Жанр: Драма
Ключарев-роман 3. Повесть о старом поселке
...но взаимное и
давно безотказное.
И вот, уже что-то напевая, - с соседями решено, все ясно, точки расставлены, -
Майя начинает одеваться. Она хочет выглядеть хорошо и лучше, чем хорошо. Всетаки
общество. Нечто остренькое. И уж точно, что здесь есть разница: сестра
Анечка - это сестра, а Наташа Гусарова - это другое... Ключарев снисходительно
смотрит, как она одевается, - женщина!
Понятно, что за Наташей жене не угнаться, да она и не очень пытается. Но
пытается, это тоже понятно. Когда иной раз они с Наташей секретничают и что-то
такое обсуждают шепотком, Ключарев смотрит на них, как на хорошеньких близняшек.
Наташа, само собой, первая скрипка. Наташе явно доставляет удовольствие
общаться, шептаться с Майей и быть при этом чуточку лучше ее - но, разумеется,
Наташа никогда и ничем не подчеркивает это, знает свою слабость. Умница.
И вот Ключаревы выходят из дому (дети, оставшись одни, безмерно счастливы).
Ключарев отмечает между прочим:
- К нашему возвращению что-нибудь расколотят.
Но думает он уже не о детях - вечер есть вечер. У Наташи хорошо. Посидеть. И
выпить. И с Володиком Зарубиным сцепиться. Когда-то давно (года четыре назад,
самое начало!) он считал Володика своим антиподом. Ну, то есть тем самым
человеком, кто жить тебе вроде бы мешает и почему-то всегда отыщется и колет
глаза своим существованием. И, как обычно в таких случаях, человек этот кажется
нам более удачливым, бог весть каким остроумным, и легко-то ему живется, и любят
его, и все такое. И, разумеется, Ключарев считал себя зато более глубоким. А
Володика более легковесным. Считать своего антипода существом легковесным - это
даже как-то в природе всякого человека. Самозащита... В разговорах Ключарев
называл его "мотыльком" (а Володик в свой черед Ключарева как-нибудь "дубком", а
может, и без уменьшительного суффикса). Молодые были! Все прошло. Сейчас
Ключарев, пожалуй, даже живее Володика в речи. Отшлифовался. Точнее сказать,
друг друга отшлифовали. И теперь они с неподдельной радостью встречают друг
друга - вот Ключарев придет, и Володик, подмигивая, тут же подойдет и скажет:
- Ну что? Поспорим сегодня?.. Потешим публику. Кто будет нынче агрессивным - ты?
- Мне все равно, - засмеется Ключарев.
- Давай сегодня ты. Играй белыми... Я в последние дни ни книжки не прочел, ни
слухов не слышал.
А Наташа Гусарова, тут же, в прихожей, помогая Майе переобуться, погрозит им
пальцем:
- Ну-ну! Не договаривайтесь!.. Какие, ей-богу, циники. А мы-то их, Майя, всерьез
принимаем...
Но Володик уже обнимает Ключарева за плечо и ведет к выпивке - а там уже стол,
голоса компании, шум, - и Володик смеется:
- Значит, ты сегодня белыми? Только ты уж не дави меня очень. Когда Анна
Павловна (то есть Шерер из "Войны и мира", то есть в данном случае Наташа
Гусарова) хвалит тебя за победу в споре, у меня прямо сердце кровью исходит...
- Нет уж. Буду давить, - смеется Ключарев. - У меня, может, тоже кровью исходит,
когда хвалят тебя.
- Выпьем?
- Ага... Смотри, винцо-то какое приволокли. Кто это от щедрот выделил? Небось
муж Наташи. Ишь, гурман!..
Придут, разумеется, Логиновы. Они не пропускают у Наташи ни вечера - занятная
пара. Симбиоз мечтателя мужа и ловкачки жены. Муж трудяга и мечтатель, утоп в
мистике, что-то вроде Ивана Серафимовича. А жена реалистка - дальше некуда. В ее
глазах беспрестанно что-то мелькает, будто бы цифры, будто бы рубли.
К этой минуте Ключаревы (они идут к Наташе) как раз переходят дорогу - машины
мчат одна за другой. Вечер тепл и благодатен. Истинно лето... А перехода пока
нет. Красный глаз. И в ожидании Майя вдруг спохватывается:
- Знаешь, получается, что я Наташе ничего не подарю.
