Жанр: Драма
Блуждающее время
Юрий Мамлеев
БЛУЖДАЮЩЕЕ ВРЕМЯ
РОМАН
Блуждающее время: Роман. - СПб.: Лимбус Пресс, 2001. - 280с.
В новом романе знаменитого писателя речь идет об экзотических поисках
современной московской интеллигенции, то переносящейся в прошлое, то обретающей
мистический "За-смертный" покой.
В книге сохранены особенности авторской орфографии, пунктуации и фирменного
мамлеевского стиля.
ISBN 5-8370-0139-5 © Ю. Мамлеев /Лимбус Пресс, 2001
© А. Веселов, оформление/ Лимбус Пресс, 2001 (c) Оригинал-макет/ Лимбус Пресс,
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Шептун наклонился к полутрупу. Тот посмотрел на него отрешенно и нежно. Тогда
Шептун, в миру его иногда называли Славой, что-то забормотал над уходящим. Но
полутруп вовсе не собирался совсем умирать: он ласково погладил себя за ушком и
улыбнулся, перевернувшись вдруг на своем ложе как-то по-кошачьи сладостно, а
вовсе не как покойник. Но Слава шептал твердо и уверенно. И они вдвоем рядышком
были совершенно сами по себе: вроде бы умирающий Роман Любуев и что-то
советующий ему человек по прозвищу "Шептун": ибо он обычно нашептывал нечто
малопонятное окружающим.
Правда, окружение его было совершенно дикое. Дело происходило в конце второго
тысячелетия, в Москве, в подвале, или, точнее, в брошенном "подземном укрытии"
странноватого дома в районе, раскинувшемся вдали и от центра, и от окраин
города. Однако окружающие дома здесь производили впечатление именно окраины,
только неизвестно чего: города, страны, а может быть, и самой Вселенной. Некий
жилец с последнего этажа небольшого дома так и кричал, бывало: "Мы, ребята,
живем на окраине всего мироздания!! Да, да!!" Многие обитатели, особенно пыльные
старушки, вполне соглашались с этим.
В "подвале" (точнее, в "подземном царстве") жили бомжи, а если еще точнее,
бывшие видные ученые, врачи, эксперты, инженеры,
но и бывших рабочих тоже хватало. Никакого социального расслоения там уже не
было.
Полутруп расположился в углу, на кровати из хлама, где не было даже лоскутного
одеяла, зато на воле стояло жаркое лето. Шептун шептал ему о том, чего нет.
- Да не полутруп он вовсе, не полутруп! - завизжал вдруг диковатый, как
сорвавшийся с цепи, старичок из дальнего угла.
- Он уже сколько раз умирает, и все ничего! Сема у нас гораздо больше на
полутруп похожий, если вглядеться как следует, особенно со стороны души! Правда
ведь, Семен? - и старичок обратился к угрюмо бродящему в помещении среднего
роста мужчине. Тот кивнул головой и промолчал.
В стороне кто-то выл:
- Все погибло, все погибло!
На него никто не обращал внимания.
Шептун Слава отпал. Это потому, что Роман-полутруп изумил его своей лаской. Он
опять повернулся, причем на бок, и положил свою ручку под щечку, даже чуть-чуть
замурлыкал себе под нос - правда, духовно Шептун, который уводил людей перед их
смертью в фантастический разум, не понимал этого. Не понимал он и того, почему
Роман все время умирает, но не до конца. Уже который раз Слава шептал ему,
шептал и шептал, о каких-то черных норах, о золотых горах после смерти, а Роман
всегда возвращался. Возвращала его к жизни тихая нежность к себе. Один ученый,
из заслуженных бомжей, так и сказал про него: "Нарцисс в гробу".
С тех пор это прозвище как бы закрепилось за Романом Любуевым, хотя называли его
часто весьма разными именами. Известно, что бродяги и бомжи народ бестолковый.
И, когда Роман положил себе ручку под щечку, он еще имел смелость потянуться на
своей измученной кровати, словно изнеженный императорский кот.
- Ну, этот будет жить, - определил молодой очкастый блондин из бывших экспертов.
