Жанр: Драма
Ключарев-роман 3. Повесть о старом поселке
...в звонит - Рюрик открывает дверь.
- Ах, это вы... Здравствуйте. - Рюрик всматривается, он всегда узнает Ключарева
с трудом.
- Как ваши дела? Как здоровье? - бодренько спрашивает Ключарев... И все
начинается. Ключарев проходит в комнату, думая про себя, что, если бы Рюрик хоть
однажды предложил чаю, было бы все-таки не так мучительно.
А это уже театр, "Синяя птица". В антракте Ключарев и Дениска прохаживаются в
фойе. Тут же с родителями и другие подростки. Дениска слегка форсит. Он
моментально схватил смысл и дух этого неторопливого разглядывания портретов и
прогуливания в фойе. И рассуждает. Негромко. Спокойно.
- Понимаешь, папа, если уж честно, то и Хлеб, и Огонь - это как-то притянуто.
- Почему?.. Это же образы.
- Я понимаю, что образы. Я даже понимаю, зачем они... Но ведь не плюс пьесе,
если я угадываю цель сразу.
- Ну-ну. Только не форси.
- Но, папа, ведь это в точности как... как в школе. Как наглядные пособия.
Ключарев смеется:
- Иди-ка пирожное купи. А то не успеешь.
Теперь Ключарев вышагивает один. И наблюдает за Дениской. Дениска стоит в
очереди - вдруг вытирает лоб платком, мальчишке жарко. И еще раз вытирает, а это
уже как бы для вида. Для естественности. Для сглаживания первого движения,
которое было слишком натуралистичным и резким. Как, в сущности, рано
вырабатывается жест...
Отец Ключарева был десятником на стройке. Затем прорабом. Затем на должности
инженера, но, чтобы расти в профессиональном смысле, нужно было учить новое.
Делать это он мог только ночами. И вот на столе прикнопленный ватман, рейсшина,
рейсфедеры всех мастей - дети засыпают, а отец чертит. Всё, разумеется, в одной
и той же комнате барака. И курит отец здесь же... Надо полагать, отец был
способный человек, но пошли беды. Время было послевоенное, голодное. Сначала
попал в больницу брат Ключарева - Юрочка. И гас там, в больнице. Затем что-то
случилось с матерью. С ее психикой. Тоже - в больницу. А отец все чертил ночами.
Однажды ночью маленький Ключарев проснулся - пришла тетка Маруся (тетка со
стороны матери). И о чем-то говорила с отцом. Свет был крохотный, от лампы,
обернутой в асбестовую бумагу. Ключарев с сестренкой Анечкой спали в одной
кровати, головами в разные стороны, - и вот сестренка спала, а он прислушивался.
- С утра похороним... Я уж ходила. И место нашла, - говорила шепотом тетка
Маруся.
Речь шла о Юрочке, Ключарев еще не знал, что брат умер.
- А ей уж и не знаю, как сказать, - шептала тетка, "ей" - значило матери, мать
была в больнице.
- Скажи. Но только поосторожней, - проговорил отец.
- Ой, боязно!
Затем Ключарев видел, как отец вертел в руках бумагу, - это был вызов из
области, чтобы продолжать учение. Он вертел бумагу в руках, а тетка Маруся
косилась на нее и шептала:
- Брось. Брось... Порви ее. - Фанатичное и жуткое было в ее шепоте: - Порви.
Прямо сейчас и порви... Увидишь, она выздоровеет. Сразу выздоровеет.
Тетка схватила руку отца и прижала к губам - лампа в асбестовой обертке еле-еле
светила - на стене их громадные тени, и вот, прижимая его руки к губам, вся както
припав к отцу, тетка Маруся шептала:
- Рано... Нашему роду еще рано к пирогам лезть. - Было слышно ее дыхание из-под
пальцев отцовской руки. - Рано, ты понял?.. За нас свое дети возьмут. Понял ли -
не лезь, оставь это детям.
Отец, видимо, порвал бумагу, потому что разговор их стал спокойнее. Они
поговорили о том, нужен ли после смерти Юрочки еще ребенок или хватит этих
двоих, то есть Ключарева и его сестренки. Тетка Маруся шептала, что теперь,
когда бумага порвана и, стало быть, с дальнейшим учением кончено, не пройдет и
пяти дней, как мать Ключарева поправится и выйдет из больницы. Мать вышла из
больницы через неделю. К этому времени отец уже выбросил ватман, а рейсфедеры
растаскали пацаны. Нет, он сначала припрятал, он еще надеялся - прошел год, и
только тогда пацаны начали растаскивать.
