Жанр: Драма
Тетушка хулия и писака
..., когдалибо
созданные человеком в любовной
музыке. Набожные прихожанки, нередко застававшие его на рассвете поющим и
плачущим перед монастырем, пустили
подлый слух, будто музыкант, опьяненный тщеславием, влюбился в Божью Матерь и
поет ей на восходе серенады.
Шли недели, месяцы, годы. Слава Крисанто Маравильяса восходила, подобно
солнечному диску над землей, вместе
с его музыкой. Тем не менее никто, даже самый закадычный друг музыканта
приходский священник Гумерсиндо Литума,
бывший полицейский, зверски избитый собственной женой и детьми (вероятно потому,
что он разводил крыс?), тот,
который услышал глас Божий, будучи на пути к выздоровлению от перенесенных
побоев, не подозревал о неизбывной
страсти барда к постриженной в монахини сестре Фатиме, которая все эти годы
готовилась к святости. Целомудренная пара
не могла обменяться и словом со дня, когда мать-настоятельница (сестра Люсия
Асемила?) вдруг обнаружила, что бард
обладает мужским естеством (и это несмотря на совершившееся однажды роковым
утром в кабинете судьи первой
инстанции?). Но на протяжении многих лет они были счастливы уже тем, что могли
видеть друг друга, хотя и ценой
больших усилий и лишь издалека. Став монашкой, сестра Фатима, как и ее подружки
по монастырю, читала молитвы в
церкви: монахини конгрегации Босоножек совершали службу все двадцать четыре часа
в сутки, сменяясь попарно.
Дежурные монахини были отделены от публики деревянной решеткой, но, несмотря на
затейливую резьбу, сквозь нее все
же можно было разглядеть друг друга. Это в значительной мере объясняет
набожность барда Лимы, из-за которой тот
нередко подвергался насмешкам соседей. На эти насмешки Маравильяс ответил
заунывной песней "Да, верующий я...".
Действительно, Крисанто много времени в течение дня проводил в церкви
монастыря Босоножек. Он, то и дело
заходя сюда, крестился и бросал взгляды на решетку. Если - и тут сердце его
сжималось, пульс учащался, и по спине бежали
мурашки - через квадратные прорези деревянной ширмы на одной из ступеней он
узнавал сестру Фатиму, всегда скрытую
силуэтами в белых одеяниях, Маравильяс тут же преклонял колена на каменных
плитах колониальных времен. Он слегка
нагибался - при его внешности трудно было определить, стоит ли он лицом или в
профиль, - и в этой позе казалось, что он
погружен в созерцание алтаря. На самом же деле глаза его не отрывались от
белоснежных хламид и накрахмаленных
повязок и воротников, скрывавших его любимую. Иногда сестра Фатима прерывала
молитву, переводя дух, словно
спортсмен перед тем, как удвоить свои усилия, поднимала глаза к алтарю (будто на
нем выведены кроссворды!) и тогда
различала неясное отражение силуэта съежившегося Крисанто. Неуловимая улыбка
появлялась на бледном лице монашки,
и в сердце ее вспыхивало нежное чувство при виде друга своего детства. Их
взгляды встречались, и в эти мгновения - сестра
Фатима считала своим долгом опускать глаза - друг другу высказывалось многое
(скорее всего заставлявшее краснеть
ангелов небесных). Да-да! Та самая девочка, чудом спасшаяся из-под колес
автомобиля, ведомого коммивояжером
медицинских препаратов Лучо Абрилем Маррокином (он сбил ее солнечным утром в
окрестностях города Писко, тогда
малютке не было еще и пяти лет), и из благодарности к святой деве Фатиме ставшая
монахиней, когда пришло ее время, в
одиночестве кельи почувствовала искреннюю любовь к барду из Барриос-Альтос.
