Жанр: Драма
Ключарев-роман 3. Повесть о старом поселке
...т и отвечает
ей Ключарев.
Деловая сторона заканчивается, а с ней и весь разговор. И это первый раз за все
время их отношений они говорят о деньгах. Если Лида и не знает об этой самой
падающей кривой, то уже наверно чувствует. Женщина. Должна почувствовать к концу
встречи. Так и есть: щеки порозовели, глаза напряжены.
- Пока.
- Пока, Лида.
В отделе денег, разумеется, ни у кого не достанешь. Ну трояк, ну пять, но ведь
никак не больше. Значит, в обеденный перерыв, - и Ключареву уже как бы
подсказывается, - значит, достану в обеденный. Попробую. Через Наташу Гусарову,
через друга дома.
Наташа работает в смежном отделе, и в обед Ключареву ничего не стоит поймать ее
у входа в столовую - она, то есть столовая, для отделов общая. И вот он уже
поработал, и уже обед, и он ждет у входа.
- Деньги? - И Наташа смеется. - Маленькие мужские тайны, а?
- На маленькие мужские тайны не берут по триста рублей.
- Триста? Ого!.. Замашки у тебя что надо! Ключарев и Наташа перекусывают стоя -
у стола с бутербродами и соком.
- Жене не говорить? - подсмеивается Наташа, доставая из сумочки пятьдесят
рублей. Пять ровненьких красных бумажек, у нее всегда есть деньжата на какуюнибудь
покупку. - Так что? Не говорить жене? - смеется.
- Как хочешь.
Ключареву безразлично. Не станет он ни сочинять, ни выдумывать. Собирает для
старой знакомой деньги по ее, можно сказать, настоятельной просьбе - разве не
так?
- Ты сходишь к Володику Зарубину, - разрабатывает Наташа план добывания
остальных денег.
- А ты?
- А я сбегаю к Хоттабычу.
- Он разве близко работает?
- Через дорогу - в большом корпусе. Ты не знал?.. А там же рядом и моя Верушка
работает. Рублей сто пятьдесят я принесу. Это наверняка. - Она на секунду
задумывается. - А дальше?.. А дальше, если не обойдемся, я слетаю еще к койкому...
И уже понятно, что к концу обеденного перерыва, а в крайнем случае к концу дня,
сумма будет собрана.
Ключарев дожевывает бутерброд. Наташа допивает из стакана - красивые губы,
красный томатный сок, - и опять она смеется. И говорит уже с каким-то восторгом:
- Я все равно Майе донесу, что ты деньги собираешь. Если даже умолять будешь,
донесу. Женская дружба - ты этого, Ключик, не поймешь. Ты мужик, что с тебя
спрашивать. Не поймешь!
Ключарев слушает ее вполуха. Он ценит Наташу, красивую, находчивую и умелую,
ценит ее компанию, но слушать, как она говорит о женской дружбе, это уже что-то
лишнее.
- Но ты дослушай. Не спеши. Я и Майя пошли как раз покупать обувь - моему
мальчишке и твоему Денису. Очередь была ужасная...
Ключарев кивает. И, между прочим, думает, что, если б не Наташа, пришлось бы
занимать деньги у Ивана Серафимовича, у начальника. Три сотни не шутка, зачем
вам триста рублей, Виктор?.. И пришлось бы шутить, что приезжает к нему,
Ключареву, теща на постоянное жительство, а наемные убийцы в наши дни совершенно
зазнались и берут немыслимые суммы. Иван Серафимович обожает шутки о тещах и их
мучительных кончинах.
До конца рабочего дня час, что ли. Может, и полчаса. Тут уж как не подумать о
чем-то. О том, например, что бегать и собирать деньги Лиде - это как раз оплата
прошлых тихоньких радостей. Как же иначе, мы вам, а вы нам. И уж если честно, то
он мог наперед знать из опыта, что эту плату когда-то придется платить.
