Жанр: Драма
Блуждающее время
...аверное, самое лучшее, - выдавил из себя Юлий.
- Что тут понимать-то, Юлий? - с укором сказал Крушуев. - Другое дело, что у нас
в стране это не пройдет. Народ не тот. В Макдональдс сходят, а жить и думать
будут по-своему. Его ничем не прошибешь. Это уже проверено... Нет, здесь надо
что-то еще более изощренное.
- Умом-то, конечно, что тут понимать, Артур Михайлович, картина ясная, -
возразил Юлий. - Я сердцем этого не понимаю. Мое дело - душить, а не думать.
Хотя я часто задумываюсь. Не по своей воле. Я ведь тоже особый, хоть мы против
всех особенных каких-нибудь боремся.
Крушуев бросил подозрительный взгляд на Юлика.
- Что ж в тебе такого особенного? Человек как человек. Звучит гордо, как
говорят.
- Да я так, шучу тоже, Артур... Мне, порой, бывает полезно пошутить, - вздохнул
Юлий. - Конечно, я звучу гордо.
220
- Ну вот так. Что ж, собирайся. Мне отдохнуть пора. Подумать.
Юлик собрался и пошел к выходу. Теперь он знал свой путь. Проходя по коридору,
он обернулся и увидел в чуть приоткрытой в одну комнату двери лицо женщины с
распущенными волосами. Сверкнули жесткие, с волевой точкой внутри, и в то же
время ледяные, глаза. То была Зоря. "Такая даже в постели, после оргазма,
убьет", - усмехнулся про себя Юлик.
Юлий не сразу, в тот же день, рванул к цели, а решил отоспаться дома. "Сбрендил
немного Михалыч - все скорей да скорей. Чуть не топор в руки сует. Успею", -
решил Юлик, и когда проснулся, поразился солнечному, словно застывшему утру. Это
утро было обещающим.
"Солнце, а понимает", - подумал он.
...До цели добрался быстро и заброшенное строение сразу нашел и обследовал. Но
тут его ждало разочарование: Никиты опять нет. Юлик сгоряча укусил сам себя: в
длинную руку. А потом забормотал, как во сне: "Нет, не уйдешь от меня...
будущий... Останусь здесь, заночую, но тебя вытащу из времен... Вытащу". Кровь
из руки прижал кирпичом, чтоб остановилась.
В бреду каком-то, неожиданном от неудачи, показалось, что дом этот словно
отрывается от земли, но не в небо, а просто отрывается, уходит. И личики
возникают кругом, но признать их трудно.
"Боженька, помоги!" - завопил Юлик, а потом словно очнулся и удивился своему
воплю.
И тогда внезапно напала железная трезвость.
"Никуда он не денется", - подумалось само собой. И Юлик стал медленно, почти
ползая, осматривать помещение: где дыры, где провалы, где крысы, ночует ли кто.
Как ни странно, все оказалось пустынным: ни человека, ни крысы.
"Здесь хорошо убивать", - тяжело вздохнул он и посмотрел на небо сквозь провалы
вверху.
И уселся ждать, почти на четвереньках, в углу, тренируя руки
- ломая кирпичи. Чтоб они, руки, были твердые, как у призраков.
Но Никита все не приходил и не приходил.
"Может, он вернулся туда, к себе, к своим, раз оттуда пришел, значит, и обратно
можно", - забормотал под конец Юлий и наконец не выдержал: решил пройтись,
отдохнуть, пообедать. Но вышел почему-то не на улицы, в город, а вбок, на
кладбище. И еды там не было никакой. Там, под кустом, вспомнил и мать родную, и
то, что горя он нахлебался, потому что она померла. "Словно я от мертвой матери
родился, - останавливал он мысль,
- оттого я такой лихой". Вспомнил сестру матери, тетю родную, которая сначала
любила, а потом отказалась от него надолго.
"Боюсь я тебя, Юля, - слезливо сказала она ему тогда. - Ты еще мальчик, а все
ненавидишь. Как вырастешь, меня убьешь. Ты - такой. Я это нутром чую. Боюсь,
потому что внутри тебя что-то растет страшное. А как ты кричишь по ночам!"
Он и вправду тогда кричал, ночью, среди тишины, одиноко-громким криком, и все
звал, звал кого-то, из черной дали чтоб явился, - но никто не приходил.
