Жанр: Драма
Тетушка хулия и писака
...рвичный продукт, это мои
солдаты, и если я ошибаюсь, их долг ошибаться вместе со мной.
Он резко оборвал разговор, дабы сурово упрекнуть официантов за
приготовленный отвар йербалуисы с мятой,
который показался ему недостаточно крепким. После этого мы бегом вернулись на
радиостанцию - его ожидала передача,
транслируемая в три часа. Прощаясь, я выразил готовность сделать все, чтобы
помочь ему.
- Единственно, о чем я прошу вас, это молчание, - ответил он. И со своей
привычной ледяной улыбочкой добавил: -
Не беспокойтесь, против серьезных заболеваний существуют сильные средства.
У себя наверху я просмотрел вечерние газеты, отметил нужные сообщения,
договорился об интервью на шесть
часов с неким нейрохирургом, знатоком истории, который провел трепанацию черепа,
пользуясь инструментами древних
инков, предоставленными ему археологическим музеем. В полчетвертого я начал
поглядывать то на часы, то на телефон.
Тетушка Хулия позвонила ровно в четыре. Паскуаль и Великий Паблито еще не
вернулись на работу.
- Сестра беседовала со мной за обедом, - мрачно сообщила тетушка Хулия. -
Говорит, что скандал грандиозен и
твои родители готовы выцарапать мне глаза. Она просила меня вернуться в Боливию.
Что остается делать? Придется ехать,
Варгитас.
- Хочешь выйти за меня замуж? - спросил я ее.
Она невесело рассмеялась.
- Я говорю вполне серьезно, - настаивал я.
- Ты серьезно просишь, чтобы я вышла за тебя замуж? - засмеялась вновь
тетушка Хулия, но на этот раз веселее.
- Да или нет? - спросил я. - Торопись, сейчас придут Паскуаль и Великий
Паблито.
- Ты просишь меня об этом, чтобы доказать своему семейству, что ты уже
взрослый? - ласково спросила тетушка
Хулия.
- И поэтому тоже, - признался я.
XIV
История преподобного падре дона Сеферино Уанки Лейвы, приходского
священника из Мендоситы, где
разместилась свалка, по соседству с районом Ла-Виктория, известным своим
футбольным полем, началась полвека назад, в
карнавальную ночь, когда некий молодой человек из приличной семьи, любитель
пообщаться с народом, изнасиловал в
тупике Чиримойо Тереситу по прозвищу Негритянка, разбитную прачку.
Обнаружив, что она беременна, и учитывая, что у нее уже восемь детей, нет
мужа и почти нет надежд, что с таким
потомством ее кто-нибудь поведет к алтарю, Тересита немедленно обратилась за
помощью к донье Анхелике. Старая
знахарка проживала у площади Инквизиции и обычно исполняла обязанности акушерки,
но чаще изымала из утробы
непрошеных гостей, попросту говоря, делала аборты. Несмотря на ядовитые зелья,
которые донья Анхелика заставляла
Тереситу пить (настоянные на собственной моче и давленых мышах), плод насилия
проявил упорство, давая возможность
заранее предположить, каков будет его характер, и отказывался покинуть
материнскую плоть. Он ввинтился в нее, как
шурупчик, и здесь рос и формировался, пока наконец через девять месяцев после
совершенного на карнавале насилия не
захотел появиться на свет. У прачки не оставалось иного выхода, как родить его.
Его назвали Сеферино, чтобы доставить удовольствие крестному отцу,
привратнику в здании конгресса, и записали
фамилию матери. В детстве Сеферино не давал повода предполагать, что станет
священником, ибо нравились ему отнюдь
не богослужения, он предпочитал крутиться волчком и запускать воздушного змея.
Но всегда - даже прежде, чем заговорил,
- Сеферино проявлял свой характер. В воспитательной практике прачка Тересита
интуитивно следовала спартанской школе
или, скорее, учению Дарвина: ее жизненная философия выражалась в намерении
внушить своим детям, что они, если хотят
жить в этом мире, должны научиться получать и возвращать оплеухи и проблема
поисков пропитания с трехлетнего
возраста - их сугубо личное дело. Стирая белье по десять часов кряду и разнося
его потом по всему городу еще восемь
часов, она может заработать на жизнь только себе и немногим, кто еще не дорос до
того возраста, когда каждый себе
хозяин.
"Плод насилия" проявлял настойчивость и стремление выжить, дававшие о
себе знать еще в утробе: он мог
питаться чем угодно, любой дрянью, подобранной в мусорных баках, за которую
дрался с нищими и бродячими псами.
Пока его братья мерли словно мухи от туберкулеза или отравлений и в отличие от
тех, кто, став взрослыми, все еще
мучились от последствий рахита и страдали умственной неполноценностью, едва
одолевая экзамены, Сеферино Уанка
Лейва рос здоровым, сильным и достаточно смышленым. Когда прачка (у нее,
возможно, развилась водобоязнь?) уже не
смогла больше работать, ее кормил Сеферино, а пробил ее час, он, уже став
приходским священником в Мендосите, устроил
ей похороны по первому разряду через похоронное бюро "Гимет". Все обитатели
Чиримойо считали, что то были лучшие
похороны за всю историю квартала.
