Жанр: Драма
Блуждающее время
...ческие выражения на его лице мелькали и
исчезали, как тени.
65
- А о чем же вы говорили со мной там, то есть бог знает где? - собралась с духом
Таня. - Если можно так выразиться...
Орлов остолбенело и серьезно на нее посмотрел.
- Но это же передать невозможно! Вы что, Таня? Там все иное. Не мечтайте о том,
что вы говорили там. Для вас же лучше будет...
Танечка даже глотнула слюнку:
- Я чувствую, что вы говорите правду, истину. Так вот какая я буду...
Непостижимая себе...
- Обычная история, - поддакнул Орлов. - И не пытайтесь проникнуть. Не дай бог...
Кстати, могу вас поздравить: вы дали мне там один очень полезный совет... Я им
непременно воспользуюсь... Когда меня здесь не будет.
У бедной Тани даже появились слезы на глазах, но волосы, казалось, чуть-чуть
встали дыбом.
- Таня, не переживай из-за непостижимости себя... Не переживай, - быстро
проговорила Марина и сжала ее нежную ручку.
Павел обалдело молчал, думая. Квас не пил.
- О, я порезался тут, - вдруг сказал Орлов и показал руку, из которой небольшой
струйкой текла кровь. - За гвоздь задел. Ничего.
Таня была потрясена этим не меньше, чем намеком о себе, "будущей": как, у Орлова
есть кровь, и она течет?! Она с диким недоумением посмотрела на руку и потом на
лицо Орлова. Марина расхохоталась. Орлов улыбнулся. Кровь перестала течь. Павел
по-прежнему цепенел.
- А мы совсем забыли нашего юного друга, - обратился Орлов к своим гостям. - Чую
я, вы из-за него ко мне приехали? Что случилось?
Павел взял себя в руки и все подробно рассказал. Орлов расхохотался так, что еле
удержался на стуле. И, наверное, минут пять потом хохотал, не унимаясь.
- Вот угораздило вас, беднягу, в этакую ловушечку, молодой человек, - наконец
выговорил он. - Извините, в связи с этим я вспомнил один эпизод из моей одной
очень отдаленной жизни... Весьма тайно-забавный... Со значением... Потому и
хохотал так долго.
- Мне было не до смеха, - вставил Павел. Орлов немного поостыл.
- Дети вы, дети, - сказал он, опять отпив кваску.
- Ну ладно, - он махнул рукой в сторону Павла. - Что вы переживаете: вы же
остались живы и вернулись. Если б застряли, было бы хуже.
- Я не могу понять! - вдруг закричал Павел, - как может сохраняться прошлое не в
виде проекции, тени, а в живом физическом виде?!! Как это может быть?!! Моя мать
умерла, и, значит, в то же время она осталась жива, пусть и в прошлом? Она живая
и мертвая одновременно? Или это не она, а кто-то другой в ее теле!! У меня ум
раскалывается, я не могу жить так больше!
Павел даже стал топать ногами, сидя.
Орлов отрезал ему черного хлебца, намазал маслом, посыпал солью и сказал:
- Съеште. Вкусно. По-деревенски. Павел ел.
- Удивляюсь я людям, - развел руками Орлов. - Ну так, слушайте. Здесь и понимать
нечего. Это просто реальность, относительная, конечно, как и все в этом мире
полуиллюзий, - но бывает, и все. Это надо принимать как есть. Вы же пытаетесь
объяснить то, что по принципу вне человеческого разума, вне понятий и концепций,
вы пытаетесь объяснить то, что объяснить полностью на таком детском уровне
невозможно. Отсюда и ощущение краха... Конечно, можно и по этому поводу легко
воссоздать какое-нибудь приличное объяснение, но к действительности это будет
иметь весьма вялое отношение. То, что вы увидели - просто есть, и все. Понимать
такое - то же самое, что
топором рисовать китайские миниатюры... плюньте вы на свои ум, тоже мне
сокровище, это просто маленькое приспособленьице. Забудьте об уме. Есть ведь
такое помимо вашего ума... огого-го-го! - и Орлов даже как-то дико произнес это
"ого-гого!", так что Павел испугался.
- Мне и говорить на языке ума тошно, - добавил Орлов. - Но уж ради вас...