Молчаливый выразительный жест Ключарева (он потряхивает портфелем с покупками)
не успокаивает Майю. Она говорит:
- Это ведь ты купил... А нужно было бы нечто. От меня лично.
- А Эдгар По?
- Наташа не поверит, что я купила.
- Ну почему же? - И Ключарев рассказывает ей тайну переплаченного рубля,
нехитрую технологию книжного прилавка.
Майя смеется:
- Никто не поверит, что я сумела это проделать! - Она задумывается и быстро
находит женский ход. - Скажем, что купил ты... Но, дескать, целых два дня я
заставляла и гнала тебя из дома, чтоб ты это сделал.
- Давай скажем, что гнала неделю.
- Нет-нет. Ты или шутишь, или просто не чувствуешь правдоподобия. Именно два
дня. Ты запомнил?
Ее шаг становится упругим, она частит и чуть забегает вперед Ключарева. Она
замолкает, опять уносясь в какую-то облачную высь, где она мысленно общается
сейчас с Наташей.
А еще Ключарев думает о том, как бы кто-нибудь тоже не купил Эдгара По. Но
маловеро-ятно. Разве что Логинов, разговор-то был, а у Логиновой память кассы. А
как она бранила своего мужа за мягкость, за "комплекс неполноценности". Володик
Зарубин возьми и ляпни:
- Неполнотельности?
Худощавая Логинова вспыхнула - что и говорить, неловкий выпад, у Володика оно
само ляпнулось. И все примолкли. Ясно было, что словцо хлесткое, а еще яснее,
что оно запоминающееся, притом надолго, - и все примолкли и как бы глядели на
них с укором: "Как же ты так, Володик, можешь?.. О своих ведь. О наших. Так,
брат, нельзя, нельзя".
Усольцевы. Вот кто тоже придут. Усольцев - известный антрополог. Но рта не
раскроет, молчун. И очень переживает за Ключарева, когда тот спорит с
"атакующим" Володиком. Усольцев не всегда понимает, что это лишь спор,
словесная, в сущности, игра, - сидит он весь красный, чуть ли не оскорбленный,
если Ключареву не далась контратака.
- А вот в древности... - Изредка Усольцев все же заведет речь о своих любимых
шумерах, речь его с запинкой, нежная. И с такой же вот запинкой, такими же
секундными прерывистыми волнами на слушающих начинает накатывать дыхание древней
цивилизации. Тут тебе всё: и письменность, и черепки посуды с привкусом быта. И
порядки. И личность. И яркие всплески человеческой мысли, затем перешедшие в
тупые и обязательные обряды. Легенды и факты. Левые и правые. И то странное,
невымученное счастье побега, которое хотел найти Гильгамеш.
- Тсс... Не мешайте!
Володик Зарубин или он, Ключарев, по инерции нет-нет и пытаются вставить
граненую шутку, но даже на Володика, на общего любимца, Наташа Гусарова цыкает и
(безобидно, разумеется) грозит пальцем:
- Тсс...
Часто - но не каждый раз - приходит Хоттабыч. Он Потапыч, Павел Потапыч.
Хоттабычем его стала звать Наташа, за ней все остальные. Ему за пятьдесят,
седой, маленький телом и желчный доктор наук. Он обычно приходит позже других,
входит с улыбкой милого, но желчного старца и произносит негромко:
- А-а... Молодые якобинцы.
Это он так подсмеивается над спорящими. Он довольно умен и начитан, но умного не
скажет (свойство всех желчных - он не успевает вглядеться, а желчь уже торопит
его отреагировать). Не придирается он только к мужу Наташи Гусаровой,
поговаривают, что он платонически в Наташу влюблен. Впрочем, чего не
поговаривают.
- Вот и пришли! - радостно говорит жена Ключареву.
И верно - пришли. И Майя шепчет:
- Только, Витя... не давай языку воли. Ты же знаешь свою слабость. К тому же в
последнее время ты что-то нервничаешь.
Звук открываемой двери поторапливает ее слова и глушит их.
День рождения Наташи похож на все другие вечера, не хуже и не лучше. Ну, может,
чуть только поярче за счет процедуры подарков. Да еще сама Наташа хороша, как
никогда.