Вот именно. Платить... И уж само собой, очень мы бываем недовольны, когда этак
годика через три Лида, или, скажем, Инна, или, наоборот, Петя вспоминают нас,
звонят и говорят: собери-ка, дескать, в знак старой дружбы мне рубликов триста
взаймы, - ей-богу, позарез нужно. Или достань дубленку. Или устрой в вуз
племянничка. Такой дуб растет, ей-богу, не знаю, что будет, если ты в вуз его не
устроишь... Или проще: не вспомнить ли, дескать, нам старое, однажды вечером, с
винцом, - да нет, без причины, просто хочется и все это вспомнить, а несколько
позже, когда уже вспомнишь, - про племянничка, триста рублей или дубленку. Как
бы между прочим. И все голосом тихим; как говорится, поэтично.
Или вот. Володик Зарубин рассказывал. О том, как со своей первой любовью
встретился. Жена с сынишкой как раз на лето уезжала, вот он и встретился,
пригласил, вино два дня выбирал. Ключарев спросил: "Что ж ты грустный, Володик?
Или не понравилось?" - "Понравилось. Вот только она пластинки все унесла". - "На
память, что ли?" - "Говорит - да". - "Неужели все забрала?" - "До единой. Как
цыганка. Вместе с коробками. Оставался уже только Робертино". - "Лоретти?" - "Ну
да. Говорю ей: он у меня переросток, уже осипший, голос потерял... Ничего,
говорит, в этом, говорит, даже особый драматизм есть. Взяла".
Оно Володик и приврать горазд. Шутник. Да ведь и не совсем же шутка... И он,
Ключарев, с Лидой ведь тоже почти предвидел. То есть когда только начиналась эта
любовь - скрытная, тайная, с телефонным шепотом и оглядкой, с худосочной поэзией
четырех чужих стен, постели и двух бутылок вина на столе, - он ведь уже тогда
знал, что все это нормально, стандартно, в точности как у других и что эти-то
нормальность и стандартность где-нибудь ему аукнутся. Без особой боли,
грубенько, но аукнутся.
Так что тут даже соответствие. Такая плата. Такая и любовь была. Начинаешь и уже
наперед знаешь - игра... то есть конечно же оно тоже человеческое, наше, что-то
ты получаешь, и утоляешь, и даже душой свежеешь, но ведь игра. И ходы наперед.
Оно сначала-то ты распахиваешься, рвешься и будто бы даже в море - как же без
этого слова! - в море зовешь, и уж конечно, в открытое и, конечно, с волнами. Но
проходит некоторое время, и уже держишь лодочку ближе к берегу. Во-первых,
аккуратность - "Надо нам быть начеку, зачем нам всякий шум и домыслы?" - затем
упорядоченность, два раза в неделю, можно и раз, по пятницам. И больше-то всего
боишься, что, скажем, не выдержит она игры, влюбится слишком, вспыхнет, и тут уж
приходится сдерживать. Не надо, лапочка. Не нужно, лапочка. Ни к чему,
лапочка... Да она ведь, лапочка, к счастью, сама настороже, ум на стреме, и
сдерживать, в сущности, ее не приходится, потому что озабочена она, как скоро
выясняется, одной-единственной и очень трогательной мыслью: как бы ты не
влюбился слишком.
И вот. Смеются над командированными - ребятки, приехав в деревню, или на какойнибудь
пляж, или в поселок, с первого же дня смотрят на местных женщин, как
голодные средневековые солдаты. А ведь, в сущности, не смеяться, сочувствовать
им надо. Ведь бедняги. Ведь намучились они с боязливенькой стандартной любовью,
скрученной и сидящей в телефонном шнуре. Оно ведь и воли хочется. Оно ведь и луг
зеленый тоже бывает. И камыш колышется. И чтоб оглянуться и лошадей на опушке
увидеть.
В Старом Поселке их звали чокнутыми. Жили они в седьмом бараке - в комнатушке их
было трое. Трое работяг, которые говорили исключительно о женщинах. О женщинах,
а все остальное в жизни было для них малость и глупость. После работы они пили
пиво, играли в карты (домино Ключарев не видел ни разу), курили без передышки и
говорили о неземной своей любви.
Был среди них Баев, приехавший сюда на стройку следом за "своей". Он любил ее
"сызмальства" - она приехала сюда с мужем, а Баев за ними. Он почти следом ходил
за ней, был чаще других бит, предупреждаем - все напрасно.
- Как увижу я, братцы, глазки ее голубенькие! - говорил Баев, шлепая туза
козырем, говорил молодцевато и одновременно со слезой. - Как увижу, и ничего мне
больше не надо!
