоей, и попросить у Вас воздуха, которым я мог бы дышать. Вы сказали:
"Дорогой, Ты должен обрезаться, прежде чем Дина станет Твоей, иначе это
будет для нас мерзость перед нашим богом". И я не ранил обидой сердце отца
моего и братьев моих, а ответил по-дружески: "Я исполню Ваше желанье". И я
радовался сверх меры и велел Яраху, писцу книги божьей, поступить со мною
так, как Вы наказали, и натерпелся такой боли под его руками и после, что
у меня лились слезы, и все ради Дины. Когда же я пришел к Вам снова,
оказалось, что все напрасно. Тогда, поскольку условие было выполнено.
Дина, дитя Твое, пришла ко мне, чтобы я показал ей любовь на своей постели
- к величайшему своему и не меньшему ее удовольствию, как я узнал из ее
собственных уст. Но чтобы из-за этого не вышло распри между Твоим и моим
богом, пусть отец мой поспешит назначить цену и условия моего брака с
милой моему сердцу Диной, дабы устроить великий праздник в стенах Шекема и
сыграть свадьбу всем вместе, со смехом и песнями. И на память об этом дне
и вечной дружбе между Шекемом и Израилем отец мой Еммор велит отчеканить
триста каменных жуков с моим именем и именем Дины, моей супруги. Дано в
городе в двадцать пятый день месяца сбора урожая. Мир и здоровье
получателю!"
ПОДРАЖАНИЕ
Таково было это письмо. Иаков и его сыновья изучали его поодаль от
шекемских посланцев, и когда Иаков взглянул на сыновей, те сказали ему,
как они положили вести себя при таком обороте дела, и он удивился, но не
мог не согласиться по существу с их предложением; он понимал, что
выполнение нового условия, ими намеченного, будет, во-первых, важной
религиозной победой, а во-вторых, удовлетворительным искуплением
учиненного злодеянья. Поэтому, когда они снова вышли к посыльным, он
предоставил слово обиженным братьям Дины, и слово взял Дан, который и
сообщил посольству принятое решение. Они, сказал он, богаты милостью
божьей и не придают большого значения размерам выкупа за Дину, которую
Сихем очень удачно сравнил с пальмой и с душистым гранатовым цветом. Это
пусть Еммор и Сихем определят сами, как велит им их честь. Но Дина вовсе
не "пришла" к Сихему, как тот пожелал выразиться, а была украдена, чем
создано новое положение, с которым они, братья, просто так не помирятся.
Помирятся они с ним лишь при условии, что вслед за похвально обрезавшимся
Сихемом обрежется весь мужской пол в Шекеме, старики, мужчины и мальчики,
причем не далее как через три дня и непременно каменными ножами. Когда это
произойдет, можно будет и в самом деле сыграть свадьбу и устроить в Шекеме
великий праздник со смехом и гамом.
Условие это казалось нескромным, но в то же время выполнить его было
легко, и посыльные сразу выразили свою уверенность в том, что их владыка
Еммор не преминет отдать необходимые распоряжения. Но едва они удалились,
у Иакова внезапно возникли такие ужасные догадки насчет смысла и цели
этого притворно благочестивого требования, что внутренности у него
перевернулись от страха и он предпочел бы вернуть горожан. Он не верил ни
в то, что братья забыли свои старые, первоначальные желанья, ни в то, что
они отказались от мести за похищенье и позор Дины; а сопоставив это с
недавней их внезапной уступчивостью и с высказанным ими теперь требованием
и вспомнив, какие выражения приняли их изрезанные в знак скорби лица,
когда их оратор упомянул о свадьбе и о праздничном шуме, которые будут
устроены в Шекеме по выполнении условия, он подивился своей
несообразительности, тому, что не сразу, не тогда же, когда они говорили,
увидел их черные задние мысли.