Крисанто Маравильяс смирился с тем, что не сможет обладать своей
возлюбленной и их отношения навсегда
останутся платоническими, поддерживаемые свиданиями в церкви. Но он не мог
смириться с мыслью (она всегда
мучительна для тех, чья красота заключена в таланте), что сестра Фатима никогда
не услышит его музыки и песен,
источником вдохновения которых она была, сама того не ведая. Бард предполагал
(хотя для каждого, кто видел толщину
монастырских стен, в том не было сомнения), что до слуха любимой не долетали
серенады, исполняемые им на заре,
несмотря на угрозу воспаления легких, вот уже на протяжении двадцати лет.
Однажды Крисанто Маравильяс включил в
свой репертуар песни на религиозно-мистические темы: о чудесах святой Розы, о
подвигах (скорее всего зоологических?)
святого Мартина Поррийского, легенды о мучениках и осуждения пилатов - все это
исполнялось после народных песен.
Нововведение нисколько не убавило популярности композитора, напротив, оно
завоевало ему легион новых фанатичных
поклонников - священников и монахов, монашек, членов организации "Католическое
действие". Народная музыка,
облагороженная новой - святой - тематикой, впитавшая в себя аромат ладана,
перешагнула стены салонов и клубов и
зазвучала там, где прежде ее невозможно было себе и представить - в церквах, во
время крестного хода, в богадельнях,
семинариях. Хитроумный план растянулся на десять лет, но увенчался успехом.
Монастырь Босоножек не мог отвергнуть
предложение, полученное от любимого композитора верующих, от поэта религиозных
конгрегации, певца крестных ходов, -
предложение заключалось в том, чтобы дать концерт в монастырской часовне и
внутренних залах в пользу миссионеров,
проповедующих в Африке. Архиепископ Лимы - воплощенная мудрость в пурпурной
мантии и великолепный
музыкальный слух - сообщил, что дает согласие на проведение этого благочестивого
акта и на несколько часов снимает обет
уединения с сестер Босоножек, чтобы они могли насладиться музыкой. Он даже сам
со свитой достойнейших прелатов
намеревался посетить концерт.
Важнейшее из важных событие Города Вице-королей состоялось в день, когда
Крисанто Маравильяс был в
расцвете лет (пятидесяти?). Это был человек со лбом мыслителя, широким носом,
орлиным взглядом; его отличали
праведность и доброжелательность, в его физическом облике отражалась духовная
красота.
Несмотря на то что заранее были розданы персональные приглашения и
объявлено, что без них никто не сможет
пройти на концерт любимца общества, действительность превзошла все ожидания:
полицейский заслон под командованием
знаменитого сержанта Литумы и его помощника капрала Хаиме Кончи был сметен
толпой, как бумажка ветром.
Собравшиеся накануне ночью люди вломились в монастырь и заполнили залы,
прихожие, лестницы и вестибюли, но вели
все себя уважительно. А приглашенные вынуждены были через потайную дверь
проходить прямо на хоры, здесь,
столпившись у древних перил, гости приготовились насладиться концертом.
В шесть часов вечера в сопровождении оркестрантов появился бард: улыбка
конкистадора, темно-синий костюм,
упругий шаг, золотистая шевелюра, развевающаяся на ветру. От оваций прогнулись
своды монастыря Босоножек.
Прекрасный баритон коленопреклоненного Гумерсиндо Маравильяса возносил "Отче
наш" и "Аве Мария", а его медовые
глаза искали среди собравшихся знакомые лица.
В первых рядах находился знаменитый астролог профессор (уж не Эсекиель
ли?) Дельфин Асемила, который,
изучая небеса, вымерял уровни приливов и с помощью каббалистических знаков
предсказывал судьбы дамам с
миллионным состоянием, а также (великие люди всегда отличаются каким-нибудь
хобби вроде игры в стеклянные шарики)
питал слабость к креольской музыке. Здесь же рядом, с уголком белоснежного
платочка в нагрудном кармашке, с красной
гвоздикой в петлице новенького костюма, стоял популярнейший негр Лимы, тот
самый, что пересек "зайцем" океан в
багажном отделении (самолета?) и начал в этой стране новую жизнь (возможно,
подчиняясь гражданскому долгу
уничтожения крыс с помощью ядов, обычно производимого людьми родного племени,
что и сделало его богатым?).