А напротив него сидел почти совсем облысевший Бахматов - этот был другого сорта,
сорокалетний, хищный, ненасытный и себе на уме. Он преследовал молоденькую Галю
Строеву. Он уже сменил трех жен, но все было "не то". Не везло ему. Бахматов
ничуть не отчаивался и свято верил в свою звезду:
- Найду я ее, ребята. Найду... Любовь искать надо. Она одна-единственная. И
только твоя, как твоя судьба. - И он улыбался острыми глазками. - Она, моя
козочка, еще где-то прыгает... Она ж еще не знает, что я ее судьба.
Третьим, и самым интересным из чокнутых, был Челомбитько, нежный, мягкий,
задумчивый, влюбленный в "свою", как сраженный наповал, - она была замужем и
была удивительная красавица... Как-то Ключарев-мальчик шлялся всю ночь на реке и
вернулся под утро. Небо только-только светлело. Метрах в ста от барака, на
бревне, сидел Челомбитько, посасывал папироски и смотрел на окно "своей
возлюбленной". Видно, всю ночь сидел. Он сидел, как вырезанный из дерева,
неподвижный, худой, с ввалившимися щеками, - и Ключарев дико присвистнул ему.
Тот молчал. Ключарев еще свистнул.
И как раз проснулся барак.
- Сашук!.. Федотов! Эй, Сашук! - тоненьким фальцетом раздались женские голоса в
бараке. Две-три женщины, как обычно, забывали, когда им на работу - утром ли, в
обед ли... На их крики, как всегда, вышел Сашук Федотов, сорок пять лет,
грузный, рослый. Старший механик.
- Ну, вы, чертовы ведьмы! - ворчал он, протирая заспанные глаза.
Женщины гомонили вокруг, а он стоял, как спящая копна, огромный.
- Ну, чего разбудили? Расписание вам сказать?
Он всегда и все знал о сменах. И вот вынул записную книжку, засаленную, большую
и пухлую, как сам Сашук. Затем столь же медленно вынул очки.
- Та-ак. Второй цех... Утренние и вечерние смены. Та-ак...
Барак проснулся, и Челомбитько встал, поднялся с бревна. Ключарев-мальчик не
успел среагировать, и Челомбитько наткнулся на него. Ясное дело, он понял, кто
подсвистывал ему из кустов.
- Опять шляешься? Чем у тебя только голова заполнена, - сказал Челомбитько.
Ключарев загнал щепу в ладонь, вынул ее и теперь отсасывал из ранки кровь.
- Как там Клава? - по-деловому и не без мстительной нотки спросил Ключаревмальчик.
Челомбитько промолчал... Клава, вышедшая замуж за Двушкина, за того ревнивого
краснопомидорника, не померкла в глазах Челомбитьки, даже когда родила и вроде
бы надежд оставалось мало. Не померкла. Может быть, даже новым светом засияла,
кто знает?.. Но затем Клава опять родила, и на этот раз двойню. И почему-то
именно то, что двойня, угнетало Челомбитько. Тут был комический элемент, что-то
излишне реальное и здоровое, а это так не шло к его грустной и, как он говорил,
вечной любви. Раньше Двушкины - несколько родичей - не раз грозили Челомбитьке,
бывало, и колотили. А теперь нет. Теперь в Поселке с восторгом говорили о двойне
и о том, какой все-таки Двушкин молодец мужик. А Челомбитько с его печальными
глазами был просто забыт. Или - при случае - высмеян.
И вот Челомбитько погасил папироску, вздохнул и сказал сам себе:
- Мотать отсюда надо.
Ключарев спросил, все еще отсасывая кровь из ладони:
- Куда?
- Да мало ли... Сейчас в любом городе строят. - И добавил, прошептал еле слышно:
- Мотать надо...
Но не успел. Так и жил. Лишь много лет спустя Ключарев узнал, что Челомбитько в
те дни "сдвинулся" - сделался психически болен.
И вот суббота. С утра Ключарев протирает окна. Он добросовестно трет,
развинчивает рамы и затем трет стекла изнутри. С высоты пятого этажа он замечает
Аникина, жильца из второго подъезда, - это интересно, а протирать окна
становится уже скучно, и Ключарев кричит жене:
- Майк!.. Аникин в гости идет - поставь кофе. Майя готовится к отчету, и ей,
само собой, лень.