Глава 5
Ключарев помнит и другую ночь. И там уж вовсю участвовал дядька Ваня, бывший
фронтовик, солдат, сам по себе целая поэма, в мажорном ключе.
Была ночь, и так же они спали головами в разные стороны - пяти или шести лет -
Ключарев и его сестра Анечка. На другой кровати мать и отец. Тишина ночного
барака. Лишь отдаленно негромкое тарахтенье швейной машинки... Вдруг громкий
стук в дверь. И голос дядьки Вани: "Га-га-га-га" - таким вот смехом он смеялся.
Отец встал, скинул дверной крючок.
Ввалился дядька Ваня и с ним какой-то застенчивый незнакомый парень (это был
Челомбитько). Оказалось, что дядька Ваня подцепил его где-то в деревне и по
широте своей натуры пообещал женить - и не на ком-нибудь, а на Клаве, первой
красавице Старого Поселка. Весь сегодняшний вечер они просидели у нее. Сидели и
ни в какую не уходили. "Отличный муж, Клавка... Отличный!" - уговаривал дядька
Ваня. Но Клава отказала.
- И весь вечер ты ей надоедал? - спросил отец Ключарева, сочувствуя Клаве.
- До самой тьмы... И все равно отказала. Она говорит: он какой-то сморщенный.
Га-га-га-га, - рассказывал дядька Ваня и хохотал, нимало не стесняясь сидящего
здесь же Челомбитько.
- Может, спать будем? Ночь ведь, - ворчливо сказала мать с кровати. Она
чувствовала, что дядька Ваня ждет закуску на стол, и сказала, что ни за что не
встанет, детей не побудить бы, - а маленький конус света пересекал ночную
комнату пополам.
Но дядька Ваня уже разошелся:
- Она говорит: сморщенный. А душа?.. У него душа, может, золотая! - Он широко
развел руками. - Клавка - дура. Не понимает. А я его слесарем сделаю. Я его в
деревне подобрал, и теперь он мне друг... - И тут же он потребовал перекусить
своему другу. И говорил: - Ясное дело, в общем-то он заморыш... Но ведь и душа
есть!
Сам Челомбитько сидел с печальным видом неудачника. Клава ему понравилась, на
этих смотринах он прямо-таки обомлел - не ожидал увидеть такую красавицу, -
обомлел, по его собственному выражению, на всю жизнь.
Дядька Ваня угомониться не мог - он стал щекотать мать Ключарева, она не
выдержала, вскочила. Стесняясь, кое-как наскоро оделась. Так же наскоро и кляня
дядьку, поставила на стол еды и водки. Отец Ключарева, человек мягкий, утешал
Челомбитьку. А дядька Ваня ходил по комнате и бил кулаком в барачную стену -
выдержит ли?
- Где же ему, бедному, спать? - Мать Ключарева недоумевала.
- Да я... да я уж куда-нибудь... Может быть, в деревню уеду, - мялся
Челомбитько.
- Никуда ты не уедешь! - отрезал дядька Ваня. После смотрин он собирался
привести Челомбитьку к себе, но жена дядьки Вани резко воспротивилась, а спорить
с ней было бесполезно. И вот дядька Ваня привел его к своим - к Ключаревым.
Выпить выпили, но где же действительно его положить спать?
Собрали по углам старья и устроили его на полу. Дядька Ваня, чтоб жена не
пилила, тоже заночевал здесь. Ключарев-мальчик уже засыпал, но в дверь опять
застучали. Это была жена дядьки Вани, сам он уже мертвецки спал.
Отец Ключарева пробовал его разбудить:
- Жена зовет... Вань, жена твоя стучится.
- Кто?
- Жена твоя, Ваня.
- Да ну ее... Га-га-га-га! - И он опять заснул.
Утром дядька Ваня привел своего нового друга к чокнутым. Было их двое таких,
стало трое. В их комнате - в самом конце барака - в мареве их бесконечных
разговоров Челомбитько прижился. "Красавица... Ведь какая она красавица!" -
рассказывал он о Клаве и мог видеть "свою" Клаву теперь каждый день. И было уже
не так важно, что Клава вышла замуж за Двушкина, за ревнивого и мрачного
сварщика, увлекавшегося выращиванием помидоров круглый год.