Тетя даже не вставала с постели, а вся съеживалась в ней. И Юлик вспоминал
дальше о членах своей семьи, лежа под кустом, царапая руками ограды и кресты, и
камни на могилах. Только внутренний голос звал: "Ко-ко-ко", словно в глубине
души кукарекал неизвестно откуда там взявшийся черный петух.
Хотя было светло, черная бездна мира открылась ему. И не было в ней покоя, а
одни страшные жизни - одна за другой, катятся и катятся одна темнее другой,
пока, наконец, последняя не исчезала в пропасти тьмы.
"Почему так, - думалось ему там, где-то около петуха. - Нет мне места нигде, нет
уюта... Наверное, кто-то мешает, кто-то хочет, чтоб всегда была пропасть, а я
хочу в парк". Но ему и в парке становилось темно. "Нет, Артур, как всегда, прав
- убивать, убивать надо, всех, кто мешает, кто идет не туда..."
Юлий привстал, поглядел на фамилии умерших, по-детски улыбнулся и укусил ограду
могилы.
"Вперед, вперед!" - и вдруг, вместо того чтобы возвращаться в строение, чуть не
побежал в город, - захотелось вдруг выпить. Он редко пил. В частном ларьке купил
водку и пил во дворике, как всегда, где детская площадка, и кормил птичек
колбасой. Но от водки мутно трезвел, все покрылось туманом, но очень трезвенным,
приятным, в котором он различал поющие детские голоса. "Как птицы живые", -
думалось ему сквозь туман, но туман сгущался, и он вылил оставшуюся водку на
песок детской площадки. И побрел туда - убивать Никиту.
Когда добрался - Никиты не было. "Опять исчез", - удивился Юлий. И нашел в углу
черную яму, показавшуюся ему необычайно чистой, - и быстро лег в нее: пировать
нелепыми мыслями. А потом заснул, похрапывая в тишине. Теперь он уже никогда не
кричал - и больше молчал, даже наяву.
Наутро он и не думал просыпаться. Зато Никита внезапно возник. И когда подошли
Павел и Боренька, они увидели такую картину: Никита сидел у провала, заменяющего
дверь, весь в лучах утреннего, милосердного солнца, и рисовал что-то на
приступочке на большом листе бумаги. Ветер слегка развевал его седые волосы.
Боренька не хохотнул, а окликнул его. Тот вздрогнул и вдруг, вынув спички,
поджег тот лист бумаги, на котором рисовал.
- Ты что!!! - заорал Боренька и побежал.
Павел за ним. Никита, сидя, покачивал головой, а лист горел мертвенно-живым
пламенем.
- Не ругай, пусть делает что хочет! - заявил Павел и даже не посмотрел на
листок.
- Да, может, он свою прошло-будущую жизнь рисует, какая она была, это же
находка! - вскрикнул Боренька. - Он никогда раньше не рисовал! Только боюсь,
взглянув, я бы умер от хохота. А хохот мой в темную сторону стал развиваться.
Как змея, извиваясь.
- Да скажите же что-нибудь, Никита! - закричал Павел. - Что-нибудь!
Никита повернул к нему свое лицо, похожее на белую луну, и широко,
безотносительно всего, улыбнулся.
И в этот момент в далеком углу послышалось дикое завывание, не похожее, однако,
на то, которое бывает на земле.
То завыл вылезающий из черной ямы в углу Юлий. Он понял, что Никита здесь, и
взвыл, но присутствие двух незнакомцев вызвало в этом вое совсем какие-то
подпольные течения.
Он шел прямо к ним, счастливый, радостно-дегенеративный, желающий обнять Никиту,
даже поцеловать: пришел-таки наконец! И его злые намерения на какую-то минуту
стихли от радости. Но мысль о незнакомцах убила все. Как он мог в мгновенье
радости о них забыть?!
Юлий подумал: можно ли при них убивать? Павел и Боренька, изумленные, смотрели
на приближающегося Юлия.
"Так это же тот, которого в подвале звали Громадным идиотом, - вспомнил, чуть не
вскричав, Павел. - И он еще почему-то всегда искал Никиту..."
Боренька же вообще и слыхом не слыхивал ни о Юлии, ни о Громадном идиоте, но
взгляд Никиты застыл таким образом, что Боренька не мог даже хохотать. У него
только подергивались губы.