Совершенно случайно в зале находились (такие случайности бывают не то по воле
дьявола, не то провидения),
привлеченные единодушным преклонением перед музыкантом, "свидетель Иеговы" Лучо
Абриль Маррокин, получивший
прозвище Бесхвостый после совершенного им подвига (он сам себе отрезал то ли
голову, то ли указательный палец правой
руки, и все это - ножом для разрезания бумаг?), а рядом - Сарита Уанка
Салаверриа, красотка из Ла-Виктории, капризная и
изящная, потребовавшая у "свидетеля Иеговы" столь жестокого доказательства его
любви. И как можно было не заметить
среди нарядной толпы Ричарда Кинтероса из Мирафлореса? Понимая, что такое бывает
раз в жизни и более никогда не
откроются двери монастыря кармелиток, он пролез сюда, затерялся в толпе, чтобы
хоть издали увидеть свою сестру (сестру
Фатиму? Сестру Литуму? Сестру Люсию?), заточенную родителями в наказание за
кровосмесительную любовь. Зараженные
общим любопытством, охваченные желанием увидеть (а не услышать) идола Лимы, сюда
прибыло семейство глухонемых
Бергуа, никогда прежде не покидавших "Колониального пансиона", где они жили,
посвятив себя благородному делу -
обучению языку глухонемых нищих детей.
Апокалипсическая трагедия, повергшая город в траур, произошла, когда
падре Гумерсиндо Тельо уже начал
концерт. Лирический тенор в сопровождении органа выводил последние ноты
прелестного кантика "Моя религия не
продажна", и сотни людей, словно загипнотизированные, слушали певца, столпившись
в прихожих, внутренних двориках,
на лестницах и галереях. Овация, вознаградившая отца Гумерсиндо, погубила
присутствующих - так всегда мешается добро
со злом вроде кофе с молоком. Слишком увлекшись пением, аплодисментами, криками
"ура", поздравлениями, зрители
спутали первые признаки землетрясения с потрясением, вызванным в них Божьим
кенаром. Люди не отреагировали на
толчки в первые секунды, когда еще можно было бежать, вырваться, спастись. Под
раскаты вулканического гула, от
которого лопались барабанные перепонки, они поняли, что трясутся не сами по
себе, а это дрожит земля, - но было уже
поздно. Три выхода из монастыря (то ли совпадение, то ли Божья воля, то ли
недальновидность архитектора) были
перекрыты первыми же обвалами; главные ворота были преграждены фигурой каменного
преогромного ангела,
придавившего и тело сержанта Крисанто Маравильяса, который в сопровождении
капрала Хаиме Кончи и полицейского
Литумы при первых же признаках землетрясения пытался эвакуировать монастырь.
Мужественный гражданин и два его
помощника стали первыми жертвами подземного возмущения. Так и кончили свои
жизни, как тараканы, раздавленные
подошвой сапога, под безучастным гранитным персонажем у святых врат монастыря
три мушкетера из пожарной команды
Лимы (возможно, в ожидании Страшного суда?).
Тем временем верующие, привлеченные в монастырь музыкой и набожностью,
умирали как мухи. За
аплодисментами последовал единодушный вой, визг, стон. Благородные камни и
могучие балки не устояли перед
землетрясением - судорожным и бесконечным, исходящим из недр. Одна за другой
трескались, осыпались и рушились
стены, погребая под собой тех, кто пытался вскарабкаться на них и выползти на
улицу. Так погибли знаменитые
истребители крыс и мышей (видимо, семейство Бергуа?). Через несколько мгновений
с адским грохотом, вздымая столбы
пыли, рухнула галерея второго этажа; будто живые снаряды, будто ядра в
человечьем образе летели люди, попадая в людей,
сбившихся во внутреннем дворике, в тех, кто устроился там, повыше, чтобы лучше
слышать мать Гумерсинду. Так - с
расколовшимся от удара о плиты черепом - погиб лимский психолог Лучо Абриль
Маррокин, вылечивший от неврастении
половину города с помощью средства собственного изобретения (возможно, это
средство заключалось в живой игре в
палочку?). Но максимальное число жертв в минимальный срок повлекли за собой
рухнувшие своды кармелитского
монастыря. Так погибла вместе с другими мать Люсия Асемила, столь прославившаяся
после того, как она дезертировала из
своей прежней секты "свидетелей Иеговы", написав книгу, одобренную Папой
Римским: "Осмеяние Ствола дерева во имя
Креста".