Радость подражания и преемственности - вот что его ослепило. Он
вспомнил Авраама, - как тот по велению господа и для союза с ним обрезал
однажды весь свой дом, Измаила и всех рабов, рожденных в доме или
купленных у иноплеменников, весь мужской пол своего дома, он, Иаков, был
уверен, что и сыновья, выставляя свое требование, опирались на эту
историю, - да, опирались-то они на нее, замысел пришел к ним оттуда, но
как намеревались они довести его до конца! Он повторял про себя рассказ о
том, как на третий день, когда Авраам был в болезни, господь пришел
проведать его. Бог стоял перед хижиной, и Елиезер не заметил его. Но
Авраам-то заметил и настоятельно пригласил войти. Однако, видя, что Авраам
перевязывает рану свою, господь сказал: "Не подобает мне здесь
останавливаться". Вот как кротко отнесся господь к священносрамному недугу
Авраама, - ну, а они, какую кротость собирались они явить горожанам на
третий день, когда те будут в болезни? Иаков содрогнулся при мысли о таком
подражанье, и он содрогнулся снова, увидев их лица, когда из города
сообщили, что условие принято без раздумий и что точно в срок, на третий
день от вчерашнего, будет принесена эта всеобщая жертва. Ему не раз
хотелось воздеть к ним руки с мольбой; но он боялся силы их возмущенной
братской гордости, боялся их обоснованного права на месть и понимал, что
затея, которую он мог некогда подавить торжественным своим запрещеньем,
теперешними обстоятельствами сильно подкреплена. Был ли он - если спросить
осторожно - даже чуть-чуть благодарен им втайне за то, что они не
посвящали его в свои замыслы, не впутывали его в них, так что при желании
он мог ни о чем не знать или даже ни о чем не догадываться и предоставить
случиться тому, что случиться должно было? Разве не возгласил в Вефиле под
звуки арф бог-вседержитель, что он, Иаков, овладеет воротами, воротами
врагов своих, а не значило ли это, что, несмотря на личное его миролюбие,
завоевания, война и разбой все-таки написаны ему на роду?.. Он перестал
спать от страха, тревоги и сокровеннейшей гордости коварным мужеством
своих отпрысков. Не спал он и в ту страшную ночь, третью по истечении
срока, когда, закутавшись в плащ, лежал в шатре и с ужасом внимал глухому
гулу вооруженного приступа...
ПОБОИЩЕ
Мы подходим к концу правдивого нашего изложенья шекемского эпизода,
дававшего позднее столько поводов для песен и прикрашенных сказаний, -
прикрашенных в израильском понимании, в отношении последовательности
приведших к резне событий, но вовсе не в отношении самой резни - тут
прикрашивать было нечего, и на ужасных ее подробностях в прекраснословных
беседах настаивали с каким-то даже щегольством и хвастовством. Благодаря
кощунственной своей хитрости люди Иакова, численностью значительно
уступавшие горожанам, ибо нападающих было всего человек пятьдесят,
справлялись с Шекемом довольно легко - и при перелезании через стену,
которая почти не охранялась и на которую они, пока еще молча, взобрались с
помощью веревочных и приставных лестниц, и во время суматохи, которую они
затем, перестав вдруг таиться, учинили внутри города, к полной
растерянности поневоле нерасторопных жителей. Все шекемцы мужского пола,
от мала до велика, не исключая и большей части военного гарнизона,
томились лихорадкой, страдали и "перевязывали рану свою". Люди же племени
иврим, здоровые телом и морально сплоченные девизом "Дина!", который они
то и дело выкликали во время своей кровавой работы, неистовствовали как
львы, они казались вездесущими и, с самого начала вселив в души горожан
представление о неотвратимой каре, не встречали почти никакого
сопротивленья. Особенно главари, Симеон и Левий, вызывали своим криком,
заученным, переворачивавшим внутренности бычьим ревом тот страх божий,
жертвы которого видели средство уйти от смерти разве что в ошалелом
бегстве, но ни в коем случае не в борьбе. Горожане кричали: "Горе! Это не
люди! Среди нас Сутех! Во все их члены вселился многославный баал!" И,
пускаясь наутек, погибали под ударами дубинок. Огнем и мечом, в буквальном
смысле слова, вершили расправу евреи; город, крепость и храм дымились,
улицы и дома были залиты кровью. Только здоровых и крепких молодых людей
брали в плен, остальных убивали, и если при этом жестокость убийц не
ограничивалась простым умерщвленьем, то в оправдание их нужно учесть, что
в своих действиях они руководствовались поэтическими представлениями не в
меньшей мере, чем те несчастные; им виделась борьба с драконом, победа
Мардука над змеем хаоса Тиаматом, и с этим было связано отрезание
"подлежавших предъявлению" членов - увечье, которым они часто сопровождали
убийство, отдавая дань мифу. К концу этого побоища, не продолжавшегося и
двух часов, княжеский сын Сихем торчал вниз головой в сточной трубе своей
купальни, изувеченный самым отвратительным образом, да и труп
Усера-ка-Бастета, лежавший в растерзанном цветочном ожерелье прямо на
улице, в луже крови, тоже был в большой мере неполным, что с точки зрения
его родной веры имело особую важность. Что касается старика Еммора, то он
просто умер от ужаса. Дина, этот ничтожно-безвинный повод такой беды,
находилась в руках своих соплеменников.