Но Никита и внимания даже не обратил на приближающегося. Юлий, по мере
приближения, тоже немного растерялся: заговорил ум. И он, ум, твердил, что
убивать в присутствии двух
молодых людей не стоит, может получиться обратное, надо подождать пока уйдут.
Юлий зарычал на эти мысли, но они не ушли. Пришлось их признать.
- Александр, с подвала, - коротко представился он Павлу, в котором признал
человека, посещающего тот самый "подвал".
- Как вы здесь? - пробормотал Павел, смутно вглядываясь в лицо Юлия.
- Отдыхаю, - путано ответил тот.
- И мы тоже, - вставил Боренька. - Тут прекрасные места.
- Крыс только нету, - прошипел Юлий. - Я всю ночь спал, ни одна не укусила. А
может, тут они и есть, но только не кусаются.
- Вы вот Никиту спрашивали там, в подвале? - подозрительно спросил Павел. -
Зачем он вам?
- Да низачем. Просто на меня находит. Он странный. А я о горе забываю, когда
вижу странных людей, - и Юлий вдруг хохотнул, обнажив желтые гнилые и острые
зубы. - Потому и хотел его видеть. А теперь чего-то не тянет.
- Наверное, горя мало, - вставил Боренька.
Между тем Никита отошел довольно порядочно в сторону, опять отыскал приступочку
и свет с неба и бросился рисовать.
Прежний лист безнадежно сгорел. Юлий посмотрел в его сторону и изумился, увидев
портфель, в котором Никита держал, видимо, чистую бумагу и карандаши.
"Ничего, теперь не уйдет, - подумал. - Спокойней надо, спокойней... И потише".
- Что ж, - вмешался Боренька, - раз такая дикая встреча, то надо посидеть
где-нибудь, помечтать... Присядем, что ли, вот тут, пока Никита рисует. Не будем
его беспокоить пока.
- Пока не надо, - сурово ответил Юлий.
Решили, действительно, от растерянности присесть. В конце концов, что делать,
пока Никита рисует, может быть, будущих человеков, их жен, не бродить же порознь
по огромному помещению.
"Хоть и идиот, но все-таки человек, - подумал Павел. - Надо с ним поласковей".
И они присели, нашли бревнышки, Боренька вынул из сумки что-то, разлили...
И вдруг на Павла напала страшная, провальная тоска. Такого еще с ним не было.
Возникло ощущенье, что весь мир проваливается, словно фантазия дьявола, что нет
ничего полноценного, реального, один вихрь отрицания, и душе остается только
метаться на диких просторах так называемой "Вселенной" или падать куда-то во
тьму. Словно нет в мире даже любви и тепла. Более того, в нем ничего нет, кроме
круговорота разрушения, кроме снятия жизни и одиночества оголенной души,
обреченной видеть все это.
Но потом даже такое виденье пропало, и осталась у Павла одна черная тоска,
огромная и необъяснимая, и казалось, даже если "все будет хорошо", тоска все
равно не уйдет, наоборот. Станет еще больше, потому что она пришла не от мира
сего. Показать, может быть, как ничтожен этот мир.
И Павел, вместо того чтобы завыть, мгновенно решил заглушить всю эту боль иным:
истерической исповедью. И пошло, и пошло!.. Боренька-то знал кое-что о провале в
шестидесятые годы, он же был из своих, но Юлий совсем обалдел, только глаза
сверкали, как мелькающие змеи, готовые душить.
Павел дошел до этой сумасшедшей сцены с Алиной, и тут Юлик взвыл так, что
Боренька вздрогнул, упал и прорвался: первый раз за это время он дико захохотал.
Хохотал так, что даже ноги задрал.
А Юлий рычал:
- Алина... Да эта ж матерь моя... Мать родная... И ее, правда, изнасиловал
какой-то зверь, которого не нашли... И от него я родился, я... я... я!!!
Павел выпучил глаза, кровь прилила к лицу:
- Что ты бредишь!.. "Громадный идиот!.." Кто тебе говорил об этом?!
- Мать померла от родов... Но тетя моя, сестра ее, мне все с подробностями
рассказала... Потому, говорила, чтоб ты знал правду, кто ты есть... Я есть кто?
А ты кто, сволочь?!