Смерть сестры Фатимы и Ричарда - порыв любви ведь не могут сдержать ни
кровь, ни монашеское одеяние - была
еще трагичнее. Огонь уже бушевал целую вечность, а они стояли, обнявшись,
невредимые. Вокруг них от удушья, ударов,
обвалов гибли люди. Пожар кончился. Двое любовников все продолжали целоваться
среди головешек и густого дыма в
окружении смерти. Наступил момент, когда можно было бежать на свободу. Тогда
Ричард, обняв за талию мать Фатиму,
повлек ее к одному из боковых коридоров, разрушенных пожаром. Но любовники
успели сделать лишь несколько шагов,
как вдруг (что это было: подлость плотоядной земли? Небесное правосудие?) земля
разверзлась у них под ногами. Огонь
уничтожил крышку, скрывавшую ход в пещеру колониальных времен, где кармелитки
хранили останки своих умерших.
Брат с сестрой (Люциферово порождение?) упали в колодец, разбившись о
слежавшиеся кости.
Дьявол ли их унес? Стал ли ад эпилогом их любви? А может быть, Бог,
сжалившись над роковой участью
влюбленных, взял их на небеса? Завершилась или продолжится в ином мире эта
история из крови, песен, мистики и огня?
XIX
Хавьер позвонил нам из Лимы в семь утра. Слышимость была ужасной, но ни
гудение, ни жужжание, мешавшие
телефонной связи, не могли заглушить тревогу, звучавшую в его голосе.
- Плохие вести, - сразу же сказал он. - Куча плохих новостей!
За пятьдесят километров от Лимы автобусик, в котором они с Паскуалем
возвращались, вылетел с шоссе и сделал
кульбит, рухнув на кучи песка. Оба они не пострадали, но водитель и четвертый
пассажир получили серьезные травмы;
нечего было и думать о том, чтобы остановить среди ночи какую-нибудь машину и
просить о помощи. Хавьер добрался до
своего пансиона, измочаленный усталостью. Здесь его ждало еще большее
потрясение: в дверях стоял мой отец. Мертвеннобледный,
он подошел к Хавьеру, вынул пистолет и заявил, что влепит в него пулю,
если Хавьер не признается, где
находимся мы с тетушкой Хулией. Помертвев от страха ("До сих пор я видел
пистолеты только в кино, братец!"), мой друг
крестился и клялся именем матери и всех святых, что ничего не знает и не видел
меня уже неделю. В конце концов отец
немного успокоился и дал ему письмо, чтобы Хавьер вручил его лично мне. Еще не
придя в себя от происшедшего ("Ну и
ночка, Варгитас!"), Хавьер, как только удалился мой отец, решил немедленно
переговорить с дядей Лучо и выяснить, до
какой степени остервенения дошли мои родственники по материнской линии. Дядюшка
Лучо принял его в халате, они
проговорили почти час. Дядюшка не был зол, скорее огорчен, встревожен, растерян.
Хавьер подтвердил: да, мы состоим в
законном браке, и добавил, что он тоже пытался отговорить меня от этого шага, но
все было напрасно. Дядюшка Лучо
советовал нам как можно скорее вернуться в Лиму и, взяв быка за рога, попытаться
урегулировать наше дело.
- Самая тяжелая проблема - это твой отец, Варгитас, - закончил свое
сообщение Хавьер. - Прочие члены семьи
постепенно свыкнутся. Но родитель прямо-таки мечет молнии! Ты даже не
представляешь, какое письмо он тебе оставил!
Я отругал Хавьера за то, что он читает чужие письма, и заявил: мы
немедленно возвращаемся в Лиму и в полдень я
зайду к нему на работу или позвоню по телефону. Я рассказал обо всем тетушке
Хулии - она в это время одевалась, - ничего
от нее не скрывая, стараясь лишь, чтобы все выглядело не так драматично.