- Жизнь сошла с ума, - заключил некто в стороне.
Да Роман и не был так уж болен и стар в свои тридцать шесть лет, чтобы запросто
уйти из этого мира. Шептун и тот был чуть постарше.
- Семен, а ты о чем думаешь? - спросил постоянно воющий о гибели человек. Он
перестал внезапно выть, точно остановленный какой-то мыслью и вопросительно
посмотрел на того самого, мерно шагающего взад и вперед мужчину по имени Семен,
о котором было сказано, что он больше похож на труп, чем Роман.
Семен, кстати, молодой и мощноватый человечище, остановился и так посмотрел на
вопрошавшего, что тот опять завыл. Потом Семен как-то пристально добавил:
- Мне, Николай, думать и не надо. У меня взамен дум тоска есть.
Семен Кружалов этот наводил ужас на окружающих его, выбитых из ординарной жизни
людей, хотя сам по себе он обычно был тихий и даже застенчивый. Ужас наводили
его глаза, голос, и иногда - поведение, в котором обозначалась порой страшная
затаенная угроза, причем угроза совершенно неведомого рода: не убийство, не
душегубство, а нечто пострашнее, а что именно - определить и понять было нельзя,
потому что она никогда не переходила в действие. Но такой угрозы, скрытой и
таинственной, было вполне достаточно, чтобы всякое сопротивление ему мгновенно
увядало. Но особенно мучили его глаза: появлялось в них одно выражение, от
которого просто отшатывались.
- Труп живой в меня вселился, вот что, - раскрылся как-то Семен Кружалов. - Вот
в чем разгадка. Я уже не только Семен Кружалов, мудрый человек, но и поживший
труп при этом. Потому и смотреть на меня жутко. Ведь это он, труп, часто сквозь
мои глаза проглядывает. Он, а не кто-нибудь, - и Семен поднял указательный палец
вверх. - Мне самому взглянуть бывает на себя страшно. Хорошо, что в нашем
подвале нет зеркал.
В подвал, правда, заходил милиционер, но глянув в глаза Семену, застрелился,
выйдя оттуда. К счастью, событие списали за счет психики служивого, а на подвал
махнули рукой. Семен по скромности редко рассказывал об этом. Но ясно было всем,
что Роман Любуев, или Нарцисс в гробу, в смысле трупности был на десять очков
ниже, чем Семен, тем более, Роман слишком уж любовался своим отсутствием и
безжизненностью, и даже жил этим любованием, особенно когда действительно был
при смерти. Нарцисс в гробу - потому так и звали его. И, конечно, Семена он не
оспаривал, он даже побаивался его. И Шептун тоже к Семе подластивался: чего,
мол, шептать такому, живой труп в нем почище всяких шалопутов может этакое
нашептать, что... Лучше не подходить.
Плакали в подвале очень часто, кроме Семена, конечно, но не очень глубоко,
просто оттого, что, дескать, жизнь стала какая-то непредсказуемая. Но с другой
стороны, и хохотали при этом много - причем от всей души.
Впрочем, шла нормальная жизнь. А хлеб повседневный каждый добывал по-своему,
порой с фантазией.
У Кружалова, у единственного, была даже собственная комната, точнее, угол в этом
подвале, но решительно отделенный от другого пространства, напоминающего скорее
подземное общежитие или брошенное бомбоубежище, чем простой подвал. Вероятно,
когда-то, лет шестьдесят назад, здесь действительно было бомбоубежище. Эта
догадка веселила всех, но не больше.
- Какие бомбы на нас, бедолаг, сейчас могут падать? - тихо шептал Слава Роману
Любуеву. - Невидимые, невидимые бомбы... Которые душу убивають...
Роман отнекивался и не верил, что душу можно убить.
Иногда точно свет какой-то возникал в этом подземелье: это приходил ночевать
художник-бомж, приносивший сюда картины странного художника Самохеева, который
дарил ему некоторые свои полотна. Бомжи считали, что эти картины вообще ничего
не стоят, и именно этим хороши.