Боренька притих и сел опять на бревнышко, которое слегка качнулось.
- Ненавижу!!! - завыл Юлий, и руки приложил к груди. - Кто ты?!
- А кто ты?
- Почему ты врешь, ты ведь не он, не отец мой!!!
- Я отец того, а не твой, - пробормотал Павел. - Я объяснил тебе, что со мной
случилось. Я провалился в прошлое.
- Ах, ты с Никитой заодно! - вдруг взвизгнул Юлий.
И воцарилось молчание. Оба оказались в положении, когда теряют веру в
реальность, когда Вселенная вокруг кажется фантастическим шаром ненависти и
бредового сна.
"Не верю, что он мой сын, этого не может быть, потому что это не может быть. Да
он и старше меня, особенно на вид", - проходили мгновенные мысли в голове Павла.
У Юлия же летало в голове надрывное: "Это обман! Убью...ю...ю! Убью...ю...ю!" Он
хотел быть таким же убийцей, как Вселенная.
А потом вдруг все остановилось, и подумалось: "Надо разобраться!"
- Опиши мою мать. Я ее знаю по фото и по сестре, - тихо проговорил Юлий, губы
его дергались, даже кровь потекла...
Павел описал. "Сходится", - губами сказал Юлий. Они стали обмениваться деталями,
датами, фактами, как будто все сходилось, приближалось к истине, но чем более
обнажалась истина, тем страшнее им становилось.
Истина оказывалась чернее лжи. Не ложь, а истина становилась изобретением и
орудием дьявола. Но оба они не были
готовы признать то, что обнаружилось за правдой. Пока орудие не работало в
полную силу. "Все это выдумка черта", - думалось Павлу.
Образовался темный, беспросветный тупик. Оба молчали в тупом ожидании неизвестно
чего, может быть, последнего рывка, последней разгадки.
И она наступила. Вдруг в мозгу Юлика вспыхнула молния: что же он, ведь в его
кармане, в бумажнике, лежит фотография матери. Юлик мгновенно вынул ее и отдал
Павлу.
- На, смотри!
Павел дрожащими руками взял: да, на него смотрело лицо той самой Алины, которую
он якобы изнасиловал. На оборотной стороне было написано: "Дорогому сыночку от
матери. Если я умру здесь, в больнице, ты все равно потом получишь эту
фотографию. Храни ее вечно. И помни, твой отец неизвестен. Твоя мама". Сразу в
нем что-то сломалось.
- Сыночек, - пробормотал он, задыхаясь от слез и ужаса. Юлий подпрыгнул, как
потусторонний камень.
- Врешь! - завизжал он. - Не ты... Не ты... Ты где-то прослышал все это!
- Сыночек... Сыночек... - только бормотал Павел. - Я же видел тебя во сне...
Хотел, чтобы ты разорвал тайну времени... Юлии, вид которого стал крайне
ужасный, вдруг замер: его
поразило состояние Павла, его искренность, слезы; зародилась мысль: "Может, и
вправду он... Кто-то же был моим отцом... Почему же не он?"
Он не принимал такую реальность просто потому, что она была реальна. Но сомнения
все расшатывали внутри: он, он, а вдруг он?
"Но если он, этот интеллигент, человечек, который моложе его самого, пожалуй,
значит... ужас: его отец-то из будущего... Он, Юлий, зачат бредовым, мягко
говоря, патологическим, ненормальным, сумасшедшим путем. Значит, он - монстр,
совершеннейший монстр, "пугало для богов", как любил говорить Крушуев. Лучше бы
отец его был проклятым, убийцей детей, изувер... Он, Юлий, сам убийца.
Нормальный убийца, а не монстр, зачатый, когда сломалось течение времени", -
мгновенно вспоминал Юлий слова Крушуева о Никите.
"Я сейчас завизжу", - подумал Юлий и завизжал.
- Папенька! Папенька! - он опять подпрыгнул, и огромные руки его повисли на
мгновение, как черные крылья. - Признаю! Хохочу! Признаю!..
И тут сам Боренька наконец опять захохотал, раскатисто, на весь заброшенный, но
без крыс, дом. И упал за бревно. Павел, как безумный, повернулся к нему:
- Прекрати!
Прерывая хохот, Боренька надрывно и с трудом, выдавил:
- Не над вами же, Павел, не над вами!