Грабеж длился еще долго. Старая мечта братьев сбылась: они могли
потешить сердце разбоем, победителям досталась превосходная добыча -
весьма и весьма значительное богатство города, так что их возвращение
домой, на исходе последней ночной стражи, с пленными, которых вели на
привязи, с большим грузом золотых жертвенных чаш и кувшинов, мешков с
кольцами, обручами для волос, поясами, пряжками и бусами, изящной домашней
утвари из серебра, янтаря, фаянса, алебастра, корналина, слоновой кости,
не говоря уж об обилии плодов земледелия и всевозможных припасов, льна,
масла, муки мелкого помола и вина, - превратилось в затяжной триумф. Иаков
не вышел из шатра, когда они прибыли. Ночью он долго занимал свое
беспокойство искупительным жертвоприношеньем бескумирному богу под
священными деревами стана, окропляя камень кровью молочного ягненка и
сжигая жир с благовониями и пряностями. Теперь, когда сыновья, довольные
собой, еще не остывшие, явились к нему со столь мерзостно возвращенной
Диной, он, закутавшись, лежал ничком и долго не соглашался даже взглянуть
ни на нее, злосчастную, ни на них, изуверов.
- Прочь! - сделал он знак. - Болваны проклятые!..
Они упрямо стояли на месте, надув губы.
- Разве можно было, - спросил один из них, - поступить с нашей сестрой,
как с блудницей? Пойми, мы омыли душу свою. Вот дитя Лии. Оно отомщено
семидесятисемикратно.
И так как он по-прежнему молчал и не открывал лица своего:
- Пусть господин наш поглядит на добро, что снаружи. И это еще не все,
ибо мы оставили нескольких человек, чтобы они собрали в поле стада горожан
и привели их к шатрам Израиля.
Он вскочил и занес над ними сжатые кулаки, и они попятились.
- Будь проклят ваш гнев, - закричал он изо всей силы, - ибо он жесток,
и ярость ваша, ибо она свирепа! Несчастные, что вы со мной сделали, ведь я
теперь смержу перед жителями этой земли, как падаль, к которой слетаются
мухи. А что, если они теперь соберутся, чтобы отомстить нам, что тогда?
Нас жалкая горстка. Они побьют нас и истребят, меня, и мой дом, и
Авраамово благословение, которое вы должны нести потомкам, в грядущие
времена, и все, что создано, пойдет прахом! Слепцы! Они идут в город,
убивают больных, добывают нам богатство на миг, и нет у них ума подумать о
будущем, о завете, об обетовании!
Они только и делали, что надували губы. Они только и знали, что
повторяли:
- Разве мы должны были поступить с нашей сестрой, как с блудницей?
- Да! - крикнул он вне себя, заставив их ужаснуться. - Лучше так, чем
ставить под угрозу жизнь и обетование! Ты беременна? - крикнул он Дине,
которая униженно притаилась на полу.
- Откуда мне знать уже? - завыла она.
- Ребенку не жить, - отрезал он, и она завыла опять.
