Жанр: Драма
Ключарев-роман 3. Повесть о старом поселке
...ет он с этаким остаточным смешком (предварительное
поджаривание, рецепт Наташи Гусаровой, - даже в житейских мелочах Наташа стала
частью их жизни). Ключарев зевает. Затем идет к своему столу, а запах кофе с
кухни уже саднит и пьянит ему ноздри.
А это уже поздний вечер - Ключарев отрывается от статьи. Сидит. И мысль о том,
что вот ведь он, Ключарев, один остался. Без друзей. Без приятелей даже. А ведь
люди, и это понятно, группой живут. Помогают друг другу. Пьют и то вместе.
Развлекаются, или дело делают, или, скажем, просто языками чешут. Один защитил
диссертацию, другой с женой развелся - и все равно это с кем-то обговаривается.
И главное, конечно, помощь друг другу, жизнь не мед.
Так и есть. Этакое взаимное существование. То есть, разумеется, никто и никому
клятв не дает и договором не скрепляет, но, видимо, как-то само собой
понималось, что если он, Ключарев, приходит к Наташе Гусаровой в дом, - "дружим
домами, сейчас только так, мой милый!" - то однажды ему придется что-то такое
для нее или для них сделать. И не просто любезность, не Эдгара По подарить. А
нечто побольше. Н-да. Группа Наташи Гусаровой. Группочки. И не обязательно они
со знаком минус или со знаком плюс. Группочки, как люди, - разные. У Ивана
Серафимовича его "стариканы", человек пять или шесть. Он без "стариканов" не
может и не умеет. Так и живут в большом городе.
У Игорька Ясенева своя группа. Смешно получилось. Встретил он, Ключарев, Игоря
Ясенева. Разговорились и покурили. То да се. "Я, - говорит Игорек Ясенев, - в
гости иду. К знакомым". - "Сейчас идешь?" - "Нет, вечером. Интересные люди. Мы с
женой частенько к ним ходим". - И начал он, Игорь Ясенев, рассказывать. А
Ключарев слушал. И получалось: люди действительно интересные. И работы у них
любопытные. И биографии с вехами. И как-то даже на слово верится, что там
интересно. И он, Ключарев, не очень стал вдумываться, а может, жалобы жены
вспомнил, а может, просто поплыл по разговору, - бывает.
- Сводил бы ты меня к ним, - сказал вдруг Ключарев. Сказал, оживляясь и про себя
соображая, что ведь и без Наташи Гусаровой обойтись можно. Не клином же свет.
Сказал и видит, что потускнел как-то Игорь Ясенев. "Да можно, - говорит. -
Вообще-то можно". И мнется. И глаза отводит. И тут Ключарев сам сменил тему
разговора. Не навязываться же. Что ж ты мне это самое "можно" цедишь, ведь ты
идешь к ним сегодня. Ведь вечером. Ведь сам только что сказал об этом... И,
разойдясь с Игорем, Ключарев все думал: чего это он постеснялся меня пригласить?
Застыдился? Да уж не настолько я глупее тех интересных людей. И уж точно, что
первый-то вечер я просидел бы у них мирно и чинно. Это уж само собой. Может,
что-то скромненько и сказал бы, но ведь скромненько.
Так оно и было. Игорек свое право входа в группу оберегал. Дорожил им, правомто.
Потому и не поспешил пригласить. Может быть, и можно было привести в тот
вечер Ключаревых, но нужно ли? От добра добра не ищут. А ему, Игорьку, и без
Ключаревых там, видимо, хорошо... И тут Ключарев - он уже встал и ходит по
комнате - как бы обрывает мысль и решает, что наплевать и что он проживет без
этих группок. Не умрет. Они, видите ли, не хотят его, не желают. Ах ты, Господи.
Прямо-таки зачахнет он без них. И это он уже чувствует себя личностью,
индивидуальностью, которая выживает сама по себе. Шаг Ключарева становится
твердым. А в голове под знакомый шум проносящихся ночных автобусов оседает
новое, приобретенное в жизни понятие. Уже ясное, прозрачное и звонкое, как
упавшая капля воды:
- Клан.
Слово неточное, "группа" лучше. Да и не в названии дело - может, его еще пока не
сущест-вует, не придумали. И эта самая как бы расширенная семья, группа, клан,
объединение друзей, или как там ни назови, - оно ж в общем-то естественное дело.