Потом опять потек дикий хохот и вырвались посреди слова:
- Над миром... Над миром хохочу... Братья! Павел пнул Бореньку ногой:
- Убирайся, уходи отсюда, оставь нас вдвоем, или тебе будет плохо!..
Юлий продолжал подплясывать. Между тем Никита в своем углу по-прежнему
невозмутимо и отключенно рисовал. Свет выделял его пустынное лицо.
Боренька, сообразив, что всему есть предел и все разваливается, весь мир
выпадает, как гнилые зубы, содрогаясь встал и чуть ли не бегом удалился,
повинуясь металлу в голосе Павла... Наконец исчез за разрушенным строением.
Теперь они остались вдвоем: папуля и сыночек.
Павел бормотал что-то несусветное:
- Прости меня... Я не насиловал твою мать... Это чепуха... Она сама хотела... Я
полюбил ее тогда... Я выпал, я не знал где нахожусь... Я просто выпал... туда, к
твоей матери. В ванную... Бедный ребенок... Как же ты жив??!
С каждым его словом Юлий зверел все больше и больше. Лицо его представляло уже
искажение искаженного.
- А ты докажи мне, что мой папаша, - проскрипел он зубами. - Докажи. Я тебе
указал, что я сын своей матери, Алины Ковровой, а ты мне еще ничего не доказал,
- и он махнул кулаком в пространство. - Слезам не надо верить, говорят.
- Я выпал из времени... Я выпал.
- Ах, ты выпал, как тот старик... Ты с ним заодно. Юлий дико оглянулся. Никиты
нигде не было, не было и на
его месте, где он рисовал.
- Где Никита?! - взвыл Юлий. Павел тоже оглянулся:
- Его нет!
На мгновенье Павел отключился: Никита ушел. Он огляделся. Это место, где они
оказались, показалось ему в целом каким-то странным, "не нашим", "не
человеческим"... Хотя что там особенного: заброшенный, недостроенный дом. Но
дело было не в доме, а в пространстве. Ему показалось, что пространство
становится другим. Юлий встал во весь рост и трубно, по-древнему заорал:
- Никита... Никита!
Потом сделал несколько прыжков в сторону, точно стараясь поймать невидимого
Никиту, но потом, словно стукнувшись лбом о пустоту, пошатнулся и, как пьяный,
подошел обратно к Павлу и сел на бревно.
- Ушел, - проскрежетал Юлий. - И ты с ним, наверное, заодно... Выпали... На нашу
голову...
- Я люблю тебя, сынок...
- А мне плевать... Я свои руки люблю, парень, - и Юлий протянул перед Павлом
свои твердые жилистые руки. - Я этими руками много людей передушил, папаша...
Убийца твой сын, вот кто я. - И Юлий приблизил свое лицо к лицу Павла.
- И этого старика, твоего напарника из будущего, я еще тоже должен задавить...
Вот так.
- Что за бред... Что ты говоришь... Я люблю тебя... Расскажи, как ты жил?
- Как я жил?!! - Юлий захохотал. - Да жил неплохо. Тетя заботилась. Государство
тоже. Воровал, конечно, где плохо лежит. Всегда был и сыт и пьян, как
говорится... Ты вот лучше, парень, расскажи, как ты вместе с Никитой из будущего
выпал, и какое оно, это будущее... Есть ли там такие, как я?!! Или все там
такие, как моя мать, невинные?.. Как Верочка какая-то, о которой ты, парень,
бормотал вначале? Ты ее, случайно, не изнасиловал?
- Юлий, ты ожесточен... Подумай: я твой отец!
Юлик хлебнул водки прямо из горла... Кровь бросилась к глазам, но не от водки,
от ярости.
- Что?!! Отец?!. Что же я - чудище, по-твоему... Гиппопотам??! Ты же одного
возраста со мной!.. Что ты мелешь, падло?!!
И с мгновенным бешенством Юлий ударил Павла подвернувшимся бруском по голове.
Павел пошатнулся на своем сидении, не упал, но потекла кровь.