- Вот уж что мне совсем не нравится, так это пистолет, - откомментировала
тетушка Хулия. - Думаю, первой, в кого
твой папа захочет влепить пулю, буду я. Послушай, Варгитас, неужели свекор
прикончит меня в самый разгар медового
месяца? Господи, и еще это дорожное происшествие! Бедный Хавьер! Бедняга
Паскуаль! В какие истории они угодили изза
нашего безумства!
Тетушка Хулия ничуть не испугалась, не огорчилась, вид у нее был очень
довольный и подтверждавший
готовность встретить любые испытания. Мы расплатились в отеле, выпили кофе с
молоком и через полчаса вновь
отправились в путь: старое маршрутное такси везло нас в Лиму. Почти всю дорогу
наши губы, щеки, руки не знали отдыха
от поцелуев, мы шептали на ухо друг другу, как мы любим, и смеялись над
неспокойными взглядами пассажиров и
водителя, следившего за нами в зеркало заднего вида.
Мы прибыли в Лиму в десять утра. Стоял серый день, туман придавал улицам
и людям призрачный вид, все было
мокрым, и казалось, что ты даже вдыхаешь влагу. Мы вышли из машины у дома дяди
Лучо и тети Ольги. Прежде чем
постучать, мы крепко взялись за руки - чтобы было не так страшно. Тетушка Хулия
стала серьезной, я почувствовал, как
забилось мое сердце.
Нам открыл сам дядюшка Лучо. Он изобразил улыбку, которая получилась
довольно вымученной, поцеловал
тетушку Хулию в щеку, потом поцеловал и меня.
- Твоя сестра проснулась, но еще в постели, - сказал он Хулии, указывая
на спальню. - Проходи.
Мы с ним прошли в маленькую гостиную, откуда в ясный день были видны
семинария иезуитов, набережная и
море. Сейчас виднелись размытые очертания семинарской стены и крыши, крытой
красной черепицей.
- Я не буду драть тебя за уши, ведь ты уже вышел из этого возраста, -
пробормотал дядя Лучо; было видно, что он
действительно расстроен и провел бессонную ночь. - Ты понимаешь по крайней мере,
во что ты впутался?
- Это был единственный способ не допустить, чтобы нас разлучили, -
ответил я заранее заготовленной фразой. - Мы
с Хулией любим друг друга. Мы не сделали никакой глупости. Мы все продумали и
вполне уверены в правильности своего
поступка. Я обещаю тебе, что мы настоим на своем.
- Ты сопляк, у тебя нет не только специальности, нет даже клочка земли
для могилы. Тебе придется бросить
университет и лезть из кожи вон, чтобы содержать жену, - бормотал дядя Лучо,
зажигая сигарету и покачивая головой. - Ты
сам себе надел петлю на шею. Никто с этим не смирится. Вся наша семья надеялась,
что ты кем-нибудь станешь. Больно
сознавать: из-за какого-то каприза ты обречен на прозябание.
- Я не брошу занятий, я закончу университет. Я сделаю все, что сделал бы,
не женившись, - заявил я горячо. - Ты
должен мне поверить и убедить родственников - пусть и они поверят. Хулия с
удовольствием будет помогать мне.
- Во всяком случае первое, что надо сделать, это успокоить твоего отца:
он вне себя, - сказал дядя Лучо, мгновенно
смягчаясь. Он уже выполнил свой долг - "надрал уши" и, казалось, теперь был
склонен помочь мне. - Отец ничего не хочет
слушать, угрожает выдать Хулию полиции и еще черт знает чем.
Я обещал поговорить с отцом и попытаться примирить его с фактом. Дядюшка
Лучо осмотрел меня с ног до
головы: негоже свежеиспеченному супругу ходить в грязной рубашке, мне следовало
немедленно искупаться и переодеться,
а потом успокоить моих старичков, очень волновавшихся из-за меня. Мы еще немного
поговорили и даже выпили кофе, а
тетушка Хулия по-прежнему не выходила из комнаты тети Ольги. Я напрягал слух: не
доносится ли плач, крики и споры?