- Кому, кроме нас, нужны такие пейзажи, - утверждал воющий по дням и ночам бомж
Коля. - Одни гробы, из гробов нечеловеческие руки высовываются, бабы, небо
хмурое и земля больная... Правда, здорово написано. Пусть и висят у нас тут, под
землею. Во-первых, видно плохо, во-вторых, красиво.
В подземелье приносили свечи, и некоторые внимательно по ночам рассматривали эти
"загробные пейзажи".
Друг странного Самохеева бомжом скорее был по душе, чем по обстоятельствам, но
часто, выпив стакан водки, плакал перед этими картинами...
- Мне так не нарисовать, - жаловался он.
Потом он уносил эти картины куда-то, и стены бомбоубежища долго тогда пустовали.
- От бомб жизни мы здесь спасаемся, бомжи, - нередко кряхтел старичок, указавший
пальцем на Семена: дескать, какой Роман труп по сравнению с Кружаловым, хоть и
нарцисс при этом. Роман всего-навсего обычный умирающий, а вот Семен - это да...
Кружалов выделял этого старичка и никогда не пугал его своим взглядом. Старичок
очень гордился этим.
Кроме себя самого, с живым трупом внутри, Семен отличался еще одной
особенностью: к нему в подземелье приходила женщина, причем красивая, молодая и
очень образованная. Это поражало всех.
Марина Воронцова была не только образованная, но и загадочная, даже необычная
молодая женщина. Было ей всего около тридцати лет, уже успела развестись и жила
она свободно, как хотела, преподавала в разных университетах историю мировой
культуры...
Однокомнатная ее квартира, довольно просторная, не без антиквариата, но не
дорогого, располагалась в доме, отдаленном от "бомбоубежища" всего на расстоянии
двух коротких автобусных остановок.
Несмотря на свою красоту, Марина, чуть не с ранней юности, ненавидела свои
зеркальные отражения.
Как только ее взгляд падал на себя в зеркале, в ее глазах вспыхивал злой огонь,
который говорил: это не я. "Это не я, - шептала самой себе Марина. - Пусть
красива. Ну и что? Я больше и значительней, чем это существо, которое вижу в
зеркале. К тому же - почему "существо"? Если существо, то значит я кем-то
создана, а я не хочу быть кем-то созданной, даже Первоначалом".
Иногда это доходило до бешенства. "Глаза, нос, уши - зачем мне все это? -
бормотала Марина, одиноко расхаживая по своей квартире. - Я бесконечна, я не это
маленькое существо с распущенными волосами... Повешу-ка я на свои зеркала черную
материю, как делают, когда покойник, как будто я умерла".
И решила она занавесить свои зеркала черным полотном. Даже близкие друзья
испугались такого действа. Пришла тогда ее лучшая подруга, Таня Самарова, в
некотором отношении даже противоположная ей по внутренним тайнам души, и сразу
заявила, хотя и со смешком, что, дескать, не стоит. Не стоит, мол, играть со
смертью в кошки-мышки, хотя смерть, конечно, в целом - пустяки, всего лишь смена
декораций.
Они сидели за журнальным столиком. Марина смеялась и пила вино, глядя на
занавешенное большое зеркало, расположенное в центре, у стены, как будто это
была картина гениального художника. Смех редко был ее качеством, но именно со
своей Таней она могла поддаваться некоторому веселию.
- Ты спроси у своего Главного, у Буранова, стоит ли ненавидеть свои отражения, -
шутила Марина.
- Нет, лучше ты спроси у своего Главного, - ответила Таня.
- Кого это ты имеешь в виду? - осторожно спросила Марина.
- Конечно, того, кого никто не знает. Фамилия правда есть: Орлов, - обронила
Таня.
- Ну, это уж слишком, - вырвалось у Марины. - Во-первых, ведь я сама по себе.
Во-вторых, это единственный, так сказать, человек, который для меня невероятен,
и никто не знает, кто он на самом деле... Твой Учитель, конечно, велик, но
этот...
Она махнула рукой.
- Но, все-таки, они знакомы друг с другом, если вообще о них можно употреблять
слова, взятые из обычного оборота жизни, - вставила Таня и хлебнула винца.