- Ну вот и конец, - прошептал он, - спасибо, сынок... Юлий ударил еще, снова -
на этот раз Павел упал. Юлий вскочил, закричал и бросился бежать. Кругом была
пустота и заброшенность: ни Никиты, ни Павла, живого Павла. Но вместо того чтобы
убежать из этого страшного места, Юлий, точно повинуясь какой-то силе, стал
бегать вокруг тела Павла. Он чего-то бормотал, подвывал, поднимая руки кверху, к
богам, к Небу, но упорно не уходил, а делал все время круги вокруг Павла.
Когда он это осознал, то вдруг остановился. В голове его мелькнула странная
неожиданная мысль: ведь тетя Полина, сестра матери, чтоб мучить его, сама
рассказывала ему всякие детали
о гибели матери и его рождении. И вот одним вечером она сказала, что его мать
поведала ей, когда еще искали этого парня, будто бы насильника, она заметила уже
после у него на шее, около плеча, необычную родинку - и это почему-то врезалось
ей в память. Родинка была в форме звезды, очень красивая.
Мгновенно, прыжком Юлий вернулся к Павлу, подскочил, рванул рубаху, посмотрел и
увидел родинку в форме звезды.
Юлий приподнялся пораженный, челюсть отвисла.
Но эта неподвижность продолжалась недолго.
Потом раздался сумасшедший крик, и Юлий бросился бежать - на этот раз вперед,
вперед, к свету, на выход. Бежал и кричал:
- Я убил своего отца!.. Я убил его! Я - отцеубийца! Бежал, подпрыгивая вовсю, но
руки на сей раз были точно
привязанные: они не взлетали вверх, будто присмирев.
Бежал он по дороге, туда, к домам, спотыкаясь и все время воя:
- Отцеубийца... Отцеубийца... Отцеубийца!
Когда, пробегая мимо какого-то магазина, он взглянул на себя в витрину, то
увидел два лица: одно, прежнее, а второе, которое скрывалось за этим Лицом, но
уже виднелось, жуткое, решительное и совсем другое. С тенью здравого безумия.
Крушуев у себя в комнате, в московской квартире, пил чай с молоком.
Раздался звонок.
- Кто там?
- Это я самый, Юлий.
Артур Михайлович открыл и немного оторопел: таков был вид у Посеева.
Крушуев потоптался и спросил:
- Что такой дикий, не удалось задушить? Проходи, рассказывай.
Юлик свободной походкой прошел на кухню. Поздоровался с кошкой. Та сразу ушла.
- Молочка-то дать? - озаботился Крушуев.
Юлик сел и замолчал. По дороге от заброшенного дома до Крушуева, уже подходя к
Артуру Михайловичу, Юлик прокрутил в голове разговор с Павлом и вспомнил детали,
когда тот говорил о его матери и на которые он в горячке не обратил внимания.
Все сомнения у него пропали: да, он убил собственного отца. По дороге, проходя
какими-то дворами к дому Крушуева, вспоминал какие-то обрывки слов Павла,
сказанные им во время этой первой и последней встречи.
"Сыночек, пойдем отсюда на улицу... Отсюда... Обсудим, что нам делать... Не все
так страшно... Собственно, что случилось?.. Во сне, в сновиденьях бывает хуже,
гораздо хуже... Кошмар пройдет... Все проходит..."
- Долго будешь молчать, Юлик? - раздался громкий голос Крушуева.
Юлик протянул через стол к Артуру Михайловичу свои огромные, черные от трудов
руки и, задыхаясь, проговорил:
- Вот этими руками сегодня я отца своего убил, а ты мне тоже папаша, Артур, сам
так назвал себя, не отказывайся, только душевный папаша, наставник. Потому
теперь я и тебя убью, папочка.
Крушуев побледнел, сразу оценив ситуацию, и срывающимся голосом сказал:
- Что| ты бредишь? Какого отца ты убил? Никита тебе отец?
И, сделав усилие, повысил голос:
- В себя приди, Юлий, ты что? Что случилось?
- А мне теперь все отцы, папа, - Посеев обвел безумными глазами кухню. - Был у
меня отец, о нем я всю жизнь мечтал, а
он из будущего пришел и меня родил. Вот так. А я его за это пристукнул, за то,
что жизнь мне дал, жизнь чудовища, конечно, но жизнь, папаня, верно?
Улыбка вдруг поползла по двойному лицу Юлика. Скорее, даже это были две улыбки:
одна - прежнего лица, а другая - потайного.