- А если сам?
Но Аникин, возможно, и не зайдет - он стоит около длинной вереницы собственных
"Москвичей" и "Волг", там обычно играют дети, и что-то объясняет своей Любочке.
Хроменькую Любочку - она в возрасте Дениски - дети не желали принимать в игры. А
почувствовав в этом сюжет и вкусив интерес, больно поддразнивали. И однажды
бедняга Аникин с рвущимся сердцем выбежал из квартиры и раза два шлепнул
хорошенькую Олю Бажанову. Благопристойный кооперативный дом взбурлил. Одни
видели в Аникине злодея, другие, понятно, защищали. Было и собрание. Ключарев не
пошел. "Но душой ты, конечно, Аникина защищал? - спросила Ключарева жена. - Я
угадала?" - "Угадала". - "Ну ясно. В любимом твоем Старом Поселке, вероятно,
порка была как баня. Не реже раза в неделю, да?" И он даже не стал ей тогда
отвечать, промолчал.
- Майк!.. Ну поставь кофе.
- Поставила, поставила... О Господи.
- А спиртное что-нибудь есть? - Ключарев заканчивает протирать раму.
- Откуда?
С того дня Аникин и стал иногда заходить к Ключареву. Оказалось, что у него в
прошлом тоже есть свой Старый Поселок, - назывался он по-другому, "Пятый
километр", но суть та же. И такая же ностальгия, такая же тяга туда,
несбыточная, разумеется. Усядутся оба, пьют кофе, пьют вино, и до чего ж приятно
поговорить.
- Привет! - Ключарев, высовываясь из окна, машет рукой приближающемуся Аникину.
Аникин, как всегда, несколько смущен:
- Я вот с Любочкой ходил в театр... "Синяя птица"...
Ключарев усаживает Аникина - кофе на подходе. Ключарев не сразу начинает о
Поселке, разговор придет сам собой. Да, "Синяя птица" - это полезно. Ключарев
рассказывает, что как-то Дениска пришел с улицы несправедливо обиженный. Так
сказать, проигравший и побежденный, и не важно, какая была игра. Тогда Ключарев
стал объяснять сыну, что если победители несправедливы были, нечестны, нехороши,
то все ясно. И переживать не стоит. Но Дениску это не устроило. "Вовсе нет,
папа... Ты не о том, папа. Ты ничего не понимаешь. Ты брось-ка эти отжившие
глупости, а лучше научи-ка меня выигрывать. Мне не слова объясняющие нужны, мне,
папа, выигрывать нужно" - примерно так он и сказал, в переводе с детского.
- Жизнь - это жизнь, - задумчиво говорит Аникин.
Разговор приближается к своей вершине. Вот она. Ключарев и Аникин прихлебывают
из чашек и неторопливо говорят о том, как хорошо сейчас в Старом Поселке и на
Пятом километре.
- А какие люди... А какая там любовь!
А ближе к вечеру Ключарев собирается ехать - передать деньги Лиде, - он
объясняет жене:
- Да так. Одному человеку... Старый знакомый.
- Или старая знакомая?
- Или знакомая, - соглашается Ключарев. И поясняет: - Я занял для этого
человека. И этот человек им вернет. Я только передаточное звено - так что нас
денежный вопрос не касается.
- Я поняла, - говорит Майя. И призадумывается. Деньги напомнили о деньгах, это
естественно. - Сходил бы ты к Рюрику, а?
- Схожу. Как-нибудь.
Ключарев почти готов - он уже оделся.
- Но ты не поздно сегодня вернешься?
- Когда я возвращался поздно?
- Смотри, а то я тоже заведу. - И Майя смеется веселым смехом верной жены. -
Тоже заведу кого-нибудь... - У дверей она опять говорит: - Попроси у него статью
завтра. Не откладывай, а?
Ключарев время от времени подрабатывает рецензированием научных статей. "У него"
- это у Рюрика. Не у того, конечно, Рюрика, который воинственный варяг с
багровым мечом, а, наоборот, у того, который (как бы в насмешку) скучнейший и
мертвейший человечек. Просить у него статью для рецензирования - унижение. То
есть Рюрик делает огромное благо, давая Ключареву статью. Мог бы и не дать. А
дать, скажем, эту статью другому.