Жили же когда-то люди родами и племенами. Были охотники. Купцы. Или рыбаки. Или,
скажем, жили деревней, хутором, поселком. И в большом городе, в супербольшом, в
огромном, потеряв уже прежний смысл и приобретя новые оттенки, конструкция не
пропала и не погибла. Она сохранилась, она живуча и, видно, нужна людям. Да и
что ж удивительного в том, что в огромном городе, оказывается, существуют свои
хуторки, деревни и поселки. Человек знает, что делает.
Глава 7
Ключарев приходит на работу, а там - событие. В верхах наконец приняли решение.
Отделу дали такую же трудоемкую чернорабочую тему - фактически продолжение
прежней темы, как и предполагал Ключарев в свое время.
- Вот и дождались! - И вокруг слышатся соответствующие разговоры.
Даже Галя Южина растеряна, не жует свои бутерброды, на лице тень. Необходимость
черной работы в науке не нуждается в особой защите. Дело нужное, и все понятно.
Все ясно. Но обидно. И чувствуется витающая в воздухе коллективная грусть.
Состояние небольших похорон. Иллюзии ведь тоже хоронят. Во всяком случае,
веселиться нечего - это ясно.
- Н-да, брат, - вздыхает Бусичкин. - Такие-то кораблики!
Бусичкин даже обнимает за плечо Ключарева. Вздыхает. Ключарев соглашается:
кораблики действительно скромные, не океанские.
- Зайди к Ивану, - говорит Бусичкин. - Я уже был у него. Он в ужасном
состоянии...
Ключарев заходит к начотдела. Он еще на пороге, а Иван Серафимович уже машет
рукой: не надо. Только без иронии. Без соболезнований, но и без твоей иронии,
ради Бога... И вот по этому жесту начальника (и еще он бледен, прозрачно бледен
- это будет держаться на лице весь день) Ключарев понимает, как глубоко тот
задет и уязвлен. Точнее, как глубоко и сильно он надеялся. Ключареву тоже не
безразлично. Но плакать, пусть даже духовными слезами, он не будет.
- В следующий раз, Иван Серафимович, повезет нам, а не другим...
Начальник горько усмехается:
- Тема на шесть лет.
- И что же?
- Мне не тридцать. Мне пятьдесят два.
Значит, к концу темы ему будет пятьдесят восемь, вот в чем дело.
- В шестьдесят люди еще, бывает, женятся, - говорит Ключарев.
- Ну хватит, ну перестань же!
Он всплеснул рукой, как женщина: он слаб и размагничен ударом. И ясно, что Ивану
Серафимовичу больно не от самого удара, перестраиваться - вот что больно. Больно
мечтать заново о том, что, дескать, через шесть лет появится новая тема, золотая
жила, и только тогда уж я сумею во весь голос, во всю силу... и так далее. Тутто
и беда мечтателей, думает Ключарев. После каждого жизненного щелчка нужно
перестраиваться и заново создавать условия для мечтаний - Ключарев любит эту
породу людей, это прекрасные люди, быть может, лучшие, но...
- Говорят, что в каждой беде есть свое открытие, - продолжает Ключарев вслух, он
выдумывает копеечные афоризмы, утешает Ивана Серафимовича - а мысль идет и по
своим путям. (Командировка - вот что должно утешить его, Ключарева. А что? Все
равно кого-то нужно посылать в связи с новой темой. Как раз в ту сторону. А он,
Ключарев, заодно сможет заехать в Старый Поселок.)
- Иван Серафимович.
- Да, Виктор.
- У меня ведь к вам разговор есть. Конкретный.
Ключарев просится в командировку и получает согласие. (И понятно, что с этой
минуты ему хочется быть проще, человечнее, чище.)
Он дома. Он говорит жене, что завтра уедет и что там до Старого Поселка - рукой
подать. Ну пусть не рукой. Но ведь близко. И если не сейчас, когда он еще сможет
туда съездить?..
Жена согласно кивает: тебе видней.
- Ну что ж. - И вдруг с характерным женским "проламыванием" сквозь все и всех
она добавляет: - Ты ведь давно чувствовал, что туда поедешь.
- Я?
- Конечно. Ты знал, что поедешь... Потому ты и психовал последнее время. У тебя
с языка не сходило. Ключарев улыбается:
- Любопытно. В этом что-то есть!
И тут же - первая ласточка уже осознанного волнения - он не знает, что делать в
такую минуту, куда деть руки.
- Что ли, позвонить?