Мальчик брался за любое дело, и при этом довольно ловко. Он начал просить
милостыню, едва выучился говорить.
Придав своей рожице выражение глиняного ангелочка, он обращался к прохожим на
авениде Абанкай, и важные дамы
всегда выказывали ему благосклонность. Позднее Сеферино чистил обувь, сторожил
автомобили, продавал газеты, мази,
халву, показывал зрителям их места на стадионе, был старьевщиком. Кто бы мог
сказать, что это существо с черными
ногтями, грязными ногами, головой в лишаях, завернутое в рваную куртку, с годами
станет самым красноречивым
проповедником во всем Перу?
Осталось загадкой, каким образом Сеферино научился читать - ведь он
никогда не ходил в школу. В Чиримойо
говорили, что крестный мальчика, привратник конгресса, научил его разбирать
буквы и складывать слоги, а все остальное,
как это бывает с деревенскими парнями, которые своей настойчивостью добиваются
чуть ли не Нобелевской премии,
пришло потом благодаря его упорству.
Сеферино Уанке Лейве было двенадцать лет, когда он бродил по столице от
одного богатого дома к другому,
выпрашивая непригодную одежду и старые ботинки (потом продавал все это на
окраинах). Тогда-то он и встретился с
особой, благодаря которой смог стать священнослужителем. То была помещица
баскского происхождения по имени Майте
Унсатеги. Трудно сказать, чего у нее было больше - денег или набожности, что
больше поражало - ее поместья или истовое
поклонение чудотворцу Лимпийскому. Однажды эта сеньора выходила из своей
резиденции мавританского стиля, что на
авениде Сан-Фелипе в квартале Оррантиа, и шофер уже открывал перед ней дверцу
"кадиллака", как вдруг она увидела
посреди улицы, у тележки со старьем, собранным этим утром, несчастного мальчишку
- "плод насилия". Нищенский вид,
умный взгляд, волевые черты маленького волчонка привлекли внимание сеньоры
Унсатеги. Она сказала, что вечером
навестит его.
Весь тупик Чиримойо покатывался со смеху, когда Сеферино Уанка Лейва
объявил, что к нему в гости приедет
сеньора на огромном автомобиле, которым правит шофер в синей форме. Но когда в
шесть часов вечера у тупика
затормозил "кадиллак" и донья Майте Унсатеги, элегантная, как герцогиня, вошла в
переулок и спросила, где живет
Тересита, все поверили (и разинули рты от удивления). Донья Майте была из тех
деловых дам, которые даже естественные
недомогания высчитывают с точностью до минуты, поэтому, не теряя времени, она
сделала прачке предложение, вызвавшее
у той крик радости. Заключалось оно в следующем: донья Майте оплатит образование
Сеферино Уанки Лейвы и к тому же
подарит его матери десять тысяч солей при условии, что мальчик станет
священником.
Вот так "плод насилия" поступил в семинарию Святого Торибио Могровехского
в квартале Магдалена-дель-Мар. В
отличие от других случаев, когда призвание предшествует его осознанию, Сеферино
Уанка Лейва раскрыл свое призвание,
лишь став семинаристом. Он был богобоязненным и прилежным воспитанником,
наставники хвалили его - и это наполняло
гордостью Тереситу Негритянку и его покровительницу.
Однако, по мере того как Сеферино завоевывал высоты в изучении латыни,
теологии, христианской доктрины и
жития святых и укреплял свою веру, доказывая ее твердость как во время месс,
молебствий, так и в самоистязаниях плоти, у
юного семинариста стали отмечать первые симптомы того, что впоследствии в ходе
жестоких дискуссий, вызванных его
оригинальными поступками, сторонники Сеферино называли проявлением "истовой
набожности", а противники -
"наследием Чиримойо", гнезда преступников и убийц. Так, еще до принятия сана
Сеферино начал распространять среди
семинаристов идею о том, что следовало бы возродить крестовые походы, бороться
против сатаны, используя не только
дамские средства вроде молитв и пожертвований, но и мужское оружие - кулаки,
удары головой (он считал все это более
эффективным), а если позволят обстоятельства - нож и пулю. Обеспокоенные
духовные пастыри попытались выбить из
Сеферино столь экстравагантные мысли, но его горячо поддержала донья Майте
Унсатеги, и, поскольку латифундисткафилантропка
оплачивала содержание чуть ли не трети всех семинаристов, высокие
духовные лица из материальных
соображений скрепя сердце сделали вид, будто ничего не знают о теориях Сеферино
Уанки Лейвы. Свои идеи он проверял
на практике. Не было ни одного дня, свободного от занятий, чтобы юнец из
Чиримойо вернулся в семинарию, не совершив
того, что он называл "проповедью с помощью силы". Однажды в своем квартале
Сеферино увидел, как пьяный муж
избивал жену. Юноша вступился, переломал хаму ноги, а затем прочел проповедь о
том, как должен вести себя супруг, если
он добрый христианин. В другой раз он заметил в автобусе вора-карманника, еще
неопытного в своем деле, пытавшегося
обчистить какую-то пожилую даму. Ударом головы Сеферино сбил с ног парня (а
потом сам отвел его в клинику, где
воришке наложили на физиономию швы). И еще был случай: в высокой траве парка
Матамула Сеферино застал парочку,
занимавшуюся любовью не совсем обычным для людей способом, он до крови избил
обоих и под угрозой нового наказания
заставил их на коленях поклясться, что они поженятся в ближайшее время. Но самым
невероятным из поступков
Сеферино, связанных с его теорией "Понятия нравственности, как и знания,
постигаются человеком ценой крови" (ведь
надо же как-то расценить эти действия), был удар кулаком, нанесенный не гденибудь,
а в семинарской часовне, и не комунибудь,
а собственному наставнику и преподавателю томистской"Схоластическая
доктрина Фомы Аквинского (1225-1274),
признаваемая Католической церковью единственно истинной философией." философии -
робкому падре Альберто де
Кинтеросу, который в порыве то ли братской любви, то ли солидарности пытался
поцеловать семинариста в губы.