- Вспомните, наконец, моих гостей, - продолжал он, - сегодняшних. Увидев меня,
пусть в виде пустоты, они пляшут, иногда рвут на себе волосы, прыгают, древние
былины поют - никому не известные, кстати, включая и их самих, естественно...
Почему они так? Да если бы они это пытались понять или объяснить, я бы их
прогнал. Они именно и не пытаются понять, но, увидев мою пустоту, прыгают,
вопят, ползают, открывают в себе свои миры... Вам прыгать не надо, но ум свой не
тревожьте зря.
Павел вдруг просветлел.
- Он согласен, - добавила Марина.
- А дьявола-то вы... как?! - вдруг выпалил Павел.
- Опять за свое, - удивился Орлов. - Неужели не надоело?.. Да знаю я его, знаю.
Ну и что?.. Как его не знать, когда он везде... Князь мира сего... Один даже вот
тут, на вашем, Павел, стуле сидел, условно говоря. Быстро сбежал. Они меня
боятся. Не выносят, - задумчиво, и даже с огорчением, заключил Орлов. - Власть у
них маленькая, Павлуша, как у слонов в джунглях. В своей сфере они сильны, даже
очень. Но вне отведенного им региона - они ничто. Нашли кого бояться, никаких
подлунных бездн у них нет. Люди и то - выше, интересней бывают по своей скрытой
природе. Драчливы они к тому же, с неземными комплексами, и вообще, на мой
взгляд, смешные существа. Метафизически, может быть, негодяи, не спорю... Хотя и
их понять можно. Но вы меня отвлекаете всякой ерундой... Из-за вас, Павел, в
какой-то быт уйдешь. Вы еще русалок вспомните...
Марина с каким-то совершенно потусторонним нетерпением перебила его:
- Григорий Дмитриевич, вы вот спросили, люблю ли я вас?! Как это можно понять?
Гриша медленно повернул свою почти бычью по огромности голову к ней и
проговорил, вздохнув:
- Ну, наконец-то! Вот это уже серьезный разговор. Так вот, послушайте, Марина.
Если бы вы сказали, что любите, это означало бы, что вы принимаете меня не за
то, кто я есть. Это было бы очень печально, потому что еще означало бы, что я
ошибался в вас. К счастью, вы так не ответили... Меня нельзя любить, Марина,
потому что любить можно только то, что относится к бытию, к жизни, проще говоря,
к тому, что существует. А я, Марина, далеко, далеко ушел от всего этого, от
всего, что есть, хотя как будто я тут... Ты вот, Таня, - Орлов взглянул на
Самарову, - себя любишь, я имею в виду, твое высшее Я, вечное Я, ибо Бытие в
нем... Да, да, ты любишь Себя, и ваш Буранов этому учит, и хочешь к Себе
прийти... А я, Таня, ушел от Себя, далеко, далеко... Меня нет, кого же тогда
любить?
Орлов встал и медленно подойдя к Марине, положил ей руку на плечо.
- И ты, Марина, любишь Себя, но совсем по-иному, конечно, совсем по-иному.
Например, страшную черную точку внутри себя - ведь любишь?.. А я, Марина, от
Себя далеко ушел, а ты все-таки к Себе идешь, пусть и к жуткой. Но я, Марина, не
у Себя, далеко, далеко, и никаким языком этого не выразишь.
И он отошел от Марины.
У нее вдруг побежали слезы - внезапные, живые.
- Я знаю, знаю, - сказала, она - и как же?
- Ко мне нельзя испытывать, - холодно ответил он, - любовь или ненависть и так
далее, все человеческое... Ко мне можно испытывать нечто иное... - по его лицу
прошла молния... но
чего? Другого сознания, духовного огня, света, тьмы - было непонятно.
Марина вдруг встала.
- К вам можно испытывать тоску. Запредельную тоску.
- Это уже ближе к истине, - усмехнулся Орлов. Не обо мне тосковать, конечно, а я
могу вызывать некую притягивающую, запредельную тоску? Так тебя понимать?
Марина кивнула головой.
- Да. Вы, кстати, Марина, при мне становитесь еще более дальней. Смотрите, не
потеряйтесь.