Живут и стареют родители Ключарева, в сущности, недалеко. С тех самых пор, как
Ключарев и его сестра Анечка поступили в институты, родители перебрались из
Старого Поселка, чтоб жить поближе к детям, поближе к Москве. Ключарев
заказывает разговор, звонит, говорит, что дома у него все хорошо и у Ани хорошо
и что вот командировка и так получилось, что он, Ключарев, быть может, заглянет
в Поселок. Да, там недалеко... Ключарев нервничает и лишь в самом конце
догадывается спросить об их здоровье. Как ты, мама, и как, папа, ты?
Отец не отвечает, он о чем-то шепчется с матерью, а затем, откашлявшись,
говорит:
- Понимаешь, сын... Заглянуть бы тебе туда надо. А мы с матерью старые и уже не
сможем.
- Не понимаю.
- Конечно, у тебя есть много всяких дел, а я, сын, это хорошо знаю. Но он всетаки
твой родной брат...
Ключарев едва улавливает смысл: отец просит во время командировки заглянуть в
Поселок и поправить могилку Юрочки, умершего двадцать пять лет назад. Отец
говорит с какой-то боязнью напороться на отказ. Текут и скользят витиеватоосторожные
фразы:
- ...как-никак твой родной брат. И к тому же уважение к умершему. И ты не
подумай, что тут какая-то религиозность. Не в Боге дело. И современная мораль
тоже за это. Я это точно знаю, читал.
Берет трубку мать. Голос тоненький, а ее всегдашняя, пахнущая травой и мятой
скороговорка сливается в единый распев:
- Сынок, мы уж, видно, никогда не выберемся, съезди ты, кто же еще - двадцать
пять лет исполняется - съезди, две рябинки над могилой - написали, что одной уже
нет, не следит никто...
Мать спешит - она, как всегда, побаивается телефона, то есть того, что разговор
вдруг прервут.
И Ключарев ей - тихо и успокаивающе:
- Да, мама... Да, мама... Конечно, мама...
Он говорит жене о просьбе родителей, о дороге и о том, что надо уже сегодня
собраться.
- Не увидишь ты Поселка, - заключает он. - А жаль. А давай на будущее лето
вместе поедем?
Идея Ключареву уже нравится. Он закуривает, обволакивается дымом, Майя ставит
чайник. "Спите, а ну спите. Не переговаривайтесь!" - заглядывает она к детям...
Ключарев сидит, упершись локтями в стол, дымит и неторопливо выкладывает
хорошие, набегающие к вечеру мысли:
- А почему бы нам не поехать? Деньги?.. Возьму лишнюю статейку у Рюрика - вот
дорога уже оплачена! - Он счастливо вздыхает: - Сейчас я как бы на разведку
поеду... А уж будущим летом - все вместе катанем.
- Он тебе письмо прислал.
- Рюрик?
- Да.
- Не похоже на него. Наверное, не дозвонился... Слушай. И поедем мы - я, ты,
дети - все вместе и на весь отпуск, а?
Майя уже тоже увлеклась:
- Мне кажется, я ничему не удивлюсь, когда туда приеду. Как в знакомое место. Ты
столько рассказывал, и сестра Анечка рассказывала - я уже вполне представляю...
- Поселок представляешь?
- Ну да.
- Э, нет... Нет, друг мой. Поселок - это надо видеть. Есть, например, там
перелесок, а за ним Лысая горка. О Господи!
Ключарев замолкает от невозможности высказать. Он переполнен. Он только
покачивает головой... И вот так, покачивая головой и улыбаясь, идет с кухни -
подходит к своему столу и вскрывает письмо: "Уважаемый тов. Ключарев. Ввиду
специфики работы... та-тата-та... и в силу ряда обстоятельств в нашем
институте... та-та-та-та... мы вынуждены в дальнейшем отказаться от Ваших услуг
внештатного работника. С уважением. Рюриков"... А, черт!
- Что такое? - спрашивает Майя оттуда, с кухни.
- Да ничего. Но маленький денежный ручеек кончился.
Майя подходит, пробегает глазами письмо:
- Плохо... Я ведь привыкла на ручеек рассчитывать.
Ключарев минуту молчит - думает.
- Я чувствовала, что что-то неладно. Видимо, Рюрик тебе звонил. А когда не
дозвонился, решил написать...
- Не звонил он. Письмом отказать удобнее.
Майя сникла - так всегда, если неприятность случается на ночь глядя. Она вертит
в руках письмо. Ключарев же решает, что наплевать. И слава Богу, унижения
кончились. Будет он еще расстраиваться в такие минуты!..