- Нет, нет "обычного не надо", - процитировала Марина. - Лучше пойду в свое
подземелье, к бомжам... Пойдем со мной?
Таня отказалась: мол, это не мое. Марина странно улыбнулась, и подруги
расстались...
Марина приходила к Семену раза два-три в неделю - хотя, понятно, никакой
близости между ними не было. Ее просто тянуло к Семену как к некоторой (пусть не
такой уж и чудовищной) загадке: Марина ценила по-настоящему людей.
Семен относился к ее приходам снисходительно, хотя во многом удивлялся ей.
Поползновений не делал, а просто тупел от загадочности. Марина приносила ему не
раз полевые цветочки.
Семен нюхал, причем именно в этот момент в нем появлялся труп. Понюхав,
Сема-труп ставил цветочки в бутылочку из-под водки, а потом - в угол, где иногда
появлялись крысы.
Марина ничего не боялась: она уже давно разучилась чего-либо страшиться,
относясь к этому миру, и ко всему что происходит, как к бреду, в котором,
однако, есть интересные дыры... только вот куда они вели, эти провалы...
Семен, впрочем, даже оберегал ее от пугливо-любопытствующих взглядов своих
бродяг. Те вообще ничего не понимали в этой истории.
Кружалов обычно приглашал Марину сесть на свой помоечный табурет, другой табурет
ставил перед ней, на нем, конечно, появлялись полбутылки водки, а сам садился на
пол, скорее на землю: определить, что это - пол, земля или небо - действительно
было трудно.
И на этот раз, после обсуждения с Таней "черных зеркал", Марина пришла и уселась
на этот неустойчивый табурет.
После первой же рюмки Семен стал жаловаться на то, что он - труп.
- Ничего страшного. В каждом из нас гнездится труп, - утешила его Марина, -
потому что все мы умрем, как выражаются люди. Да и весь этот мир - огромный
труп, ведь все в нем погибнет, так что ж тут необычного, Семен, если ты считаешь
себя трупом? - заключила она.
- Хитришь, Марина, хитришь. Зачем? - угрюмо ответил Кружалов. - Сама ведь
знаешь, что во мне не простой труп, а живой. А это жутко. Я, Марина, в ад хочу.
- Как будто мы на этой планете уже не в аду, - усмехнулась Марина. - Сиди уж
тут, на табуретке.
- Все-таки ответь: почему ты ко мне приходишь? Разве я человек?
Семой овладело какое-то бесконечное спокойствие. Это бывало, когда труп в нем
совершенно обнажался. Марина знала эти моменты. И любила их. Дело в том, что в
глазах Семена она улавливала при этом бытие смерти, если можно так парадоксально
выразиться. И Семен тогда просто не находил себе место в этом мире, ибо он, мир
этот, целиком не соответствовал тому, что было у него внутри. Поэтому Семен
угрюмо высказывал в этом случае свое желание сбежать в ад, рассчитывая, что он
найдет там себя, свое местоположение. Марина разубеждала его в этом, не советуя
стремиться сломя голову туда, объясняя Семену, что ад - это не его место, и что,
вообще говоря, во всей Вселенной, видимой и невидимой, еще нет места для таких,
как он, Семен.
Взгляд Семена при таких беседах становился до того парадоксальным, что у Марины
захватывало дух, и она благодарила Себя за то, что видит такое.
Под словом "Себя" она имела в виду, естественно, нечто бесконечное. И ей иногда
хотелось сломить свою "вечность", чтобы познать то, что не входит ни в какие
рамки. Мрачная была девочка, одним словом, хотя выглядела она порой весело.
Семен втайне был согласен с ней. Так и сидели они одни, в подземелье, при свечах
и крысах, за бутылкой водки, при шорохах - ибо любопытствующие бомжи ползали
около угла своего Семена в надежде что-либо понять.
Семен знал об этой их слабости, только повторял про себя: "где уж им..."
Прошло некоторое время.
Тени на стенах все время видоизменялись, точно откуда-то возникали и исчезали
допотопные существа. Марина внимательно посмотрела на Кружалова.