Марина опять села на стул в какой-то растерянности, точно не знала, что с собой
делать.
- Вы ушли от своего вечного Я, - тихо сказала она, - от Абсолютной Реальности в
какую-то иную бесконечность...
- Что вы, плачете, Марина? - спокойно спросил Орлов. - Вот уж не ожидал от вас.
Нельзя же в конце концов так реагировать на то, что лежит за пределом мира
людей. Вы это сами отлично знаете... Как велика все-таки слабость у чело-веков.
Как они слабы... Надо же... И все потому, что считают себя смертными, - искренне
удивился Орлов. - Ну, Таня, понятно, она сверхнежная, но и она, кажется, пока не
плачет... а вы-то что?.. Значит, и вы немного... что-то осталось, Марина...
да?., от прошлого, от человеческого?.. Что ж, бывает, бывает...
И он с неуклюжей симпатией, видимо, с трудом заставляя себя проявлять
"человеческое", подошел и слегка похлопал Марину по руке.
Потом медленно сел в свое кресло.
- Значит, все-таки жизнь, существование? Да?.. Ну вот посмотрите все трое, и вы,
Павел, очнитесь, взгляните на эту пустую тарелочку посередине стола... Так... А
что вы теперь видите?
Сначала в пространство вошло что-то незнаемое, а далее... все оцепенели от
ужаса.
- Правильно. Голову. Пока овечью. Отрезанную. В крови. Браво!.. Ну что,
жалеете?!. Глазки у овечки беспомощно прикрыты...
Безмолвие было ответом.
- Можно ее поджарить... Видите ее?.. А теперь видите?.. Нет! Окровавленная
голова исчезла. Так и этот мир. Он есть и его нет.
- Да-а-а, - наконец медленно протянула Таня, покрытая потом.
- А что? Чувствуете себя неловко? Вот следы крови остались на скатерти... Но это
же сущая ерунда, Танечка... В древности, так сказать, квалифицированные младенцы
знали, когда это вызывается. Я же не сотворил эту голову из воздуха... Но и ваше
сознание в этом участвует. Вы тоже в некотором роде адепты... Кстати, даже когда
вы спите - никакого мира для вас нет. Он исчез, пока вы не проснетесь.
Орлов взглянул на Таню.
- Значит, головка больно жалкая была... отрезанная... Это потому, что в вас
жалость есть...
- Но вы нас не жалеете, Григорий Дмитриевич! - выпалил Павел.
- Нет, это неправда. Жесткость сейчас стала гораздо более человеческой чертой,
чем жалость, но все это ниже моего восприятия... А я вас, кстати, жалею, хотя
мне это не очень свойственно. Но что делать, - добродушно вздохнул Орлов, - с
кем поведешься, от того и наберешься... Я, например, легко мог бы вам
продемонстрировать иную картину... И отрезанную человеческую голову...
Взаправдашнюю, но из так называемого прошлого... Ну, к примеру, XVI век, и
головка-то из предков, родственников, так сказать, ваших... Называть кого - не
буду, не буду... Но главное - головка-то женская, красивая, казненная, причем по
ошибке, невинная, значит, особа была, молоденькая... После отпадения голова еще
шептала что-то... минуты
две-три... в корзине... одна. Мы вот и расшифровывали бы ее шепот. Это бывает...
Палачи рассказывают, что иной раз целые корзины голов шепчут... Не все плачут,
иные ругаются, или о первой любви шепчут. Крепитесь, крепитесь, друзья...
Показать? В ответ - замогильная тишина.
- Можно увидеть и нечто гораздо более худшее... Но я вижу, вы и так расстроены.
И к тому же, по большому счету, зачем вам этот театр времен, я - не маг, не
волшебник, мне самому это противно...
Орлов добродушно поморщился.
- И вас травмировать к тому же не хочу. Моя цель была самая детская,
воспитательная: показать вам мир, сущее, так сказать, в его голом виде, чтобы вы
хоть немного набрались потом мужества, хотя бы поняли лицом к лицу, что вам
мужество необходимо, до тех пор, пока вы не выберетесь из этого круговорота...