- Израиль снимается с места со всем своим достоянием, - сказал он
спокойно, - и уходит с богатствами и стадами, которые вы добыли мечом в
отместку за Дину. Он не останется на месте этих ужасов. У меня было ночью
видение, и господь сказал мне во сне: "Встань и пойди в Вефиль!" Долой
отсюда! Укладывать вещи!
Видение и наказ ему действительно были, были тогда, когда он, после
ночной жертвы, в то время как сыновья грабили город, задремал на постели.
То было разумное видение, оно пришло из глубины его сердца; ибо прибежище
Луз, которое он так хорошо знал, обладало для него большой притягательной
силой при таких обстоятельствах, и, уходя туда, он как бы спешил припасть
к стопам вседержителя бога. Ведь беглецы, спасшиеся от кровавой свадьбы,
направились в разные окрестные города, чтобы сообщить там о судьбе своего,
а кроме того, как раз в это время до города Амуна дошли наконец некие
письма, изготовленные отдельными главами и пастырями городов Ханаана и
Еммора, и письма эти пришлось, к сожалению, представить Гору, во дворце,
священному его величеству Аменхотепу Третьему, хотя тогда этот бог был не
только изнурен одним из часто допекавших его зубных нарывов, но и
настолько поглощен строительством своего собственного храма смерти на
западе, что просто не мог уделить внимания таким досадным известиям из
горемычной страны Аму, как "потеря городов царя" и "завоевание страны
фараона хабирами, грабящими все страны царя" (ибо именно это говорилось в
письмах глав и пастырей). А потому эти документы, показавшиеся при дворе к
тому же из-за их плохого вавилонского языка довольно смешными, были сданы
в архив раньше, чем в уме фараона успели созреть решенья о мерах против
названных разбойников, да и вообще люди Иакова могли считать, что им
повезло. Окрестные города, повергнутые в страх божий необычайной дикостью
их поведенья, ничего против них не предприняли, и после всеобщего
очищения, после того как он собрал и собственноручно зарыл под священными
деревами многочисленных идолов, проникших за эти четыре года в его стан,
Иаков, отец, мог без помех тронуться в путь с людьми и кладью и, удаляясь
от страшного места Сихема, над которым кружили коршуны, податься с
богатством вниз в Вефиль по торным дорогам.
Дина и мать ее Лия ехали вдвоем на умном и сильном верблюде. По обе
стороны горба висели они в украшенных корзинах, под противосолнечным,
натянутым на тростниковые шесты покрывалом, которое Дина почти все время
целиком опускала, так что сидела в темноте. Она была беременна. Ребенок,
которого она, когда пришел ее час, родила, был, по решению мужчин,
подкинут. Сама она высохла от горя задолго до срока. В пятнадцать лет
злосчастное ее личико было похоже на лицо старухи.
РАЗДЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ. БЕГСТВО
ДРЕВНЕЕ БЛЕЯНЬЕ
Тягостные истории! Иаков, отец, был так же богат и почетно отягощен
ими, как имуществом и собственностью, - и новыми, свежепрошедшими, и
старыми, и стариннейшими, историями и историей.
История - это то, что произошло и что продолжает происходить во
времени. А тем самым она является наслоением, напластованием под почвой,
на которой мы стоим, и чем глубже уходят корни нашего бытия в бесконечные
пласты того, что находится вне и ниже плотских границ нашего "я", но это
"я" все-таки определяет собой и питает, отчего в менее точные часы мы
порой говорим об этих пластах в первом лице, словно они составляют часть
нашей плоти, - тем больше смысла в нашей жизни и тем почтеннее душа нашей
плоти.
Когда Иаков вернулся в Хеврон, или, как его еще называли,
четырехградие, когда он вернулся к дереву вразумления, посаженному и
освященному Аврамом, - тем Авирамом или другим, неизвестно каким, - когда
он воротился к отцовской хижине после самого тяжкого, о чем будет поведано
в надлежащее время, - Исаак пошел на убыль и умер, Исаак, слепой и древний
старик с наследственным этим именем, Ицхак, сын Авраама, и в священный час
смерти, перед Иаковом и всеми, кто был рядом, он с жутковатой
выспренностью и со сбивчивостью ясновидца говорил о "себе" как о неугодной
жертве и о крови овна, как о его, истинного сына, собственной крови,
пролитой, искупленья ради, за всех. А перед самым своим концом он с
редкостным успехом заблеял овном, и одновременно бескровное лицо его
приобрело поразительное сходство с физиономией этого животного, - вернее,
вдруг обнаружилось, что сходство это существовало всегда, - и все в ужасе
поспешили пасть ниц, чтобы не видеть, как сын превратится в овна, хотя он,
заговорив снова, назвал овна отцом и богом.