На следующее лето дядька Ваня сделался "вольным казаком". Ключаревы уезжали в
отпуск в деревню к бабке. Дядька Ваня изловчился и вместе с ними, то есть с
родней, отправил на лето свою жену и дочек - хотелось отдохнуть от жены. Жена
любила "изображать". При малейшей ссоре с дядькой Ваней она вопила на весь барак
и падала в обморок. Однажды, не на шутку перепугавшись, кто-то из соседей окатил
ее водой из ведра - она поднялась и долго охала, благодарила избавителя. А
дядька Ваня сделал открытие. Как только жена падала в обморок и лежала с
закатившимися глазами, он хватал ведро, начинал позвенькивать дужкой, и - чудо!
- жена тут же поднималась на ноги. Ей вовсе не хотелось, чтоб кто-то опять
влетел с ведром холодной воды.
- Подлец!.. Паразит! - кричала она.
- Га-га-га-га! - смеялся своим неповторимым смехом дядька Ваня.
И так он позвенькивал каждый раз. И жена уже понимала, что ее разыгрывают, но
все-таки "оживала" и поднималась на ноги: риск был слишком велик.
Оставшись летом один, дядька Ваня как-то возвращался с реки - он поставил на
ночь перемет. Beчерело, лес дышал сыростью, и дядька Ваня бормотал себе под нос:
"Летят утки... летят утки-и..." Вдали светились огоньками завод и Поселок.
"Черт! Человек это все же или дерево?" - думал дядька Ваня, вглядываясь в
темноту леса.
Ветка хрустнула - и уже ясно было, что это не дерево. Но и не человек. А два
человека. Дядьке Ване показалось неудобным пройти стороной: гуляешь - гуляй, а
все же люди - и он шел так, чтобы пройти рядом с ними.
- Закурить дашь? - спросил один.
- А чего же.
Дядька Ваня вынул портсигар, еще военного времени, раскрыл. В темноте лица не
проглядывались. Только брови чернели. И неуверенность рук, когда они потянулись
за "беломоринами".
- А по две дашь?
Дядька Ваня пожал плечами:
- Берите.
И тогда один из них засмеялся, будто бы весело стало:
- А все?
- Ну-ну-ну! - сердито сказал дядька Ваня, отодвинул портсигар. - А мне что
останется? Второй шагнул ближе.
- А ну, не балуй! - крикнул дядька Ваня.
И тогда тот схватил его за руку, выворачивая кисть с портсигаром. Дядька Ваня
оттолкнул его и стоял теперь чуть в стороне, всматриваясь в темноту вокруг. Нет,
их было только двое, пустяки для солдата.
- А ведь собаки вы, - укоризненно выговорил он, а они подступали вес ближе.
Как по сигналу, один бросился ему в ноги, а другой сбоку ухватил за шею. Дядька
Ваня затоптался, стараясь не упасть. Тот, который внизу, заплетал ему ноги, и
дядька Ваня вдруг присел и с маху опустил свой страшный кулак на его спину. "Ыы-ых",
- как-то необычно выдохнул тот, затем закричал слабо и с болью в голосе:
- А-а-а... А-а-а... - как плачущий ребенок.
Второй, что пытался свернуть шею, понял, что он теперь один и что ему с дядькой
Ваней не справиться, - он отскочил, вытащил финку, и та белой полоской - он
размахивал рукой - мелькала над темной землей и травой. "Боится", - подумал
дядька Ваня и побежал за него, не так уж стараясь набежать, но звучно топоча
ногами, чтоб напугать больше. Тот метнулся в сторону - исчез в лесу.
Тяжело дыша, дядька Ваня вернулся к лежачему. Он еще постанывал, но скоро затих.
"Мать честная! Да я ему позвоночник перешиб", - подумал дядька Ваня и присел над
ним, трогая и легонько тормоша:
- Эй... Эй, очнись!
Лежачий был мертв. Ощупывая его, дядька Ваня наткнулся рукой на две папиросы,
выпавшие из нагрудного кармана.