Может, посмотрим все-таки головку-то в крови, нежную, невинную, молодую,
женскую, что-то шепчущую там, в корзине, скорее всего молитву?.. Нет, нет, и не
просите, не надо, хватит с вас овечьей головы... Та хоть не шепчет...
Покорная... Но элементарного мужества надо набираться... а, интеллигенция? -
Орлов посмотрел на Павла. - Иначе трудно будет: головки женские - это ведь
пустяки по сравнению с тем, что может быть...
- Простите меня, Григорий Дмитриевич, - нелепо сказал Павел.
- Ничего, ничего, вы же у нас маленький пока. А вот перед Мариной и даже где-то
Таней я извинюсь за свои слова. Я имел в виду только физическое мужество, и оно
сейчас необходимо. А духовного мужества у Марины той же, слишком даже много, я
бы сказал, а это в конечном счете несравнимо важней и действенней, но иногда
опасней... А теперь сеанс закончен. Будет что вспомнить. Может, пивка выпьем?..
У меня есть домашнее. По древнему способу приготовленное, наше родное,
российское, одна старушка мне сотворяет такое...
Все как-то молча, но с удовольствием согласились. Быстро накрыли на стол, кровь
овечки смыли ("в тот мир пролилась, что ли", - подумал Павел), появилось пиво в
деревенских кувшинах... Выпили... Понемногу тишина рассеялась.
К Танечке первой вернулся земной разум.
- Скажите, Григорий Митрич, - начала она, отпивая душистое пивко, - суету мира
сего вы нам показали убедительно. Наглядно. И его бытие тоже. Но ведь есть
вечное нетварное Я внутри нас. И вы тоже от него ушли... Может быть, и это вы
нам объясните, в таких же ярких красках, так же впечатляюще? С телом понятно, а
что с ним, с этим нетварным светом?
Орлов расхохотался.
- Много хотите, Танечка... Если серьезно, - его лицо вдруг стало совершенно
отрешенным, - то вот здесь наши коммуникации обрываются, телефон не работает...
Забудьте... Язык, понятия здесь беспомощны, бездна недоступна, и полна она не
звездами, а непроницаемой тьмой... Это насчет так называемого "ухода" от вечного
Я и Света.
- Но мы ведь, наоборот, именно это Вечное и хотим реализовать. Вершина мировой
духовной традиции... - ответила Таня.
На лице Орлова проявилось какое-то малозаметное усилие, словно он вернулся
памятью к чему-то безумно отдаленному.
- Конечно, Таня... - усмехнулся он. - Так и надо... Вы стремитесь... Похвально.
Без вечного Я вообще не о чем говорить, люди ведь не мыши все-таки.
Таня согласилась.
- Да и мир этот презирать надо в меру, есть в нем особые, скрытые аспекты,
ой-ей-ей! - Орлов расхохотался, - так что давайте выпьем за эти неведомые
аспекты...
...Они мчались обратно, в Москву, родной железной тропой, направление было на
Ярославский вокзал.
Тьма за окном - там, в пространствах - была необыкновенно живая, она точно
обнимала человека, и давала ему
рождение, прорыв... В самом вагоне, кроме них, было очень мало народу, в дальнем
углу только тихонько пели народную песню. Песня была какой-то сумасшедшей
красоты.
Павлушу все эти походы к таинственным и великим интеллектуально, и даже духовно,
успокоили, но внутри все равно сидел нехороший, подозрительный, точно с двумя
головками, червь. Не наш этот червь был, а, скорее, потусторонний. Поэтому
порой, когда находило, Павлуша внезапно для окружающих срывался. То старушку,
пенсионерку одинокую, в троллейбусе в щечку поцелует: мол, молодая еще, нам
время нипочем, с его бегом. То, наоборот, на какого-нибудь ребеночка годовалого
в колясочке так кинет взглядом, что тот уйдет в себя...
Но все-таки сдвинул его со спокойствия не старушка, не младенец, а звонок
Безлунного.
- Нехорошо, Паша, успокаиваться, нехорошо, - задребезжал в трубке
старчески-надрывный голос Безлунного. - Одни только покойники успокаиваются, а
ты у меня вон какой прыткий: боле чем на четверть столетия назад забежал. То ли
еще будет...
Павел рявкнул и повесил трубку. Но уже водоворот мыслей захватил его.