- Жуток ты сегодня чересчур, Семен, - улыбнулась она. - Что ты видишь?
- Смерть, смерть вижу, - прорычал неожиданно Семен. - Все вокруг меняется, черты
уже другие, что-то рушится... И ты уже не та, и картина не та за твоей спиной.
Вдали, за камнями, завыли.
"Это опять наш Коля", - подумала Марина.
- Все формы, все уже другие и пространство тоже, - тихо рычал Семен. - Смерть,
смерть везде вижу. Когда смертию умирают, это конец, и все, а я ее вижу, она
живая, я живу смертию, а не умираю... Да, да, Марина...
- Может, помочь тебе? - участливо спросила Марина. Семен посмотрел на нее
дико-потусторонним взглядом.
- Это пройдет, Сема, пройдет, это еще не самое страшное, - шепнула Марина,
наклонившись к нему. - Ничего не бойся, наблюдай - и все...
Из какой-то норы выползло существо, похожее на человека.
- Где тут выжить? - прохрипело оно и исчезло в норе. Марина погладила
неподвижное лицо Семена. Он молчал,
как будто душа его превратилась в гору льда.
- Этот наш, наш, - проскрипел за спиной Марины чей-то почти нечеловеческий
голос.
Она вздрогнула и обернулась.
- А, это ты, Никита! - успокоение сказала она. - Садись, будешь гостем...
Но садиться было не на что.
Никита, так звали это существо, появлялся в "укрытии" очень редко, и вызывал у
всех полное недоумение. И не потому только, что обычно не произносил лишних
слов, а говорил если, то так странно, что его, как правило, никто не понимал.
Было в нем что-то совсем иное, не похожее на всех без исключения, но бомжи
отказывались даже думать об этом. "Мы здесь не на том свете, чтоб думать", -
сказал один бомж, бывший преподаватель древней истории.
Марина видела Никиту всего раза четыре, но он как-то врезался ей в ум.
Никита на приглашение не среагировал, но, посмотрев на ноги Марины, вдруг
испугался, и отшатнулся к стене.
- Что ты там увидел, Никита? - обрадовалась Марина. - У меня ноги правильные,
человечьи, что ты так задрожал-то, милок?
Никита не смог ничего ответить, но с любовью посмотрел на лицо Марины. Возникло
молчание.
- Мне бежать! - вдруг воскликнул Никита и побежал.
Семен как сидел неподвижно, так и оставался. Марина взглянула на картину. На нее
смотрели глаза бабочки, хотя, как известно, у бабочек нет глаз в нашем
понимании. И рук у них нет тоже. Но у этой была рука.
Довольная, Марина обернулась к Семену, помахала ему, неподвижному, рукой и
выпорхнула из подземелья. Бомжи ее
боялись, потому что за ее спиной стоял Семен. А с ним шутить было нельзя.
- Какая она красивая, - вздохнул ей вслед кто-то на полу.
- Если б у нас была воля к жизни, мы бы ее съели.
А Марина опять оказалась в своей квартире. Ей слегка взгрустнулось, что Таня
ушла. Но это быстро прошло. Подойдя к зеркалу, она быстрым рывком, одним
движением руки сорвала черное покрытие и увидела себя - родную, страшную, ибо
эта фигура была она, а все, что касается себя, в глубине всегда страшно.
Она по-жуткому усмехнулась.
- И это все, - с ненавистью сказала она своему отражению.
- Ни за что. Никогда. Это не Я.
И взяв каменную фигурку Будды со стола, стремительно бросила ее в зеркало.
Зеркало раскололось, упало, разбилось.
- Так-то вот, - с пеной у рта сказала она. - Никаких отражений, никаких образов,
никаких форм. Я люблю только черную точку в своей душе, черную пропасть там...
Как чудесна и глубинна бывает Москва в своей непостижимости! Этой непостижимости
не мешает даже нежная красота, которая очевидна, когда идешь, например, по
Тверскому бульвару, и видны по бокам маленькие дворянские особняки с умильными
окошечками. Вот-вот - и выглянет оттуда необыкновенная дворянская девушка XIX
столетия, с томиком Пушкина в руке (а то, глядишь, и Достоевского).