- Из-за дерьма-то какого? А? - сказал дядька Ваня, покачивая головой. И вот тут
(вдруг осознав, что и точно из-за дерьма) он испугался. "Ну его к чертям. Иначе
не миновать мне тюри", - мелькнуло в голове, и дядька Ваня быстро зашагал к
далеким огням Поселка, домой. На всякий случай он дал крюк. Свернул к реке и уже
оттуда - к дому. С ровно и четко постукивающим сердцем вошел в барак. При свете
оглядел себя - ничего, никаких следов. Он постучал к Сашуку Федотову. Как всегда
заспанный, Сашук вышел с пухлой записной книжицей и начал вычитывать:
- Вторая смена... Крекинг-завод...
- Да не нужно мне это, - сказал дядька Ваня. Сашук зевнул. Его обычно вызывали,
чтоб узнать о своей смене.
- Я ведь не пошел перемет ставить, - сказал дядька Ваня. - Не захотел. Зябко
что-то.
- Где ж зябко. Теплынь.
- Слышь, Сашук. Людишки какие-то ко мне привязались. Следом ходят.
- Что за люди?
Дядька Ваня пожал плечами: не знаю...
Он уже спал, как что-то вдруг толкнуло его. "Кто тут?" - спросил он со сна. И
сел на постели. Никого не было. И тут он услышал за окном шорохи. Он встал и на
цыпочках подошел. Окно было распахнуто - он на ночь не закрывал его, теплынь. Он
увидел три силуэта. У одного была за спиной берданка. "Ах, собаки!" - чуть не
вскрикнул дядька Ваня. Но молчал.
С бухающим сердцем дядька Ваня подкрался к окну со стороны. Приник к стене.
Теперь он видел лицо в профиль, плечо, руку человека и небольшой нож в этой
руке... В эту минуту человек встал на завалинку. И всматривался в темь комнаты.
Больше всего дядьку Ваню поразило это его лисье спокойствие - дядька не выдержал
и крикнул:
- Я вам покажу!.. Марья, дай топора! я вот сейчас...
Тот человек спрыгнул с завалинки на землю, и не спеша - не спеша! - они ушли.
Дядька Ваня стоял, оглушенный собственным криком, и вглядывался в темноту.
Ушли?.. И опять била та нехорошая дрожь. Тяжело ступая, он прошел к шкапчику и
выпил водки - он не закусывал, он опаленно отдыхивался и трясущейся рукой
вытирал губы. "Да что ж это я дрожу?" - удивился он самому себе. Раза два под
окном слышался свист. Надо было бы одеться, но сил не было. Так он и просидел с
одеялом на плечах, пока не забрезжило.
Наутро ему стало стыдно своего страха.
- Ну что? Были? - спросил Сашук Федотов, когда шли на работу.
- Были.
Сашук покачал головой:
- Надо, может, мужичков кликнуть?.. Или, может, милицию позвать?
- Да будет тебе.
- Ну хоть давай я племяшу скажу. Он в милиции, при оружии, а придет просто как
родич. И тут дядька Ваня не выдержал:
- Не надо, Сашук. Ни мильтонов и никого других. Надо, чтоб все тихо. Я,
понимаешь, убил... Из-за дерьма человека убил.
- Как убил?
- Да уж случилось...
Сашук Федотов внимательно выслушал и глубокомысленно сказал:
- Я ведь чувствовал, что ты где-то хвост им прижал. Я, правда, сначала на Зинку
Тюрину думал... Ты ведь у нас хитер в этих делах...
- Какая к черту Зинка! - вспылил дядька Ваня. - При чем здесь она и они?
- И верно, - вздохнул Сашук. - Я как-то не подумал об этом.
Сашук устроил на работе так, что дядька Ваня смог поспать, - за него подежурят
часа два или три. Тут же, на ватнике, постеленном на широкую доску, прижавшись к
стене и дыша соляркой, дядька Ваня лежал с полчаса. Но уснуть не уснул. Сел,
поджал ноги и смотрел перед собой. "Бу-бу-бу", - стучали компрессоры. А он
смотрел перед собой и все обдумывал вдруг пришедшую мысль. Мысль была и проста,
и хороша.
Но в завкоме ему сказали четко:
- Отпуск?.. Ты с ума сошел. Надо было раньше об этом думать.
- Раньше не раньше, а я уезжаю.
- Я те уеду! - закричал пошедший Калабанов. - Мы народ на лето распустили,
планировали - ты понял? Работать кто будет?
- А ты поменьше на мотоцикле своем гоняй - вот и найдется кому работать! - И
дядька Ваня хлопнул дверью. Вышел. Ответить-то он ответил, и неплохо, но и
уехать не уедешь, это тоже было ясно. Да и злость появилась - неужели испугался?