Три мысли особенно назойливо выплывали из этого водоворота: о Вере, о сыночке и
о родителях.
Перед родителями он чувствовал себя виноватым: зачем, хоть и не разобрался,
выбил зубы папаше, да к тому же еще до своего появления на свет. Отец тогда,
наверное, все-таки почувствовал что-то неладное, возможно, это заело его, оттого
и скончался рано.
"О сыне ничего не знаю, - думал Павел, - но если встречу - поклонюсь, просто от
нервов или от безумия. Верочка - тоже
в могиле. Как и где искать? С другой стороны, все, что было, что прошло,
по-прежнему вертится на каком-то своем уровне, пока высшие силы не смахнут эту
Вселенную вместе с ее бредом. Так почему же опять не заглянуть туда, в прошлое,
встретить Веру, поцеловать в щечку, объясниться, как и что, предупредить, чтоб
не хворала. Да и папаше неплохо было бы принести извинения. Только поверит ли,
если явлюсь?"
Тут как раз опять звякнул Безлунный: по-стариковски беспокоился о своем
подопечном. Павлуша, к тому же хлебнувший с горя стакана полтора водки,
попросился назад. Безлунный долго хохотал, словно лопнувший бегемот.
- Ах, какие вы сладкие у меня, - бормотал он сквозь смех. - Но ведь такие
нарушения Божественной гармонии случаются не часто, даже в наше время,
дорогуша... Не я ведь нарушитель-то. Я только знаю, направляю вас, недоумков, -
туда, в дыру... Терпение, потерпите чуток, молодой человек...
- Старик, ты лучше, чем звонить, пришел бы ко мне, попили бы чайку... с
вареньем...
И Павел опять повесил трубку. Втайне-то он вовсе не хотел туда, в дыру, боялся,
но главная причина страха была не в том, например, что не возвратишься, нет, он
до судорог страшился встретиться в прошлом с самим собой, лицом к лицу. И, хотя
гипотеза о Высшей Душе, как о Боге (или, на худой конец, Его подобии) могла бы
примирить с чем угодно, но Павел, во-первых, почему-то не совсем верил в такую
мощь собственной души, во-вторых, чувствовал, что в любом объяснении "такого"
феномена всегда может быть что-то не то, и потому порой он думал только об
одном: бежать. Бежать и от прошлого, и от настоящего! Почему-то иногда, но с
опаской, хотелось бежать в будущее, потому что там можно было бы окончательно
пропасть, но в эдаком, высшем смысле. И, наконец, удовлетворить возрастающее
тупое любопытство: что будет со всей этой планетной и ее тревожными, нередко
убивающими друг друга, обитателями?
Егорушка, посещая друга, журил его за все это, за слабость человеческую,
грозился опять насторожить Марину. Но сам плакал, пил, и утверждал, что,
наоборот, не боится встретиться с собой физически, никакого взрыва и распада
единства-де не будет, невозможно и сумасшествие, потому что они подготовлены, но
хочет он видеть себя не в прошлом, а именно в будущем. И скорее, даже в совсем
далеком будущем, перед концом всех времен и начал, но еще в виде существа...
увидеть, подмигнуть, хлопнуть по брюшку и спросить: как дела? гибнем? не
получается? Если да, может, сбежишь к нам, в двадцать первый век, вместе гулять
будем, как безумные, все разнесем... Так говорил Егорушка...
Павлик щурил глаза, улыбался, и лез целоваться с пьяным другом. Но свое не
оставлял. Говорил, что все-таки нырнет, спасет Веру, и получится другой вариант
того, что прошло и неизменно. Подшутить надо над этими высшими законодателями
мира сего, - бормотал он.
В конце концов все выстроилось в одну точку: найти сынка. Он, выпавший из
времени, с умом, расщепленным провалом последовательности, наверняка что-то
подскажет своему фантастическому папаше. Тем более сыну-то чуть-чуть постарше
его, Павла, глядишь. И если бежать в будущее - думал Павел, - то уже вовсе не
затем, чтобы встретить себя, не дай Бог, а просто, чтоб вперед, вперед и вперед.
К концу начал... И сынка обязательно надо прихватить с собой, ему сподручней...