Павел Далинин, молодой человек нашего времени, чему-то беспричинно радуясь, и, в
то же время тоскуя, прогуливался по Тверскому бульвару мимо памятника Есенину,
поэзию которого он, конечно, очень ценил.
Постепенно, однако, грусть в нем вытеснила радужные чувства. Но это была, как
говорится, светлая грусть. И он в конце концов очутился на скамейке, но уже
вдали от памятника Есенину, в садике, где находится "сидячий" Гоголь - монумент
всем известный, около Арбата.
Скамейка была пуста, вокруг тихо, но Далинин, взглянув, помрачнел из-за своего
соседства с этим, несколько депрессивным творением, в чем-то даже пугающим его:
Гоголь здесь был явно подавлен, а его герои, наоборот, как живые... Но его
размышления прервало появление старичка, плюхнувшегося около него на свободное
место. Старичок был толстенький, с розовыми щечками, он немного подозрительно,
но как-то славно сиял. Глазки его выражали крайне беспричинную доброту.
Павел с сожалением посмотрел на него.
- А правда, этот памятник как живой, - дружелюбно заметил старичок, обращаясь к
Далинину. - Вот-вот встанет наш Гоголь и чего-нибудь закричит. А то и напроказит
как-то...
- Бросьте свои штучки, - угрюмо ответил Далинин.
- А что? Ведь он был человеком, а раз человеком, значит и набезобразить может...
Тут Далинин даже улыбнулся.
- Не грустите, молодой человек, - поправил его старичок. - Пора нам расставаться
со всякой грустью... Кстати, а что вы сегодня вечером делаете?
- Ничего, - коротко ответил Павел.
- Вот видите. Занять себя даже не можете. Хотите я вас займу?
Павел выпучил на старичка глаза.
- Не бойтесь, все будет шито-крыто, и место очень приличное, не какое-нибудь
развратное. Будет достойная компания, иных знаменитых вы, может быть, узнаете...
Артисты, художники и деятели, очень активные в своей сфере. Познакомитесь.
Павел, которому действительно сегодня было как-то невмоготу, удивился, однако ж,
тому, что его даже обрадовало внезапное приглашение, да еще незнакомого
старичка, пусть и пухленького, аккуратного такого...
- А значит, люди там будут солидные, староватые для меня, - вдруг выпалил он, не
ожидая от себя такого быстрого течения к согласию...
- Да что вы, там молодежь тоже будет. И девушки, образованные, умные такие.
- Да как же я, незнакомый им человек - и вдруг приду...
- Бросьте. Наверняка, вы встретите там хорошо известных вам лиц. Развлечетесь, в
конце концов, винцо дорогое будет, чего горевать-то зря...
- А вы там будете? - глупо спросил Павел.
- А как же, а как же! Я вас и представлю. Звать-то вас как?
- Далинин Павел.
- Вот и ладушки. Приходите сегодня к восьми часам. Тут я вам черкну адрес, - и
старичок написал что-то на бумажке. - Очень просто. Если что не так, меня сразу
не найдете, или если я не успею, не смогу прийти, скажите, что от Безлунного
Тимофея Игнатьевича. Вас сразу пустят.
Павел взглянул На бумажонку: это в центре, недалеко, действительно просто:
"Может, гульнуть? - подумал он. - А то настроение что-то быстро меняется не в ту
степь, надо поправиться. Чего думать-то? Все мы люди свои, и старичок весьма
доброжелательный, хоть бы не помер, пожил бы еще подольше, лет сто-двести. Я
ведь людей люблю, - оживился Павел про себя, - хотя и скрываю это..."
Он не заметил, как старичок уже отплыл в сторону. Издалека он помахал Павлу
женственной ручкой: дескать, скоро увидимся...
- Да, надо отвлечься, - окончательно решил Павел. - А то все разговоры о
потустороннем, о жизни, о ее подтексте,
Достоевский, Ницше, Блок, Платонов, Лотреамон, Мейринк... И так до
бесконечности. Можно и отдохнуть, в конце концов, на халяву. И он почему-то
погрозил пальцем сидячему Гоголю...