И невольно, на порыве, Ключарев шагнул к ней с поздравлениями и объятьями. И
Логинов тоже.
- А ну, притушите глаза, - прикрикивает на них Наташа, подмигивая Майе. -
Бессовестные, нельзя так смотреть!
- При мне можно, - смеется Майя.
Веселье за столом идет вовсю. И рюмки хороши. И вино тоже. А в самом конце
вечера Ключареву дают научную работу на отзыв. Статью какого-то милого молодого
человека.
- Да ты помнишь его, помнишь! - кричит через стол Наташа. - Он был у нас раза
два...
- Я запоминаю только с третьего, - смеясь, упрямится Ключарев.
Наташа протягивает статью Володику, а он - через стол - Ключареву. Володик при
этом сокрушается и заявляет, что не переживет. Возможно, он и в самом деле
слегка завидует тому, что именно Ключарев окажет какую-то услугу, а не он, не
Володик. Что делать, у каждого, кроме личных качеств, есть, так сказать, свой
вес. Ключаревский "вес" как раз в том, что он кандидат наук и работает в
достаточно известном и звучном НИИ.
- А я-то, идиот, с самой юности связался с этими тупицами историками. Жизнь им
отдал. И вот теперь никому не нужен! - нарочито убивается Володик, веселя
окружающих.
Володик вдруг заводит речь о теории Пиаже (воспитание ребенка - и потому к теме
равнодушных нет), и уже через пять минут они с Ключаревым схватываются, как на
ринге. Володик явно в форме. Ключарев, выложив локти на стол и слегка
сбычившись, обороняется, пропуская один удар за другим. И уж слишком тема
трепещуща. Ну хоть бы кто-нибудь тост предложил - передышка, а там, глядишь,
случайная обмолвка Володика, а там контратака. Ключарев внимательно следит за
речью и пока отступает на коротких тычковых фразах.
Приходит Хоттабыч, как всегда припозднившись. Он садится к столу, прислушивается
и улыбается:
- А-а... Юные Макаренки.
А через неделю - и это тоже вечер после работы - Ключарев звонит Наташе
Гусаровой и сообщает, что статья милого молодого человека оказалась никудышной.
- Как?.. Совсем плохая?
- Кое-что, Наташа, там есть. Но мизер.
Наташа обижена. Ключарев спешит сказать, что он, ясное дело, попытается еще чтонибудь
в этой самой статье выискать. Но едва ли найдет. Найти он не обещает -
нет там ничего.
- Понимаешь, Витя, - голос у нее подавленный, - я не представляю, как мы с тобой
оправдаемся... Ну, вообще. Перед нашими... Неловко.
- А я не знал, что перед кем-то надо оправдываться, - говорит Ключарев и зевает,
он утомлен работой, вечер.
Он собирается смягчить и сказать, что ладно, посмотрим, пораскинем мозгами. Но
вот тут-то и сказалась та самая фраза:
- Не перед кем мне оправдываться, Наташа, - говорит Ключарев неожиданно для
самого себя и довольно размашистым тоном.
То есть он тут же и почувствовал, что и фраза не его, во всяком случае не вполне
его, и этакий тон. Но кто ж знает, как иной раз залетают в речь интонации и
обороты. Это ж неведомое и, в сущности, не всегда нами управляемое.
А он еще и повторил ей:
- Не перед кем мне оправдываться, - и побыстрее закончил разговор, не желая
пикироваться. Так что фраза случайной была. От усталости, видимо.
Четыре грузовика натужно вывозили грунт. А больше других бегал и суетился
Сысоев, по прозвищу Хромой Кирщик.
- Дров мало! - кричал он. И опять: - Дров будет мало!
Его время еще не пришло. Он готовил вар - заливать и обмазывать подходы труб,
которые закладывались вместе с фундаментом. Но пока от него отмахивались - куча
дров, неужели мало?.. Медленно, как лоснящийся крупный зверь, прохаживался
Калабанов в своей кожанке. Он поигрывал скулами или вдруг часто гонял желваки и,
расставляя людей, говорил негромко, властно:
- А ты стань сюда... Не надо толпиться.
Отец Ключарева уже копал. Он влез в какую-то ячейку и ровно, моторно бросал
землю - и Ключарев-мальчик помнит, как отец уже из углубления, снизу вверх,
подмигнул ему.