- Как ты-то вон жить хочешь, восьмидесятилетний старичок, лет за сто хочешь, -
протяжно говорил Юлий, - на науку потом надеешься...
Крушуев взвизгнул:
- Уходи, Юлик, уходи, ты не в себе!
- Уйду, но сначала тебя убью.
- За что?!
- Ни за что. А просто за то, что я отца своего убил... Да еще из будущего... И у
меня, понимаешь, ум за разум зашел...
- Не бредь!
- Чему ж ты меня учил, папаня?! Нехороших людей - убивать. Согласен. А
получилось, что я отца своего родного убил. И Никиту, его напарника из будущего,
хотел удушить. А раз он моего отца друг - зачем же я его буду душить? Что-то не
то, я гляжу, получается из твоей теории. - И Юлий зловеще улыбнулся, обнажая
желтые больные зубы. - Что ж ты дрожишь так, старикашенька? Думаешь, я за дрожь
тебя пожалею? Еще чего!
- Уйди, Юлий, уйди... Ты с ума сошел... Я тебя подлечу... Крушуева действительно
пробирала дрожь, и зубы стучали:
он понял, что произошло нечто необратимое.
Юлий захохотал, и его смех чем-то напоминал на этот раз смех Бореньки (только в
более коротком варианте).
- Как жить-то хочешь, а... как жить-то? - хохотал Юлий. - Папаня, стыдись!..
Меня тут старушка одна, наоборот, просила убить, а я ей отказал. Ха-ха-ха!
Крушуев решился. Встал и громко закричал:
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
- Вон! Вон! Ты что, забыл, кто я! Завтра придешь - в нормальном виде! Вон!
А сам подумал: убить его надо за это время. Увы, это была ошибка Артура
Михайловича: она только ускорила развязку. Юлий тоже встал и побагровел:
- Завтра я на твою могилу приду, падло! - А потом прошипел: - Жить хочет до ста,
до тысячи, до миллиона лет! Аппетит, и какой аппетитик! А мне, отцеубийце,
сколько надо жить?! К чему ты меня привел, папаня!.. Я теперь вторым отцеубийцей
буду - мне все равно. Один - из будущего, другой - из прошлого.
- Остановись, остановись, Юлий! - Завизжал Артур Михайлович. - Я тебе добра
хотел, на великое дело поднимал...
Но Юлия больше всего бесило это воспоминание о том, что Крушуев частенько
говорил за чаем с молочком, что хочет он жить миллион лет, и что-де наука этого
добьется в конце концов. Ну, если не наука, то, в крайнем случае, Антихрист,
благо они недалеки друг от друга, приговаривал Крушуев, но до Антихриста еще
дожить надо, многозначительно добавлял он. Против Антихриста Юлий ничего не
имел, но желание Крушуева жить до миллиона лет сейчас, в связи с отцеубийством,
совсем помутило его ум.
- Не дам дожить тебе до науки, - прошептал он, приближаясь к Крушуеву, - до ее
успехов чертовых... Не дам... Не проживешь ни миллион, ни тысячу лет, ни даже
десять... Три минутки тебе осталось, три минутки.
И бешеным рывком Юлий опрокинул старичка на пол и стал душить. "Сынок"
возвышался над "папой-наставником" таким образом, что могло показаться, что он
насилует его. Крушуев дергался, извивался, но, действительно, через три минуты
погиб.
Юлий, когда встал, отряхнувшись, даже поглядел на часы: действительно, три
минуты.
"Ну вот, - удовлетворенно буркнул про себя Юля, - а хотел жить миллион лет.
Думал ли, что сегодня погибнет? А все из-за чего: из-за моего ума, не выдержал
он отцеубийства..."
И Юлий убежал из квартиры, и, когда бежал по проходным дворам, уже не знал к
кому ему бежать, есть ли у него друзья и есть ли в конце концов Бог.
Когда квартира Артура Михайловича опустела от Юлиного духа, это случилось
примерно через час после его ухода, из-под кровати в спальне возникла кошка
Крушуева. Она, конечно, поняла, что случилось с ее хозяином, но тем не менее
сошла с ума, потому что не знала куда деться и что теперь делать.
Далее темп событий (а может, и движение времени) замедлился.
Впрочем, не совсем так. Боренька, движимый беспокой
...Закладка в соц.сетях