- Так ты сходишься завтра к нему? Обещаешь?
- Да, да! - быстро и бездумно соглашается Ключарев.
Он уходит. В метро оказывается какая-то группка людей с гитарой. И кто-то поет.
И даже с голосом, не только с сердцем. И тут Ключареву становится не по себе от
их лирики. Он машинально ощупывает в кармане пачку приготовленных денег, плату
за эту самую лирику, и лицо его делается кислым, желчным.
Ключарев вошел в институт, где учится Лида, точнее сказать, где училась. Он
бывал здесь раньше. Когда-то. Сейчас здесь нарядно. В фойе висят разноцветные
шары, гирлянды, флажки и тому подобное - похоже на Новый год, но без елки в
центре. Лето за окнами.
- А где же это, как ее... торжественная часть?
- Опоздал. Кончилась! - отвечали ему радостные голоса.
В просторном фойе уже танцы, гремит музыка. Ключарев неторопливо заглядывает и
туда, и сюда, и к буфету, и понятно, что не так уж весело, - прошло мое время,
уже другое время, другие песни, - и тут на него налетела стайка из пяти девушек,
среди них Лида.
Они как бы сталкиваются, и Лида бросается к нему:
- Вот ты и пришел, я же знала, знала!
Она радостно бросается к нему, целует. От нее слегка пахнет шампанским. Подруги
некоторое время наблюдают, затем отходят в сторону.
- Вот и пришел, вот и пришел! Мне еще бабка говорила, что я счастливая!
Счастливая или нет, но уж точно, что она и нарядна, и свежа, и красива. И очень
восторженна. И ничего общего с тем телефонным существом, раздражающимся и
надоедливым одновременно.
- Нам надо встретить ребят из Института стали... - рассказывает Ключареву один
из парней.
Когда-то, когда любовь гудела, как паровой котел, а ночевать у Лиды вдруг
оказалась невозможным (и уже была ночь, не уедешь), Ключарев ночевал у этого
парня. Тот привел Ключарева в свою пахнущую книгами и носками студенческую
комнатушку, и там уже спали трое: все было просто, в меру заботливо, и никто ни
о чем не спрашивал.
- Хочешь выпить? - предлагает сейчас этот парень, и Ключарев идет с ним к
буфету, где они пьют шампанское из бумажных стаканчиков.
Ключарев говорит. И ровный голос не выдает его:
- Я думал, что лучше послушать песни. Разве нет?.. Смотри, круг собрался.
- Конечно! И ведь ты хорошо поешь, - тут же хватается Лида за соломинку,
улыбается, счастливая. - Пойдем! - И она тянет его за руку, за собой, к поющим.
Они садятся рядом. Ключарев обнимает Лиду за плечи, здесь все так тесно сидят.
Гитара у Ключарева где-то над самым ухом. Поют хором во все горло. О том, как
они уедут в далекие края, прощай, столица. Им видятся сейчас глухие деревни и
непролазные дороги, хотя вернее, что они будут жить в чистеньких и сытых домиках
районного центра. Но Ключареву не до иронии - это ж ясно, что для них происходит
сейчас нечто нерядовое и особенное. Он, Ключарев, уже никуда не уедет. Грустно.
В чужом пиру похмелье. Но он еще посидит, попоет с ними. Еще немного.
Глава 4
С утра Ключарев думает о детях. Род. Сладость корней. Куда, говорит, ведешь ты
свой род, человече?.. Да так, говорит, без особого направления. Но в основном,
говорит, вверх. Куда же еще, если там мягче... Воскресенье - жена отсыпается.
Изо дня в день она встает на час раньше Ключарева, чтоб кормить детей и
разводить их. И теперь отсыпается.
- Идите в эту комнату. И давайте потише, - говорит Ключарев Дениске и Тоне.
Он забирает их и прикрывает плотнее дверь.
- А мамочка пусть себе поспит, - с готовностью делает вывод Тоня; только что с
той же готовностью она собиралась стянуть с матери одеяло.