Плевать он хотел. Не испугался их в лесу, не испугается и еще раз. Тут главное
выдержка. И для начала дядька Ваня спокойно доработал свою смену.
Главное, было чем-то заняться до ночи. И не думать. Он оглядел удочки, но идти к
реке на вечернюю зорьку и, значит, возвращаться ночью - нет, этого как-то не
хотелось. И тогда он вспомнил Зинку Тюрину. А что? - тоже дело. Дома он
хорошенько выпил водки и двинул к ее бараку. В груди разливалось тепло, дядька
Ваня улыбался.
Он дошел к тому бараку, где жила Зинка с мужем. Надо было как-то ее вызвать, а
березнячок - у речки - это ж совсем рядом. Бабенка это дело любила. Стоило
мужику быть покрепче и лицом поглаже, глаза ее тут же выдавали ему всю правду.
Дядька Ваня прошелся мимо их окон и призадумался - как зайти, под каким видом?
Муж Зинки, голубоглазый гигант слесарь, был человек доверчивый, с сердцем
ребенка. И понятно, ей верил. Однажды, когда Зинку накрыли с Дубининым,
голубоглазый силач спросил, заплакал:
- Он изнасиловал, что ль, тебя?
- Ага. Ага. Так и было. - Что еще могла сказать Зинка?
- Эх, горе горькое. А стыда-то сколько... Ладно, подавай заявление.
- Куда?
- В милицию... Или не надо? - удивился силач и снова заплакал.
Заявление подали, и Дубинин залетел на пять лет, не больше и не меньше - ровно
на пятерку... Дядька Ваня еще раз прошелся под окнами. Немного поколебался. Но
затем решил: "Небось второй раз ей в этом деле не поверят!" - и он вошел в
барак, а затем стукнул в дверь.
- Здорово, слесарь, - сказал он. - Ты за грибами не ходил?
- Не, - сказал тот, выпучивая от неожиданности свои голубые очи.
Зинка молчала - чистила рыбу.
- А мне сказали, ты ходил. Брешут же люди. Ну извини. - И дядька Ваня ушел.
Через три минуты выскочила Зинка.
- Мой все удивлялся, - заулыбалась она дядьке Ване. - Никогда, говорит, Ванюха
ко мне не заглядывал, даже в праздники... А за грибами, между прочим, мой не
ходил ни разу в жизни.
- Может, с тобой сходим? - набрав воздуху в грудь, решительно сказал дядька
Ваня.
- Я?
- А чего ж. Сходим да наберем! И дядька Ваня заиграл серыми глазами. И
захохотал: "Га-га-га-га..."
- Какие там сейчас грибы! - фыркнула Зинка. Это уж ее дело было такое -
отказываться.
- Да тут они. В этом березнячке.
- Какие еще грибы... Скажешь тоже! - смеялась она.
- Да нам много их и не надо, - улыбался дядька Ваня. - Штучки три найдем и по
домам. Если подряд, это ведь быстро. Часа не займет.
Она еще помялась и поломалась. "Ну только не сейчас. Завтра. Ближе к обеду... И
чтоб не опаздывать. Раз уж уговор - значит, не опаздывать", - сказала и
повернулась. Ушла. Дядька Ваня, чувствуя в теле выпитое, провожал ее глазами.
Эх, баба. Не понимает момента!.. До завтра еще дожить надо!
Но настроение было ничего себе - славное настроение. Он еще прикупил водки,
набрал в запас еды, позвал к себе Сашука Федотова, и они вдвоем сели за обильный
стол.
- Вот прямо тут к окну и подходили? - спрашивал Сашук.
- Прямо тут. Думают, у меня выдержки нет...
- Выпьем?
- Давай!
Выпили, и Сашук стал высказывать любимые свои мысли:
- Я всегда говорил, Ваня, с семьей разлучаться нельзя. Вот не останься ты один,
ничего бы не случилось. Верно? - Сашук продолжал: - Семья - это как пашня. Тут
надо пахать и пахать. Жена и семья - это все. Это в жизни самое-самое, Ваня!
Сашук всплакнул и протер глаза. Жена была от него через три стенки барака, в
пятнадцати, можно сказать, шагах, но ему казалось, что он сейчас один, а жена
далеко, и потому он как-то особенно любил и жалел ее. Выпили за жену Сашука и
вообще - за семью. Запели песню.