Работали самые разные люди - нервничали, меняли лопаты и не сразу находили
место. Зинка Тюрина была в ватнике, вся со спины в глине, и в белой кокетливой
косыночке; бойко швыряла землю, поминутно оглядываясь, и все поправляла свою
белую косыночку. Был еще пяток солдат, выпрошенных Калабановым из недалекого
гарнизона. Плюс пяток татар из татарской деревушки. А в основном работяги
Поселка и их жены - это довольно большое, мощное скопище людей, и сам Калабанов
тоже был уже в грязи, в глине. Шел мелкий моросящий дождь.
Был тут и Джордж Миша Аблеухов. Штамп американского инженера тех времен:
расхаживал в клетчатых брюках, подобранных у ботинок, и курил сигару. Он неплохо
знал по-русски (кровь бабушки) и что-то говорил Калабанову, а тот вежливо
выслушивал, но махал рукой:
- Не беда.
Земля - уже с большой частотой - комьями взлетала из углублений, как бы
гроздьями черного жирного салюта.
- Эй-раз! Эй-два! - начал выкрикивать дядька Ваня, скаля зубы.
Хаотичные и случайные взмахи превратились в ритм. Все ускорилось. Грязь. Глина.
Взмахи рук. Эй-раз, эй-два!.. Косыночка Зинки Тюриной съехала на спину, и дождь
тут же мелко ее припечатал.
И тут раздался крик Хромого Кирщика: "Даю огня! Даю огня!" - о Кирщике как-то
забыли. А вар уже был нужен. В то примитивно-строительное время "кирщик" - это
была не совсем профессия, а как бы искусство. И вот артист своего дела,
колченогий и ярый, метался, прихрамывая, из стороны в сторону и кричал:
- Даю огня!.. Да что же вы, дьяволы! Дров мало!
Под огромным чаном с глыбами застывшей смолы и точно поплыл дым. Затем огонь.
Пламя усилилось, стало метаться, дрова прогорали в одну минуту. Спешно несли
заготовленные доски и чурбаки. Дядька Ваня, хрипло кликая на помощь, в одиночку
волок рассохшиеся сани, брошенные здесь еще зимой. Кто-то нес кадушку. Наконец,
как выход, прибыл грузовик со старыми шпалами. Огонь гудел. В сумраке пламя
металось и приковывало глаза. Люди столпились у огня. Грязные, не меняя одежды,
но уже изменившиеся в отблесках - другие люди. Они молчали. Багровые. Яркие. И
лица были в той самой вековечной торжественно-трагической окраске. Хромой
Кирщик, как трудяга черт, то спрыгивал, то опять влезал и, помешивая варево,
колдовал в своем чану. Все остальные стояли завороженные. И маленький Ключарев
беспричинно притих, смотрел на это язычество.
И вот - второй разговор. И опять же по телефону. И друг друга в эти дни они не
видели.
- Понимаешь, Наташа, - говорит Ключарев. - Это ведь даже не статья, а...
- Понимаю, - подхватывает она с иронией. - Статеечка.
- Именно так, - объясняет Ключарев. - Это могло бы сойти в качестве, например,
дипломной работы. Не больше. Скажем, статья студента пятого курса.
- Да, - говорит она. - Может быть, четвертого?
- Нет. - Ключарев слышит ее скрытую злость и тут же слышит свою злость: - Нет.
Пожалуй, все-таки пятого.
И он повторяет, что написать хороший отзыв он никак не может.
- Наташа, работа у него слишком слабенькая. Я могу подсказать ему, что и как
доработать. Могу дать совет. Могу даже позаниматься с ним. Хотя времени у
меня... - Ключарев вдруг закашливается, такого обязывающего "позаниматься" он
сам боялся, и вот оно уже сказалось.
Наташа молчит.
- Чего ты молчишь? - спрашивает он, ощущение отвратительное: сейчас ему на шею
посадят какого-то милого болвана, и Ключарев будет писать за него работу. - Чего
ты молчишь?
- Я чувствую - ты не хочешь написать отзыв.
А это уже делает промах Наташа - ей бы ловить минуту, хватать момент, когда
Ключарев согласился "позаниматься". Но она ведь тоже нервничает, торопится в
словах и... упускает мгновение. И упрямо настаивает:
- Я чувствую - ты не хочешь написать отзыв.