- И поедем мы туда все вместе. Главное, я хочу, чтоб дети - понимаешь! - чтоб
дети увидели.
Он продолжает говорить и достает чемодан - щелчок замка, первый звук дороги.
- Ты все-таки позвони Рюрику, - говорит Майя тихо.
- Ладно. (И не подумаю.)
- Ты ему как бы между прочим. Ведь не может быть, чтоб он отказал тебе без
объяснения...
А Ключарев опять о своем, о Поселке, - и начинается как бы дуэт. А руки
укладывают в чемодан необходимое (руки Ключарева) или вынимают из шкафа,
молчаливо предлагая: "А это возьмешь?" (руки жены)... Неужели они не помнят, как
рабски, буквально за копейки, работал ты для них ночами?.. Ничего они, Майя, не
помнят. Это мы помним, а они не помнят... Руки (жены) хлопочут, из отобранной
горы тряпок руки выбирают самое необходимое и укладывают на дно в нужном
порядке, а затем руки (это уже руки Ключарева) застегивают чемоданчик, сдавливая
его так, что немеют пальцы.
Наконец Рюрик забыт. Проводы - вещь святая. И вот те самые тихие минуты, когда
все готово и собрано, а стука колес еще нет. И Ключареву опять хочется быть
лучше и проще.
- Жена, - говорит Ключарев нарочито торжественно, как на сцене, - я хочу
помыться перед дорогой!
- Слушаюсь, полковник.
- Жена.
- Что такое?
- Люби мужа. Помни его. Не дерзи. Майя в конце концов вспылила:
- Болтун! Ей-богу, надоело.
А Ключареву не надоело ничуть. Он балагурит, открывает кран и наполняет ванну.
Горячо. Пар. Он обожает этот водяной жар и блаженную расслабленность тела. И
когда уже вылезает, раскрасневшийся и чистый, басит:
- Ах, хорошо!
Он босо шлепает к постели - перед этим открывает окна настежь, - лежит не
укрываясь, дышит.
- И ведь не простынет! - говорит Майя с оставшейся укоризной в голосе.
И верно, он не простынет. Это похоже на некий внутренний механизм (последняя
ниточка Старого Поселка, добротность генов и естественного отбора), и этот
механизм сам собой через полчаса-час как бы нашептывает Ключареву на ухо - даже
если Ключарев спит, пьян, болен, в любом случае, - он вдруг нашептывает:
"Хватит. А вот теперь встань и прикрой окна", и тут Ключарев послушно выполняет,
даже если он спит, пьян или болен. Но пока сигнала нет, можно лежать и лежать,
хотя сегодня и холодно, и ветер.
- И надо ж быть таким здоровым! - продолжает Майя, оглядывая его не без зависти.
И рассуждает уже деловито: - В нашей суматошной московской жизни для тебя это
как подарок...
Ключарев с наслаждением вдыхает холодный воздух и говорит любимое словцо:
- Дар.
На минуту он грустнеет, думая о том, чей это дар. И откуда он. Последняя
ниточка.
Ночь. Ключарев пока не спит. Он лежит, и вокруг темнота комнаты, и уже
подступает сон. (Завтра дорога!) Хочется закурить, затянуться, - не надо бы,
ночь уже... И вдруг думается. О письме Рюрика. Ключарев еще тогда понял суть
письма, но жене не сказал: лишняя обида. То дерьмо, которому Ключарев не написал
отзыв, вроде бы в стороне, но - за него просила Наташа, а к Наташе вхож некто
Шикин. Свой человек. Свой, а не просто так. А Шикин и Рюрик приятели (как можно
быть приятелем Рюрику - да, говорит, дружу с мумией, а что?)... Так что круг
легко и понятно замкнулся. Свои люди.
Или - и тоже ненавязчиво, спокойно - представляется вся эта компания, застолье и
шум, и руки всех тянутся к тем замечательным фужерам с поразительно тонкими
ножками. О Ключареве они уже поговорили. Мельком, конечно. И вот Наташа (и это
она уже острит, пошучивает) бросает фразу: "Ключарев не помог нам с отзывом -
зато поможет в другом!" В переводе с юмора это означает, что внештатную работу
заберут у Ключарева и передадут кому-то. Может быть, тому же дерьму, который без
отзыва, а может, и другому или третьему - не суть важно. Важно, что деньги будут
там, среди них, в их группе. Были у них, у них и останутся.
- Как это Ключарев поможет? Я не понял, - скажет кто-нибудь среди застолья.