Через стенку им постучали - ночь уже.
- Цыц вы! - крикнул дядька Ваня. Они стали петь потише, но зато уж пели вволю.
Сашук сказал:
- Ладно. Я с тобой, Ваня, останусь... Встретим их как надо.
- А знаешь, какая у меня мысль, Сашук?
- Ну?
- Вот жду я их. Знаю, что придут... И смелости тоже хватает. А нет-нет и мысль
приходит: им-то терять уже нечего, а у меня дети.
- Это правильно, Ваня. Это очень правильно. Семья - это самое-самое.
- А с другой стороны: сколько ж их можно бояться?
- Тоже верно, Ваня. Очень верно.
- Вот то-то и оно!.. Ну, еще песню?
Первым захрапел Сашук. Он как сидел на кровати, привалившись к стене, так и
заснул - только голову свесил и такие рулады выдавал сдавленным горлом, что
дядька Ваня несколько раз просыпался. И опять засыпал, сидя и мало-помалу со
стула сползая... Голос среди ночи был очень ясный и все тот же - лисий:
- Или спишь, родненький?
Дядька Ваня тут же открыл глаза. Сашук похрапывал. В окне был виден темноватый
силуэт человека.
- Не боишься, родненький?
- Давай, давай, собаки. Что случится, то случится. - И дядька Ваня встал.
Он двинулся прямо к окну, заводя кулак в сторону для удара. Тот не стал
дожидаться - спрыгнул с завалинки. И теперь они маячили там, в темноте.
- Га-га-га-га! - захохотал дядька Ваня. - Что, собаки? Или боязно?
- А может, выйдешь к нам, родненький? - ядовито, но уже не так уверенно произнес
голос.
Дядька Ваня схватил топор из угла и прыгнул прямо в окно. Те побежали в близкие
кусты, он за ними. Он уже настигал и, сжимая топорище, замахивался для удара - и
тут бахнул выстрел. Почти в упор.
Те убежали. Была тихая и звездная ночь. Дядька Ваня, придерживая живот, полный
самодельной крупной дроби, постоял, как бы подумал, затем поднял топор, который
он выронил после выстрела, - и вот так, прижимая топор к животу, согнувшись
почти вдвое и скрипя зубами от боли, вернулся домой.
Он сел на стул и позвал:
- Сашук.
Тот спал, похрапывал.
Дядька Ваня посидел молча, затем стал бранить себя:
- А еще солдат называется. Выдержки не хватило. Дурак...
В бараке первой от выстрела проснулась жена Сашука Федотова. Ища мужа, она
вбежала к дядьке Ване и, мало что поняв, заголосила:
- Ой, убили... Ой, добрые люди, убили!
Тут только проснулся и Сашук. В комнату входили заспанные и наскоро одетые
мужчины барака. Калабанов на своем ревучем мотоцикле помчался в город за
хирургом. Дядька Ваня поднялся со стула и, все так же прижимая топор плашмя к
окровавленному животу, медленно перешел к кровати и осторожно лег на спину. Он
опять бранил себя:
- Выдержки не хватило. Детей сиротами оставил. Дур-рак!..
К утру он умер.
Ключарев сидит у себя дома. Ночь. Он читает статьи, которые взял у Рюрика, -
дело скучнейшее, утомительное... Глаза устали, и Ключарев начинает ходить по
комнате взад-вперед.
- Майк, а Майк! - вдруг зовет он жену. - Может, поедем в Старый Поселок?
- Витя, как решишь, так и будет... Ты же прекрасно знаешь - я не сторонник и не
противник. Майя ответила и продолжает лежа читать книгу. Ключарев продолжает
ходить:
- Я не говорю, что здесь плохо. Здесь хорошо. Но, Майка, ведь жизнь проходит, и
умирать все равно придется. И ведь не хочется в конце пожалеть, что ты чего-то
не сделал...
Ключарев умолкает. Ночная коротенькая вспышка прошла, и он опять садится за
стол. Он уже работает, когда жена вдруг поднимает глаза от книги:
- Витя... Ты серьезно все это?
- Где уж мне серьезно! - машет рукой Ключарев. Он и сам хотел бы знать, серьезно
ли. Так и останется разновидностью ностальгии, тоской по родимому месту.