- Ты чувствуешь правильно.
- Если ты не помогаешь нам, то ведь ты нам тоже не нужен.
- А-а, - говорит Ключарев. - А я-то, грешным делом, думал, что тебе интересно,
когда мы с Майей в гости приходим. Я думал, что тебе это приятно. Мне
казалось... - И Ключарев уже умышленно откашливается, отчасти давя и отчасти
пряча волнение. - Мне казалось, что, приходя к вам, я иной раз рассказываю
остроумные вещи.
- Ты преувеличивал. Ты думаешь, мы приглашали тебя и твою жену из-за твоих
умненьких высказываний?
- Вот именно, - говорит Ключарев. - Надо ж было мне так ошибиться.
- В следующий раз не ошибайся, - говорит Наташа, ставя точку.
Гудки. И это даже как-то невероятно, что вот так разом все кончилось. Тем не
менее факт - и Ключарев тоже вешает трубку.
И вот вечер. И ужин... Ключарев укладывает злополучную статью в конверт, чтоб
отослать Наташе (не везти же к ней домой, это значило б начинать разговор
заново), - он укладывает в конверт, заклеивает и надписывает адрес.
Майя рядом, она вертит в руках тюбик с клеем. Она спрашивает, и это она
спрашивает уже в третий раз за сегодня:
- Ты правда не можешь ему написать хороший отзыв?
- Не могу. Ей-богу, полнейшая чушь.
- А что Наташа сказала?
- Тоже чушь городила.
- А я уверена, что ты, кроме всего, еще какую-то гадость ей сказал.
- Я?
И тут уж Ключарев (он поначалу не хотел этого делать) выкладывает жене разговор
со всеми оттенками. "Приглашали тебя и твою жену" и тому подобное.
Майя молчит, губы поджаты, признак глубокой обиды.
Наконец она тихо произносит:
- Мы... мы не пойдем к ней больше.
- Это уж само собой. Особенно если учесть, что нас больше не пригласят.
После ужина Ключаревы купают детей. Пока раздевали - ничего. Но в ванной младое
племя, чуя какое-то скрытое нервное напряжение, разгулялось и будто обезумело,
визг, крик, от всплесков вода заливала пол. Жена шлепнула Тоню, а Ключарев
(независимо от жены, так уж получилось) вдруг дает подзатыльник Дениске. Дети
ревут от мыла, от шлепков, от непонимания. Майя быстро обтирает их, она молчит,
ни звука. А Ключарев тащит их одного за другим в постель.
Обида на Наташу (женщина задела женщину) не проходит, Майя не может заснуть.
Майя лежит в постели, свернувшись в комочек, отдалившаяся, чужая.
- А чему, интересно, ты радуешься? - спрашивает она, а темнота комнаты как бы
подчеркивает и повторяет вопрос.
- Я вовсе не радуюсь, - отвечает Ключарев. Ночь. И дети уже спят. Тишина.
На следующий день деликатный и мягкий Иван Серафимович входит в отдел (уже в
который раз) и все тем же ровным голосом говорит:
- Виктор, вас к телефону.
Ключарев идет в кабинет начальника; вообще говоря, занимать телефон - это не
порядок. Тем более, что Иван Серафимович всегда тут же выходит, чтоб дать
поговорить. Ключарева больше бы устроило, если б начальник раздражался, а не
выходил из кабинета с этой подчеркнутой ровностью. А звонит Володик Зарубин.
- И ты никак не можешь дать отзыв?
- Нет.
- Зря ты уперся, какого черта пускать пузыри!
- Оно как-то само получилось.
- А вот я бы дал отзыв, дурак все равно дураком останется. Я бы ему дал отзыв.
Жаль, я не математик.
- Я тебе сочувствую.
А это уже звонит Логинова:
- Витя... Говорят, на тебя какой-то бзик напал?
- Да, - соглашается Ключарев.
- А ведь ты злишься. Если злишься - не прав. Хочешь расскажу, что в тебе сейчас
происходит? Я разложу тебя по полочкам. И ты сразу поймешь, какой ты есть. В
тебе, Витя, есть черточка...
- Ладно, ладно, - грубо обрывает Ключарев. - Я знаю, какой я.
Ключарев сидит минуту и другую, трубка положена, - в кабинете начальника пусто и
тихо, Ключарев дослушивает как бы повисший в воздухе свой голос. Знаю, какой я.