Ключарев по-воскресному вял, к тому же вчерашний эмоциональный перерасход. Дети
играют. Ключарев смотрит на них. Тепло и уют семьи. И самотечность жизни изо дня
в день. И в сущности, как далек этот самый Старый Поселок. И может быть, в эту
вот минуту - ну вот сейчас - он смотрит на детей и вдруг моргнул глазами, в этот
миг происходит окончательный отрыв... Вот именно. Дети этой связи уже и вовсе
чувствовать не будут. Отрыв станет фактом - факт во втором поколении. И,
пожалуй, неплохо, не без красоты и не без мысли, будет сказать, что основную
перегрузку этого отрыва Ключарев принял на себя. А детки уже - топ-топ! -
научные работники во втором поколении. И ни в какой Поселок, пожалуй, ты уже не
поедешь и даже думать об этом, пожалуй, не станешь. Почему? А все потому же -
вверх, детки, вверх! Там, говорят, помягче!
Вот именно. Веселенький топ-топ. И ведь верно - детям Ключарева уже и не видно,
и не слышно своих корней. И значит, не больно. И вполне будет им хватать
походов, туризма-альпинизма и прочих заменителей и суррогатов живой жизни.
Двадцатый век, ничего не попишешь. Ха-ха, век... Н-да. Прадед был священником,
деревенским попиком. Отец - прораб. А он, Ключарев-правнук, научный работник -
классическая кривая, выбрасывающая, выносящая наверх забитые и темные
деревенские души. И неужели же он, Ключарев, живет и радуется и даже мучается,
чтобы лишь отыскать (отыграть) роль в этой скучной поступательной теории?
Формальную, в сущности, роль... Оно понятно, есть в этом и кое-что греющее.
Дескать, я - только начало. Первая ступень выносящей ракеты, не к воскресенью
будь помянута. А вот, дескать, детки мои и внуки мои - вот уж они-то сумеют
жить, творить и не мучиться мыслью, где их корни. А я только чернозем для них.
Чернозем под тополь, куда как красиво.
Мысль не из плохих, но уж очень его, Ключарева, обезличивающая, и он поскорее
отмахивается.
- Эй, детвора! - И он добавляет с грубоватой лаской в голосе: - Что скажете,
научные работники во втором поколении? Как дела?
- Хорошо! - отзываются криком Дениска и Тоня.
- Ну-ну... Мать спит.
Он оглядывает детей, как оглядывают потомство, - вялость воскресенья.
- Ну? Рассказать вам что-то поинтереснее, да? Тоня (в свои четыре года она
быстренько разделалась с периодом сказок) выразительно смотрит: ждет.
- Папа, - спешит спросить Дениска на подхвате свободного отцовского времени, -
кто первый придумал принцип дополнительности? Это ж гениальная штука.
К обеду приходит Наташа Гусарова. Она и Майя, а Майя в халатике, выспавшаяся и
веселая, начинают болтать - обе рады, женская дружба. Синее небо. Мелкие
облачка. Но никогда никаких туч.
Наташа просит отпустить Майю к ней сегодня на вечерок - пусть Майя отдохнет в
воскресенье, а Ключарев пусть посидит с детьми.
- С удовольствием, - говорит Ключарев, - но у меня "а" - Рюрик и "б" - театр с
Дениской. - И Ключарев смеется. - Берите все это на себя и заодно отдыхайте.
Идет?
- Деспот!.. Домостроевец!.. Старопоселковский тиран! - сыплют словами и Наташа и
Майя одновременно, им весело, обе хорошенькие и выспавшиеся, воскресенье их
день.
- А к Рюрикову нельзя в другое время?.. И не зови ты его Рюриком, это ужасно, -
говорит Наташа. - А нельзя ли к нему, например, завтра?
- Пожалуйста!
Но тут уж Майя спешит сказать сама:
- Нет, нет. Пусть идет... Я еле уломала его, в другой раз его не упросишь.
Ключарев поясняет:
- Деньги, Наташенька... Тоненький, маленький, дохленький, но непрекращающийся
денежный ручеек от Рюрика - для нас это важно. - Он глядит на часы: - Кстати,
мне надо поторапливаться. И хватит о Рюрике - не то мне станет так
отвратительно, что я передумаю.