И этому недотепе, лишенному чувства юмора, пояснят, что у Ключарева забирается
его побочный заработок, и тем самым (вот она, тонкость мысли!) Ключарев будет
как бы отдавать им свои деньги. А это уже можно считать помощью. В шуточном,
разумеется, смысле. В утонченно-шуточном.
- Не помог в одном - поможет в другом! - повторяет Володик Зарубин слова Наташи
в неописуемом восторге: сшибка мыслей, а ведь вершиной сшибки всегда истинное
"бон-мо".
И лишь Хоттабыч, щуря умные глаза, вздохнет:
- Ну и язычок у тебя, Наташа.
И уже в последний раз они поговорят о том, каким нехорошим оказался этот
Ключарев. Работа, мол, да, не блестящая. Но Господи, сколько ж делается не
блестящих диссертаций, и уж он-то, Ключарев, об этом знал... Ладно, мол. Хватит
о нем.
И вся компания представляется просто, ясно, понятно. И нет озлобления против
них. Ночь. И завтра ехать. И Бог с ними. Пройденное. Уже пройденное... И, в
общем, это даже занятно, что их кольнуло. Задело, значит.
Завтра - дорога. Ключарев засыпает, и даже во сне счастливая улыбка нет-нет и
ползет по его лицу.
И последнее. С глазу на глаз с начальником. После совещания. Иван Серафимович
объясняет Ключареву, что в командировке надо будет держаться строже. Дело
придется иметь с Назаровым. И тут важно не растаять, взять нужный тон - ведь
оттенок отношений наложится на все наши шесть лет...
- Назаров - инженер интересный. Но льстив... И хитер, как бес.
- Я слышал о нем, - говорит Ключарев.
- Так что смотри. Не дай им диктовать, как и в какой последовательности нам
работать...
- Понял.
Иван Серафимович трогает пальцами свой новый галстук.
- Нравится? - спрашивает он, смеясь.
- Заметный. Они оба смеются.
- От дублирующего второго отдела, - говорит Иван Серафимович, - поедет БубинЯрцев.
Знаешь его?
- Нет... А как он?
- Новичок. Но, говорят, толковый... Вот вдвоем и поедете. Он сейчас придет -
обещал быть с минуты на минуту.
И верно: стук в дверь, входит Бубин-Ярцев. Ключарев вспоминает, что все-таки
знает его, - как-то виделись в столовой, а как-то даже поговорили, вроде бы о
шахматах. Он одних лет с Ключаревым, а зовут его вроде бы Алексеем, так и есть:
Алешей.
- Едем, да? - спрашивает Бубин-Ярцев весело и энергично.
Сияние лица выдает его неопытность. Иван Серафимович делает Ключареву незаметный
знак: дескать, видишь и, дескать, волей-неволей возьмешь на себя роль опытного
командировочного волка. Ключарев кивает: хорошо... А Иван Серафимович
продолжает:
- Назаров и другие - они, конечно, наши заказчики. Но заказчики - это еще не
хозяева. Так что, ребята, советую вам быть начеку...
Они в поезде. Поигрывая с Бубиным-Ярцевым в шахматы или просто посматривая в
вагонное окно, Ключарев нет-нет и прикидывает дни. Ага. Три дня подряд там
работа, а дальше суббота и воскресенье - и, значит, он свободен. Что ж, в
пятницу вечером он уже может оттуда смотаться. Еще полдня пути. В субботу он уже
будет в Поселке. Н-да. Всего на один день. Не густо.
Вот именно. Не густо. Он собирался - ну пусть не собирался, а хотел, мечтал, не
в слове дело, - он хотел бы пожить там, не считая времени. Ну пять, ну шесть
дней, главное, чтоб не считая, пока оно само не кончится, пока чувство не
исчерпает себя само, незаметно и неторопливо. Но это ж ясно, что не бывает так,
как хочешь. Значит, один день. Да, Боже ты мой. Да ведь и за час один благодарен
будешь.
В пятницу, когда все они - человек десять - вышли из светлого дюралевого
помещения подышать воздухом, Ключарев говорит. Нет, сначала он смотрит на ровную
степь с ковылем - видит фигурку суслика, который у своей норки делает стойку, -
и вот, уставив взгляд на эту неподвижную фигурку-колышек, Ключарев говорит, что
он собирается отлучиться на время. Да, на субботу и воскресенье.
- Хочешь кое-куда съездить?
- Да... Это ненадолго.