...В восемь вечера Павел подходил к дому, указанному в записке толстенького и
веселенького старичка.
Дом этот был заброшенный, но в общем, нормальный, в духе начала века: высокие
потолки, широкая парадная дверь, но почему-то относительно узкая, темная и
неопрятная лестница. Лифт не работал, но подниматься надо было всего лишь на
четвертый этаж. Он подошел к высокой и обшарпанной двери указанной квартиры.
Набрался вдруг лихости и настойчиво позвонил.
Изнутри раздался хрипловатый и какой-то пропитой женский голос:
- Кого еще черти несут?
Но дверь распахнулась, и перед Павлом оказалась весьма милая дама лет тридцати
пяти.
Павел глянул внутрь: было темновато, но полно народу, кричащего, шумноватого, но
старичка своего он не увидел.
- Я от Безлунного, - выпалил Павел, почему-то покраснев.
- Бог с вами, - миролюбиво наклонила голову дама. - Проходите не спеша.
Квартира показалась Павлу довольно просторной, но обычной, хотя одновременно он
почувствовал в ней какую-то странность, но в чем дело, он так и не мог понять,
настолько все было повседневно. У стола в гостиной толпились люди, не всем было
место сидеть, некоторые ходили сами по себе по коридору и по комнатам, покуривая
и беседуя. Павел, было, смутился от обилия вина и людей и потому решил сразу же
выпить - и внезапно повеселел. Захотелось обнимать всех и знакомиться.
Сразу на него двинулся молодой человек, видимо, его возраста, даже чуть
помоложе, но как-то не по-современному постриженный, и раскрыл руки для объятий.
Павел от неожиданности отстранился в сторону и взглянул на благодушного. "Где-то
я его
встречал, - мучительно подумал Павел. - Помню это лицо... Но где? Где?"
Что-то до боли знакомое, даже родное, почудилось Павлу в этой физиономии.
"Недаром старичок предупреждал", - мелькнуло в уме. Но воспоминания заглушили
очередная порция водочки и объятья, а затем хитрые, лисьи, быстрые, даже
нагловатые поцелуи странного молодого человека. Он даже хлопнул Павла по заднице
- может, в знак дружеского расположения.
Закусь показалась Павлу неважной, простоватой слишком. Но люди были весьма
спокойные, в меру довольные собой, уверенные, и чаще всего болтали о бабах.
"И это в наше-то время, - озлился вдруг Павел. - Когда страна вот-вот взорвется.
Когда у всех нервы на пределе. Хамы стопроцентные, эгоисты, жрут, пьют, и, знай
себе, одно бабье на уме... А Россия..."
Впрочем, баб было не поровну.
"А одеты, кстати, плохо, - заметил про себя Павел. - А где же старичок все-таки,
пухленький мой..."
И он пошел искать старичка. Но его не было. Спросил: "А Безлунный-то где?" - но
от него отшатнулись. "Опять что-то не то, - заскулил про себя Павел. - Но что
"не то": кругом так обыденно, даже скучновато. А еще соблазнял чем-то
необычайным, старикашка поганенький... Где оно, необычайное, здесь? Да его тут с
огнем не сыщешь. Если б не водка, совсем тут скиснуть можно", - подумал Павел.
- Хочу необычного, черт побери! - внезапно крикнул он на весь коридор.
- Какой же вы нервный, - улыбаясь, к нему подошла прелестная девушка лет
двадцати. - Вера Малинина, - представилась она, - дочь хозяина этой квартиры,
Малинина Петра Никитича, как вам известно.
"Ничего мне неизвестно", - подумал он. Вера вопросительно посмотрела на него.
- Мы же справляем такой день! Отец получил большую награду, повышение и орден.
Кругом друзья, родственники, коллеги. Но мы и незнакомым сейчас рады, кто пришел
косвенно, от друзей...
Павел слегка кивнул головой, не отводя взгляда от девушки, от ее нежных голубых
жилочек, от глаз, полных
...Закладка в соц.сетях