Он уходит в комнату переодеться. Женщины там, за стенкой, смеются, хохочут - и
голоса у них в одной тональности, особенно при смехе, будто специально голос к
голосу подбирались... Когда-то, лет пять назад, все началось с романа меж
Ключаревым и Наташей Гусаровой. Скорее, романчик, а не роман, этакий
коротенький, молниеносный и ни к чему не обязывающий. И забылось. Да и не знал
никто. Зато они подружились семьями. А Майя и Наташа стали почти как сестры. И
появился круг общих знакомых. Жизнь, она посильнее всяких там мелочишек. И
правильно... Чертов Рюрик! Уже как зубная боль. Надеть белую рубашку, к нему
иначе нельзя. И подумать только, что надеваешь свежайшую рубашку не ради сына, с
которым идешь в театр, а ради какого-то полутрупа, мумии (или все-таки ради
сына, в конечном-то счете? в денежном?).
- Прости, прости! - В дверь заглядывает Наташа, видит голого по пояс Ключарева и
не входит. Говорит через дверь: - Если не сегодня, то давай мы завтра сходим с
Майей в кино. На японские фильмы, а?.. Отпусти нас, Ключик!
- Да пожалуйста... О Господи!
- Чего ты такой злой?
- А чего мне не быть злым?
- Ну ладно, ладно... Так ты смотри: ничем завтрашний день не занимай.
Наташа идет к Майе, и слышно, как Майя ей говорит:
- Достанем мы билеты?.. Там уже четыре дня аншлаг.
- Достанем. - И Наташа садится к телефону, слышно, как затарахтел диск. Она
звонит знакомым, по кругу - одному - другому - третьему... Эти достанут. Наташа
даже в рай достанет билеты, если только он есть и если по цене они будут хоть
мало-мальски доступны. Наташа звонит, и кажется, что от ее легкого голоса
трогаются с места люди-колесики и - шестеренка за шестеренкой - приводится в
движение некий невидимый, но хорошо отлаженный механизм, который конечно же
достанет любые билеты.
А настроение Ключарева портится. Чем ближе минута общения с Рюриком, тем он
становится мрачнее. Он уходит из дому молча, чтобы случайно не сказать грубость
Майе или Наташе.
Он пересекает проспект - сворачивает налево... Самое неприятное - это, конечно,
беседа с Рюриком, затяжная и прямо-таки парализующая Ключарева своей
пустяковостью. Например, о любимом цвете. Или о том, что кофе действует
мгновенно, а чай в течение часа. И без беседы нельзя. Рюрик не может без беседы.
А в конце Ключарев, потея и пряча глаза, скажет:
- Коллега (Ключарев ненавидит это обращение, но Рюрику оно нравится)... Скажите,
коллега (надо повторить!), как там у нас в журналах?
- А что? - спросит Рюрик раздумчиво.
- Нет ли статей интересных?.. Понимаете, у меня вдруг оказалось много свободного
времени. И, разумеется, если статьи будут достаточно интересны, я могу их взять
на себя.
Рюрик выслушивает и задумывается. Обладай он юмором, ну хоть в зачаточном
состоянии, Ключареву вполовину было бы легче. Еще только встречая Ключарева в
дверях, Рюрик мог бы, смеясь, пожать руку и спросить:
- Что?.. Опять на мели? За статьей небось явился? Или:
- Что, Витя, не можешь наскрести на подарок учительнице?
И Ключарев бы тоже в шутку сказал:
- Да. Конец учебного года... Не отправишь же Дениску с пустыми руками. Хотя бы
цветы...
Но всего этого не будет. Рюрик встретит Ключарева в дверях сухо и чопорно. Как
учитель ученика. Как благотворитель просителя, потертого и обшарпанного. А за
рецензию, за эту ночную или вечернюю нелегкую работу, отдел Рюрика заплатит -
смешно сказать - треть цены. Треть, потому что выполняет внештатный работник, и
весь сыр-бор вот за эти-то гроши и идет. Ключарев побеседует, отмучается и,
наконец, принесет статью домой. Жена встретит ласково, это верно. Майя знает,
что ему у Рюрика было несладко, но глаза ее тем не менее радуются, сияют, - и
надо сказать, по-своему она права, и у Ключарева иногда хватает духу понять эту
ее правоту и не злиться. Но чаще он швыряет выпрошенную статью на стол,
вытаскивает курево и, постанывая, двумя-тремя сигаретами подряд глушит только
что пережитый стыд.
Ключаре
...Закладка в соц.сетях