Нет, ни звука не долетало из-за двери. Наконец появилась тетушка Хулия. Она
вышла одна, раскрасневшаяся, как после
солнечной ванны, но уже улыбающаяся.
- По крайней мере ты хоть жива и невредима, - сказал дядя Лучо. - Я уж
решил, что твоя сестрица тебя за волосы
таскает.
- Вначале чуть не залепила мне пощечину, - призналась тетушка Хулия,
садясь около нас. - Конечно, наговорила
мне ужасных вещей. Но, кажется, несмотря ни на что, я смогу пожить в вашем доме,
пока не прояснится обстановка.
Я встал и сказал, что мне надо идти на радио: было бы ужасно именно в это
время потерять работу. Дядя Лучо
проводил меня до дверей, сказал, чтобы я приходил обедать, и когда, прощаясь, я
поцеловал тетушку Хулию, я заметил, что
он улыбается.
Я помчался в магазинчик на углу позвонить кузине Нанси. Мне повезло: она
сама взяла трубку. Услышав меня,
она онемела. Мы договорились встретиться через десять минут в парке Саласар.
Когда я примчался, она уже была на месте,
сгорая от любопытства. Прежде чем она мне что-либо рассказала, я вынужден был
описать ей все наше приключение в
Чинче и ответить на бесчисленные совершенно пустячные вопросы - в каком,
например, платье была тетушка Хулия на
свадьбе. Что Нанси очень понравилось и над чем она хохотала до упаду (хотя и не
поверила мне), была слегка измененная
мною версия о том, что зарегистрировавший нас алькальд был негр-рыбак, полуголый
и босой. После этого я наконец
добился, чтобы она сообщила мне, как встретила новость вся наша семья. Произошло
то, чего и следовало ожидать: беготня
из дома в дом, бурные семейные совещания, бесконечные телефонные звонки, потоки
слез. По всему было видно: мою мать
успокаивали, навещали и выражали ей сочувствие так, будто она потеряла своего
единственного сына. Ну а саму Нанси
затравили расспросами и угрозами, полагая, что она наша сообщница, и требовали,
чтобы она сказала, где мы находимся. Но
Худышка уперлась и категорически от всего отказалась, она даже пролила немало
крокодиловых слез, и это заставило родню
засомневаться в ее соучастии. Нанси тоже была обеспокоена поведением моего отца.
- И не вздумай встречаться с ним, пока он не отойдет, - предупредила она.
- Он в такой ярости, что готов стереть
тебя в порошок.
Я спросил ее относительно квартиры, снятой мною, и опять поразился ее
практичности. Сегодня утром она уже
говорила с хозяйкой квартиры, там надо было отремонтировать душ, поменять и
покрасить двери, так что раньше чем через
десять дней помещение не будет пригодно для жилья. У меня упало сердце. По
дороге к дому стариков я думал, где же мы,
черт возьми, будем скрываться целых две недели.
Так и не решив этой проблемы, я пришел к дедушке и бабушке и застал у них
мать. Она сидела в гостиной и,
увидев меня, картинно зарыдала. Она крепко обняла меня и, целуя в глаза, щеки,
теребя пальцами мои волосы,
полуохрипшая от слез, все повторяла с безграничной жалостью: "Сыночек, мальчик
мой, солнышко мое. Что они с тобой
сделали? Что с тобой сделала эта женщина?" Я не видел ее почти год и, несмотря
на слезы, отметил, она помолодела и
похорошела. Я сделал все возможное, чтобы успокоить ее, и заверил, что со мной
никто ничего не делал и я сам по
собственной воле решил жениться. Она и слышать не могла имени своей столь
неожиданной невестки, при одном
упоминании которой рыдания становились еще безутешнее. Временами на мать
находили приступы ярости, и тогда она
называла тетушку Хулию "эта старуха", "нахалка", "разведенка". Глядя на эту
сцену, я вдруг понял одну вещь, которая
прежде не приходила мне в голову: гораздо больше, чем сплетни, мать огорчал
религиозный вопрос. Она была ревностной
католичкой, и ее не столько волновал возраст тетушки Хулии, сколько то, что она
была разведена (стало быть, ей
запрещалось вторично вступать в церковный брак).