Но как найдешь такого сынка?
И вдруг в один незаметный, дождливый день, когда солнце стыдилось светить, Пашу
осенило.
- Да что же это я... - хлопнул он себя по лбу, сидя за чашкой бульона в кафе. -
Ведь тетя Тамара-то не ушла от нас никуда, тута она.
Тетя Тамара была Павлу почти троюродной родственницей, но отношения были теплые.
И Павлуша сразу же побежал к ней, прямо из кафе, не позвонив, бегом, бегом,
словно в будущее.
Остановился перед заспанным жилым домом, пятиэтажкой, разваливающейся на ходу,
но квартира у Тамары Ивановны была большая, обставленная по-теплому,
по-древнему, с антиквариатом и запахом хорошего кофе, с мягкими креслами и
позолоченным самоваром.
- Тетя Тамара, я к вам, сгоряча, - объявил Павел, входя.
- Входи и иди вглубь. К столу, в кресло...
Тамара Ивановна, располневшая дама лет сорока с лишком, белая от изнеженной
жизни, уселась рядом. Она пила кофе с пирогами и продолжала его пить. Пирогов
было много, и на долю Павла вполне хватало, но он нервически не притронулся.
- Сыночка ищу, тетя Тамара. Помоги, - заявил он.
- Где и когда ты нашалил?
- Где - плохо помню, а когда - сказать страшно... Давно. Тетя Тамара в ответ
только подмигнула Павлу.
Но он надеялся на нее, беря грех на себя: Тамара Ивановна была на редкость
способна к экстрасенсорике и прочим банальным видениям, но практиковала редко -
а что касается черной магии, то конечно, ни-ни, этого Тамара Ивановна
сторонилась как могла и ярко осуждала. Зато кое в чем другом была мастерица.
- Приметы есть? - певуче спросила Тамара Ивановна.
- Ну какие там приметы! Боюсь, на меня-то не похож. Тетя Тамара бросила на
Павлушу прозорливый взгляд.
- Ну хорошо, ради твоего отца попробую. Все-таки браток он мне был, хоть и
двоюродный. Давай-ка с тобой медленно порассуждаем, - и Тамара Ивановна отрезала
ему и себе по куску слоеного пирога.
- Скорее, скорее! - чуть не взвыл Павел.
Тетя Тамара еще раз внимательно вгляделась в Павлушин глаз. В левый, конечно.
- Тише, тише, Павлуша, - проверещала она. - Я тебе скажу прямо, ты не обижайся,
знаешь ведь, что я к тебе
благосклонна, так вот: когда твоя мать рожала, я братцу своему, а твоему отцу
говорила: непутевый будет паренек у тебя, непутевый...
- А что так?
- Да я карты свои, особые, в день твоего выхода на свет разложила... Ужасть,
Паша, ужасть, что выпало. Но ты не волнуйся, сейчас ты на пути к правде, не
бойся. А тогда - хоть святых выноси. Но не подумай только, что в смысле мирового
зла, чертей, Черного Козла и так далее. В этом плане было смирно.
- А в каком же буйно?
- В странностях и непонятности. Я тогда братцу не говорила, а тебе скажу: по
картам и другим моим данным выходило, что ты, Павлуша, своему родному отцу
однажды, извини, морду в кровь разнесешь. Вот что выходило, к примеру. И таких
странных случаев на твоем пути я обнаружила тогда много...
- В чем же странность этого случая? Мало ли, бывает же, что и самые родные
дерутся.
- Да странность, Павлуша, в том, что ты ему набил морду, прости за выражение,
когда еще младенцем был. Ну, по моим картам выходило, что тебе должно было быть
в то время недели две-три, а то и значительно меньше... То-то, мое дитятко...
Павел так устал все время напрягаться и встречать на каждом шагу "необычное",
что среагировал на такие прозрения довольно вяло.
- И странно, что примерно в это время твоему отцу действительно в кровь лицо
разбили, но, конечно, не ты, а какой-то незнакомый тип, баловень судьбы, - на
гулянке. Вот какие бывают совпадения или несуразицы.