- Заколоть надо бога, - бормотал он слова древней песни и, запрокинув
голову, широко раскрыв пустые глаза и растопырив пальцы, продолжал
бормотать, - чтобы все пировали, чтобы все ели мясо и пили кровь
заколотого овна, как сделали это некогда Авраам и он, отец и сын, которого
заменило собой богоотчее это животное.
- Да, его закололи, - лопотал, хрипел и вещал Исаак, и никто не
отваживался глядеть на него, - закололи отца и овна, вместо человека и
сына, и мы ели. Но воистину, говорю вам, заколют человека и сына вместо
животного и взамен бога, и вы снова будете есть.
Затем он еще раз очень похоже проблеял и скончался.
Они долго еще не отрывали лбов от земли, после того как он умолк, не
зная, действительно ли он мертв и не будет больше вещать и блеять. Всем
казалось, что у них перевернулись внутренности и нижнее становится
верхним, так что их вот-вот вырвет; ибо в словах и повадке умирающего было
что-то первобытно-непристойное, что-то мерзостно-древнее,
священно-досвященное, таившееся под всеми наслоениями цивилизации в самых
заброшенных, забытых и внеличных глубинах их души и тошнотворно поднятое
теперь на поверхность кончиной Ицхака: непристойный призрак глубочайшей
древности - животное, которое было богом, овен, который был
богом-родоначальником племени, овен, чью божественную кровь они когда-то,
в непристойные времена, проливали и высасывали, чтобы освежить свое
животно-божественное племенное родство, - прежде чем пришел Он, бог из
далекой дали, элохим, бог вездесущий, бог пустыни и луны в зените,
который, избрав их, отрезал связь с их первобытной природой, обручился с
ними кольцом обрезанья и основал новое божественное начало во времени.
Поэтому их мутило от овноподобного вида умирающего Ицхака, от его блеяния;
Иакова тоже мутило. Но и тяжелой торжественности была полна его душа,
когда он, босой, запыленный и остриженный, заботился теперь о похоронах,
об обрядовых плачах и о чашах для жертвенных приношений умершему, -
заботился вместе с Исавом, козлом-дударем, который прибыл с Козьих гор,
чтобы проводить с ним отца в двойную пещеру, заливая слезами бороду и
подвывая плакальщикам и плакальщицам "Хойадон!" с ребяческой
несдержанностью. Они вместе зашили Ицхака с подтянутыми к подбородку
коленями в баранью шкуру и отдали его так на съедение времени, которое
пожирает своих детей, чтобы они не возносились над ним, но вынуждено вновь
извергать их из своего чрева, чтобы они жили в старых и тех же самых
историях теми же самыми детьми. (Ведь великан этот не замечает на ощупь,
что умная мать отдает ему только похожий на камень предмет, завернутый в
шкуру, а не дитя.) "Горе, господин умер!" - это не раз восклицалось над
Ицхаком, неугодной жертвой, а он снова жил в своих историях и по праву
рассказывал их от первого лица, ибо истории эти были его историями:
отчасти потому, что его "я", расплываясь, уходило в прошлое и сливалось со
своими прообразами, отчасти же потому, что прошлое могло в его плоти снова
стать настоящим и, согласно установлению, вновь повториться. Так это и
услыхали, так это и поняли Иаков и все, когда он, умирая, еще раз назвал
себя неугодной жертвой: услыхали словно бы двойным слухом, а поняли просто
- как мы и в самом деле слушаем двумя ушами, глядим двумя глазами, а
слышим и видим что-то одно. К тому же Ицхак был древний старик, а говорил
он о маленьком мальчике, ко
...Закладка в соц.сетях