Наконец с помощью дедушки и бабушки мне удалось успокоить мать. Старички
были на редкость участливы,
доброжелательны и скромны. Дедушка ограничился тем, что сказал, целуя меня, как
обычно, в лоб: "Ну, поэт, наконец-то ты
явился, а мы уже беспокоились". А бабушка после долгих объятий и поцелуев
спросила меня на ухо с хитрецой: "А Хулита
здорова?"
Приняв душ и сменив белье - какое облегчение сбросить одежду, в которой
щеголял не один день! - я смог
поговорить с матерью. Она перестала плакать и уже пила чай, приготовленный
бабушкой. Старушка сидела возле нее на
подлокотнике кресла и гладила по голове, будто маленькую девочку. Я попытался
вызвать у матери улыбку шуткой, правда,
весьма дурного вкуса ("Мамочка, но ведь ты же должна быть довольна - я женился
на твоей давнишней приятельнице!"),
потом коснулся самых тонких струн, поклявшись, что не брошу занятий и защищу
диплом юриста, а возможно, даже
изменю свое мнение относительно перуанских дипломатов ("Те, кто не идиоты, -
гомики, мамочка!") и пойду работать в
министерство иностранных дел, о чем она всегда мечтала. Постепенно мать
оттаивала и, хотя лицо ее сохраняло скорбное
выражение, стала спрашивать меня об университете, о моих отметках, о работе на
радио, даже пожурила меня за
неблагодарность: ведь я так редко ей писал. Отцу, сказала она, я нанес ужасный
удар: он тоже мечтал о великих моих
свершениях в будущем и потому не позволит, чтобы "эта женщина" разбила мне
жизнь. Он уже советовался с адвокатами:
брак не считается действительным, он может быть расторгнут. А тетушку Хулию
могут обвинить в растлении малолетних.
Мой отец был в такой ярости, что отказался от встречи со мной, иначе произойдет
"что-нибудь ужасное". Он требует, чтобы
тетушка Хулия немедленно покинула страну, в противном случае ее ждут
неприятности.
Мы с тетушкой Хулией, отвечал я, поженились именно для того, чтобы не
расставаться, и нелегко ему будет
отправить за границу мою жену через каких-то два дня после свадьбы. Но мама не
хотела со мной спорить: "Ты же знаешь
отца, знаешь его характер, надо послушаться его, иначе..." - здесь мать в ужасе
закатывала глаза. В конце концов я сказал,
что опоздаю на работу и мы договорим потом. Перед тем как проститься, я снова
коснулся своего будущего и попытался
успокоить мать, обещая, что получу диплом адвоката.
В автобусе по дороге к центру Лимы меня охватили мрачные предчувствия:
что если я уже кого-то обнаружу за
своим письменным столом? Меня не было на работе три дня, кроме того, последние
три недели, в связи с брачными
предприятиями, я совершенно забросил радиосводки, и, наверное, Паскуаль и
Великий Паблито натворили там нечто
невообразимое. Все тревожнее думал я о том, что означала для меня, помимо других
осложнений личного плана, потеря
места. И стал сочинять доводы, способные растрогать Хенаро-сына и Хенаро-отца.
Войдя (с душой в пятках) в здание
"Панамерикана", я был потрясен, встретившись в лифте нос к носу с импресариопрогрессистом,
но он поздоровался со
мной так, будто мы расстались десять минут назад. Лицо его было серьезным.
- Катастрофа разразилась, - сказал он, задумчиво покачивая головой,
создалось впечатление, будто мы секунду
назад говорили об известном деле. - Можешь ты мне посоветовать, что нам теперь
делать? Его пришлось положить в
больницу.
Он вышел из лифта на втором этаже, и я (в мимолетном разговоре я сделал
грустную мину, бормоча: "Ах, черт
возьми, какая жалость!" - будто зная, о чем речь) обрадовался: с
...Закладка в соц.сетях