И тетенька так пристально посмотрела на Пашу, что на этот раз ему стало не по
себе. "Ну что ж, - вздохнула она, - что было, то прошло, сейчас, ты взрослеешь,
Павел, и вижу, что идешь ты по правильному пути. А об сынке твоем я крепко
подумаю, вдруг что-нибудь да найдем. Никаких примет не надо. Я другой способ
применю.
- А сколько ждать-то? - загрустил Павел. Тетя округлила глаза.
- Чего ты такой торопливый-то стал? За скоростью света гонишься?
- Снять надо одну тоску.
- Ты мне скажи, ты из любви его ищешь или по любопытству, какому-то необычному
любопытству, я бы сказала? Или страдаешь по нем?
- И так и так.
- Ну, если и так и так, то приходи завтра, торопыга. Ох, и нескучная ночь мне
сегодня предстоит...
И Далинин пришел "завтра". Хозяйка встретила его обескураженно и озабоченно...
Усадила на сей раз за самовар. Такое же мягкое кресло, в котором утонешь. Только
кот у самовара - получерный, огромный и ласковый, как медведь.
У Тамары Ивановны даже голубые жилки на шее нервно дергались.
- Вот что я тебе советую, - сказала, - не ищи ты его. Не то, что беда тебе от
него будет, но намного хуже. Он жив. А большее от меня скрыто. И могу только
добавить: если встретишься с ним и тебе повезет, будет большая удача, которая
всю жизнь твою перевернет. Но риск великий. Понимаешь? Так сказал мой
Наблюдатель.
- А сынка-то как искать?
- Это от меня закрыто. Видно, защищен он. Или просто не надо людям про него
знать. Не лезь ты в это дело, Паша. Если свыше угодно, - тетя Тамара закатила
глаза, - то он сам тебя найдет, будь ты хоть в луне.
- Но он жив? Это ты точно можешь сказать?
- Клянусь, жив. Пущай мне три дня наливочки малиновой не хлебать, если я
ошиблась... Говорю: жив.
Паша хлебнул два стакана этой самой наливки, напился чаю, поцеловал кота, а
потом и тетю Тамару в лоб - и утек...
- Жизнью своей не дорожишь, Паша!.. Смотри! - и не связывайся... - на прощанье
взвыла ему тетя Тамара, когда он уже спускался по облеванной парадной лестнице
вниз.
В смятении на другой день он помчался, по старому обычаю - без звонка, к
Корнееву. Егор, не в пример Далинину, в меру толстенький, но с глазами более
нездешними, чем у Паши, незамедлительно открыл дверь. То, что Павел увидел,
заставило его чуть не подпрыгнуть от радости. За столом, в гостиной, сидели
Артем Глубоковский и Марина. "Одно к одному", - подумал он.
И сразу же выложил, что было на душе.
Тут уж Артем неожиданно вспылил. (Марина же была, напротив, совершенно молчалива
в этот вечер, сдержанна, и взгляд ее был направлен внутрь себя. Что-то, видимо,
происходило в ней свое.)
Артем даже встал с дивана.
- Ну, мальчики, вы совсем с ума сошли... Все-таки, я гляжу, встречи с великими
не подняли вас... Один целый час мне говорил, что хочет видеть не будущее, а
Себя в будущем, перед концом всех миров... А ты, Павел, вознамерился сбежать
туда, ну может, в недалекое будущее... Или в прошлое, за своей Верой... Еще не
определился, мол, там видно будет.
- Егор, - продолжал Глубоковский, - ну зачем видеть, узнать себя в этих новых
формах, в "будущих" оболочках... Неужели тебе не надоели эти одежды здесь. (Ведь
принципиальной разницы не будет). Войди, будь своим вечным бессмертным Я, а не
этими... прыгунами... Неужели вечное, абсолютное Я хуже этих временных будущих,
прошлых, позапрошлых?! Сколько можно кувыркаться от рождения к смерти, от смерти
к новому рождению. Даже самая длительная высшая жизнь здесь в творении, в
космосе - не вечная в подлинном абсолютном смысле...
- Легко сказать: будь своим скрытым божественным Я, Атманом, - ответил Егор и
тоже встал и заходил по комнате. - Даже в нашей великой старшей сестре, в Индии,
- это доступно единицам. Я не Буранов и не Ш
...Закладка в соц.сетях