Тут-то и неправда. Или не вся правда. И ясно, что оно подтачивает. То есть ведь
чушь, ведь наплевать, и это уж точно, что Ключарев проживет без Наташи и ее
приятелей, - ан все же задело. Подтачивает. То есть начинаешь понимать, что
когда-нибудь захочется же к ним пойти. Не сейчас, это понятно, что не сейчас. А
как-нибудь после...
- Ключарев!.. - раздается голос Бусичкина, он просовывает голову в дверь
кабинета.
- Иду, иду.
А это уже на неделе. Строгая хронология тут не существенна, но дня три или
четыре прошло. Вечером. Дома. Жена Ключарева: "Я все-таки не могу поверить, не
верю!" - решается позвонить Наташе Гусаровой. Сердечко Майи уже помягчело и
отошло. Ключарев не вмешивается: звони... Майя начинает исподволь. Она
спрашивает, не помнит ли Наташа, где, в каком месте был куплен когда-то Дениске
костюмчик. "Мы с тобой вместе покупали, Наташа. Не помнишь ли, в каком это было
магазине?" - "Не помню". И Наташа Гусарова, едва извинившись, бросает трубку,
как раз когда Майя открыла рот для следующей фразы.
Ключарев смеется:
- Разрыв стал фактом, уже подтвержденным. Ссора на много лет. Повесть об Иване
Ивановиче с Иваном Никифоровичем. - И еще, добавляя в голос нежности: -
Бедненькая. И как же она не вспомнила, где находится ваш любимый магазин?.. Айяй-яй.
- Не юродствуй.
- Бедняжки. Получается, что теперь вы обе не помните, где продают детские
костюмы.
Ключарев смеется, но то, что подтачивало, - подтачивает. И как ни верти, а с
каждым часом и с каждым днем становится понятнее, что чего-то своего и близкого
лишился. По своей воле или по чужой - не о том речь. Лишился. Привычек лишился.
Новогодних и других вечеров в компании. Телефонных звонков. Тех самых, и,
конечно, лучших, разговоров по телефону, когда просто треплешься с человеком
давно знакомым, болтаешь, не подбирая слов, - и тем отдыхаешь. И конечно,
Володик Зарубин. И Логиновы. Все это незаметно стало частью жизни. Лишился, а,
собственно, ради чего - чего ради?
То есть надо бы объяснение. Себе самому ответ. Вот именно. Он, Ключарев, не
какой-то там глобальный мыслитель, ему вполне хватило бы простенького, пусть
даже старомодного ответа, дескать, претерпел ради Справедливости. То есть на
этом слове он бы вполне сам с собой примирился. И даже не нужно пышности и
заглавной буквы. Он бы примирился на простой, на скромненькой - просто
справедливости.
Да ведь и тут натяжка. Ведь и простая-то справедливость тут не стреляет. Ведь
еще в том телефонном разговоре с Наташей Гусаровой среди прочего Ключарев, и он
это хорошо помнит, сказал:
- Наташа, - сказал он ей, - ну что толку в моем положительном отзыве? Ну,
допустим, дам я отзыв (я не дам, но допустим). А что дальше?
- А дальше пусть тебя не волнует.
- Да оно, разумеется, не волнует, а все же интересно.
Наташа усмехнулась:
- А дальше кто-то представит к публикации. А дальше опубликуем. А дальше
подберем хорошего оппонента. - И она уже с открытой злостью бросила: - Что еще
беспокоит твою совесть?
- И он защитит диссертацию?
- Можешь в этом не сомневаться.
Оно, конечно, не так просто, но ведь верно и вне сомнений то, что вместо
Ключарева найдут кого-нибудь еще. Он тут же вспомнил двух людей, которые тоже
(по профилю работы) могли бы дать отзыв, - они не так сильно дружили с Наташей,
но все же дружили, бывали у нее. Вот любому из них и дадут на отзыв. И все равно
однажды это дерьмо защитится хоть так, хоть этак. И при чем здесь
справедливость? Пусть даже с самой маленькой буквы - в чем она? Уж ради нее,
ради этой-то, которая с самой маленькой буквы, куда полезнее поднять пьянчугу на
улице. Или отдать часть зарплаты какой-нибудь бедной старухе. Но Ключарев хорошо
знает, что не поднимает он пьяных на улице, да и бедные старушки могут излишне
не обольщаться. Ответа нет. Еще немного, и мысль Ключарева тонет и гаснет в
слишком общей постановке старинных вопросов о Добре и Зле.