Ключарев идет с работы - солнышко! хорошо! - и не всегда же быть той мысли, что
домашние заботы - это, мол, как пашня и что пахать надо. Сейчас это не волнует,
не та струна. А вдуматься, при таком вот греющем солнце, то ведь и в домашней
пахоте удовольствие есть. Оно, конечно, тяжело и напряжение, и денег все нет, и
все спешишь, затыкаешь дыры, но ведь отчасти в душе уже понял, что конца этому
не настанет. Так было, так будет. И в общем-то не ропщешь. И уже не
фантазируешь, что вот-де вырастут дети и квартиру оплатим и что не жизнь будет,
а мед.
Ключарев как раз вошел в гастроном - он придирчиво выбирает вино. Это уж как-то
само собой, что к Наташе Гусаровой приходить с "хорошим" вином. И апельсины. И
торт. Это, конечно, минимум, то есть вино и апельсины, но все же (и это
подтвердит даже Майя) прийти к Наташе уже не стыдно. Ключарев думает о "сверх" -
не купить ли шпрот?.. Денег, вообще говоря, мало. Ключарев колеблется,
прохаживается по магазину, сталкивается с людьми - наконец решается. Шпроты
куплены и, громыхнув банкой о банку, улеглись в портфель. Но теперь у щедрости
отрастают крылья. И вот на этих, пусть небольших (весьма небольших), крылышках
щедрости Ключарев летит - влетает! - еще и в книжный. Неплохой этот книжный.
Конечно, немного пустовато, но жизнь есть жизнь, и, переплатив знакомой девушке
за прилавком рублик (глаза у нее большие, иконные, и, о Господи, до чего
голубые!), Ключарев покупает Эдгара По в серии "Литературные памятники".
- Свой экземпляр вам отдала, - вздыхает о книге продавщица с голубыми и юными
глазами.
"Да ведь я тоже свои деньги отдал", - хочется сказать Ключареву, но, ясное дело,
он молчит. И еще ясней, что ответ этот, шуточка, "бон-мо" - для других, и
сегодня же вечером в веселой компании Наташи Гусаровой все это будет повторено и
оценено. Ключарев выходит из книжного магазина совершенно счастливым. Эдгар По в
отличном издании - это уже не подарок, а дар. И Ключарев это понимает.
Запоздалая скупость делает свой последний (из самой глубины нутра) и уже смешной
наскок - хочется оставить книгу себе. Но Ключарев справляется с этим.
Справляется и утешает самого себя: дарить - это ж прекрасно, это ж не комплимент
говорить.
И к этому времени Ключарев уже пришел домой.
- Ну накупил! - объявляет он громко с порога. И добавляет, как когда-то
говаривала полузабытая и мрачная тетка Маруся: - Скупился полностью! - Что
значит - потратился, а еще точнее - растратился вконец.
Из кухни в ответ несется радостный клик. В этом отношении жена Ключарева
истинная женщина, с большой буквы, - покупки ее не угнетают. Когда вдруг и с
размахом тратятся деньги, она это любит.
- Что? Что купил? - Она кричит с кухни, она не видит.
- Да вот. Кое-что.
Майя выглядывает, смотрит. Она уже видит вино. И апельсины из темноты прихожей
брызжут светом и бьют Майе в глаза. И в ее глазах, ответно и как бы отраженно,
вспыхивает радость.
- Что?.. К Наташе идем?
Наташа как раз звонила Ключареву, сказала, что сегодня организуется ее день
рождения, хотя число и не совсем то. Так что все ясно. Но от внезапности этого
"К Наташе идем?", от избыточного счастья жены Ключарев чувствует малую толику
обиды. И будто бы колеблется:
- Почему к Наташе?.. Можно к сестре Анечке.
- Нет уж. Давай к Наташе, а?
Майя подходит к нему как бы умоляя, руки у нее белые от муки и творожной массы -
она не может прикоснуться, лишь заглядывает в глаза:
- Ну пожалуйста, ну не спорь... А к сестре Анечке сходим на днях. Я тебе обещаю.
Этот тон устраивает Ключарева гораздо больше. Поломавшись для вида, он
соглашается идти к Наташе - более того, сообщает, что она специально звонила
насчет сегодняшнего вечера.
- Ах, такой-сякой... Что ж ты меня разыгрываешь?! - И Майя бросается мыть руки.
Затем бросается к соседям. Чтоб они часов в десять заглянули к Ключаревым и
уложили Дениску и Тоню спать. У Ключаревых это дело с соседями дав
...Закладка в соц.сетях