- Ну ты подумай! - всплескивает руками Назаров. - Вот что значит командировочный
волк. Уже знакомых завел!.. И представьте себе - куда этот Ключарев ни приедет,
хоть на Камчатку, хоть в голую степь, ему тотчас надо кое-куда съездить!
Все смеются. Сказанное не обязано быть ни правдивым, ни даже правдоподобным -
это шутка, разрядка. Так всеми и понимается.
- А я ведь собирался тебя на охоту пригласить в эти дни. На уток, - продолжает
Назаров; выглянуло солнце, и Назаров тоже светится; в его голосе и размашистость
добродушного хозяина, и сознание своей значительности. - А то постреляли бы, а?
В Москве ведь такого не будет.
Он прибыл туда вечером.
Городок - тот, что был на другой стороне реки, - стал уже немаленьким городом.
Разросся. Подъезжая, Ключарев видел огни и оценил. Тут же на станции Ключарев
заказал разговор.
- Я уже в городе, батя. Я на вокзале.
- В каком городе?
Отец, видимо, со сна. Заспанный голос. И понимает с трудом.
- В нашем. В нашем городе... Мне перейти реку, и я уже в Старом Поселке.
- Из Москвы приехал?
- Ну, а откуда же?.. Конечно, из Москвы. Ты что, батя, спал?
- Это хорошо.
- Что хорошо? - раздражается Ключарев.
- Приехал, это хорошо. И давно ты там, сынок?
- Батя, дай-ка мне маму.
Берет трубку мать, и теперь все проще и быстрее.
- Я-то что просила, сделал, сынок?
- Еще нет. Я только с поезда... Ты подскажи мне. Я помню и, ясное дело, найду.
Но все-таки подскажи.
- От третьего барака тропкой кверху, - быстро заговорила, заторопилась она.
- Это я помню.
- И дубок помнишь?.. Ну, ты его сразу найдешь. Там дядька Ваня лежит. От него
ровно десять шагов до Юрочки.
- Так...
- А мерить эти десять шагов - прямо, как будто вдоль реки идти.
- Так...
- И еще тебе, сынок, примета. Если с Юрочкиной могилки смотреть, дуб тот стоит
разворотом... Ну, как будто он раскрылся - веток с твоей стороны совсем мало.
Вновь берет трубку отец. Он уже не сонный, и они спокойно говорят - отец
жалуется на здоровье.
Ключарев платит за дополнительные минуты разговора. В вокзальном буфетике он
пьет кофе - руки непривычно свободны, ни чемодана, ни портфеля, легко и
освобожденно. Он еще выкуривает сигарету у вокзального входа - скромный ритуал,
теперь можно идти.
Как скоро здесь темнеет!
Он переходит реку и уже с моста - ни огонька - чувствует настораживающую
пустоту. Ноги ведут дальше сами собой, и все оказывается так просто, что проще и
не бывает. Старый Поселок мертв. Пуст. Ни бараков, ни котельной, а дорожки
превратились в тропки.
Он не заметил, как сошел с тропы, - как скоро темнеет, - он идет по грудь в
бурьяне, долго идет и выходит к остаткам двух бараков. Бараки, как искрошившиеся
и сработавшиеся зубы, - остатки стен, развалины. Или совсем ничего. Остатки
остатков... А это кто? Ключарев замечает в полутьме какого-то старика: тот
собирает возле развалин доски, сидя на корточках.
- Нет, - хрипло отвечает ему старик, даже головы не повернув. - Никто не живет.
- Переехали?
- Ага. Переехали. Или поумирали.
Ключарев растерянно усмехается, в мыслях непонимание и несоответствие минуте -
вот ведь приехал. В горле что-то схватило и держит. Ком в горле. И Ключарев
говорит с ненужным, нервным смешком:
- А хоть кладбище за горкой осталось?
- Кладбище осталось. Куда оно денется.
- Всякое бывает...
- Осталось, осталось! - угрюмо подтверждает старик, показывая, что уже
поговорили, хватит.
Ключарев шагает, так себе, без направления - и все улыбается застывшей улыбкой.
Как-нибудь и боль будет, и печаль тоже, а сейчас нет - пустота.
Вот его, Ключарева, барак. Предположительно, конечно. Тут уже вовсе развалины:
тропка, бурьян и темные поросшие камни. А глянуть назад, перед глазами в
обратном порядке - камни, бурьян и еле видная тропа. Ключарев бродит и каждую
минуту ловит себя на том, что никак не может совместиться с этим вымершим
местом.
Закладка в соц.сетях