И уже другой вечер, но тоже на этой неделе... Ссора с женой. Ссора на ровном
месте, из ничего. Вот, дескать, и вечер выдался свободным, а пойти некуда - и
все почему? - потому что он, Ключарев, поссорился с Наташей Гусаровой. Ну
хорошо, пусть не поссорился, но поладить не сумел, это ведь факт.
- Действительно, - говорит Ключарев. - Действительно, маху я дал. Не захотел
дерьмо выдать за прекрасную работу.
- Не впадай в геройство, - говорит жена. - Слышишь. Ненавижу впадающих в
геройство. Особенно геройствующих уже задним числом, когда им крыть нечем!
- Почему же нечем?
- Потому что это дерьмо, как ты сам сказал, все равно защитится.
- Но может быть, существует инстинктивная справедливость. Есть я, человек по
фамилии Ключарев, - и, соответственно моему инстинкту, есть моя
справедливость...
- Ах, личная? твоя?.. А я не знала, что бывает личная справедливость.
- Ну, если ее и нет, то ее не хитро выдумать. Наконец оба обессиленно замолкают.
Теорией не придешь к миру. Выдохлись, но не помирились.
- Ладно, - говорит Ключарев, улыбаясь и добрея. - Ладно тебе, старушка. - И
после паузы добавляет: - А мы к сестре Анечке сходим. Не убивайся.
- Опять к сестре? Надоело! - взрывается Майя.
И уж тут Ключарев на время не слушает (отключиться - как уши заткнуть), потому
что в эту минуту Майя говорит о его, Ключарева, сестре бог знает что. Бранится и
наговаривает. Женская нелогичность, в сущности, и есть такие вот вспышки. В
раскате эмоции Майя выдает фразу за фразой, прямо чеканка, блистательные перлы
озлобленности (разумеется, о сестре Анечке она всего этого не думает и, напомни
ей завтра, - удивится). Раньше Ключарев не умел такое выслушивать. Не понимал,
даже спорил. Но теперь - дудки! Дыхание глубины. Многолетний опыт брака.
Заслуженный опыт. При случае передать молодым... Но иронию он, понятно,
сдерживает, он выжидает.
- Ладно тебе, - говорит Ключарев и мягко, и тонко, и вовремя. - Ладно, старушка.
У Майи слезы, разрядка. И понятное ж дело: пашет и пашет - и дома, и на работе,
- и конечно же хочется временами куда-то пойти. Самой показаться, других
посмотреть. Другие люди, другие глаза и другие слова - оно ведь ей как зеркало,
женщина как-никак. Успокоившись, Майя говорит, что, разумеется, Ключарев
поступил правильно и честно и что никогда больше они, Ключаревы, в тот дом ни
ногой. Даже если их просить станут - ни за что.
- Ни за что!.. Ты понял? - Она остывает и уже расслабляется: - А я-то думала,
что мы с ней очень дружны. Я думала, что на нашей-то женской дружбе все и
держится.
- А я, - улыбается Ключарев, - был уверен, что все держится на моем личном
обаянии.
- Ну ты-то преувеличивал - это понятно. А вот я не ожидала.
Ключарев закуривает, тут уж надо промолчать, преувеличивал он или не
преувеличивал.
- Знаешь, - говорит Майя, - для меня все как-то разом обрисовалось. Все подругому
увиделось.
- Я тоже об этом думаю... Это у них как клан. Как неписаные правила клана.
Но жена не об этом - она о другом:
- Нет. Я о Наташе... Какая она вдруг стала вся понятная.
- Деловая женщина.
- Нет. Какая она в себе уверенная.
Домашняя тишь и плюс условный рефлекс вечернего чая делают речь Ключаревых
взаимопонятной и взаимоуступчивой. Жена рассказывает о своей работе, прошел
отчет. А Ключарев вспоминает, что надо закончить статью Рюрика. Он сейчас же, в
ночь, ее закончит, а Майя пусть-ка сделает ему кофе.
- По-турецки кофе, - добавля
...Закладка в соц.сетях