Священник был существом простым и незлобивым, сан принявшим поздно - до этого
дон Альберто сколотил себе
капиталец и завоевал славу как психолог, когда вылечил молодого врача, который
помешался, сбив автомобилем - и убив -
собственную дочь в окрестностях города Писко. Вернувшись из больницы, где дону
Альберто зашили рану и вставили три
зуба взамен выбитых, священник выступил против исключения Сеферино Уанки Лейвы
из семинарии и сам - о
благородство великих духом, которые при жизни, многократно подставляя для удара
щеку, после смерти выбиваются в
святые! - отслужил мессу, на которой "плод насилия" был посвящен в сан.
Однако не только убежденность семинариста Сеферино в том, будто Церковь
должна исправлять зло, применяя
силу, тревожила его наставников. Беспокоила их и его вера (была ли она
бескорыстной?) в то, что в длинном списке
смертных грехов человеческих не должен значиться такой грех, как онанизм.
Несмотря на увещевания учителей,
пытавшихся цитатами из Библии и многочисленных папских булл, сражавших Онана,
вывести юношу из заблуждения,
жертва неудавшегося аборта доньи Анхелики, столь же упрямый, как и в материнской
утробе, провоцировал по ночам своих
товарищей, утверждая, что онанизм разрешен священнослужителям самим Богом в
вознаграждение за обет безбрачия и
целомудрия. Грех, уверял Сеферино, - в наслаждении, скрываемом плотью женщины
или (если подходить с более
извращенных позиций) любой чужой плотью. В одном из своих рефератов, прочитанных
на занятиях достопочтенного
падре Леонсио Закариаса, Сеферино Уанка Лейва даже предположил, ссылаясь на
двусмысленность неких эпизодов из
Нового Завета, что есть все основания не отвергать как неприемлемую гипотезу о
том, что иногда сам Иисус Христос
(возможно, это произошло после знакомства с Марией Магдалиной?) пытался,
прибегая к мастурбации, устоять перед
искушением и не утратить свою чистоту. Отец Леонсио Закариас упал в обморок, а
протеже баскской пианистки чуть не
выгнали из семинарии за святотатство. Сеферино раскаялся, просил прощения,
выполнил все наложенные на него
епитимьи и некоторое время воздерживался от пропаганды своих бредовых идей,
доводивших его наставников до болезни,
а семинаристов - до белого каления. Однако что касается его собственной персоны,
то он продолжал заниматься прежней
практикой, ибо вскоре его духовник услышал, как семинарист, стоя на коленях у
скрипучей кабинки исповедальни, говорил:
"На этой неделе, падре, я был возлюбленным царицы Савской, Далилы и супруги
Олоферна". Именно эта склонность
лишила Сеферино возможности отправиться в путешествие, которое, несомненно,
духовно обогатило бы его. Он только что
принял сан, и так как, несмотря на свои столкновения с Католической церковью,
отличался образцовым прилежанием и
никто не подвергал сомнению остроту его ума, церковные иерархи решили отправить
Сеферино в Григорианский
университет в Риме писать диссертацию. Строптивый священник, в отличие от пустых
эрудитов, ослепших над пыльными
рукописями ватиканской библиотеки, немедленно представил тезисы к своей будущей
теме, которая называлась "О грехе
одиночества как методе сохранения непорочности священнослужителей". Проект был с
негодованием отвергнут, после чего
Сеферино Уанка Лейва отказался от поездки в Рим и похоронил себя в преисподней
Мендоситы, откуда никогда никуда не
выезжал.
Он сам выбрал Мендоситу, хотя знал, что священники бегут их этого
квартала Лимы, и не только по причине
скопления всевозможных микробов, превративших этот уголок в питомник, где можно
было бы изучать самые
удивительные инфекции и паразитов (топография которых была начертана иероглифами
пыльных тропинок и
разномастных лачуг, слепленных из картона, жердей, цинковых банок, глины, тряпок
и газет). Сеферино избрал полем
своей деятельности Мендоситу из-за царившей здесь атмосферы насилия.
Действительно, квартал в то время представлял
университет преступности, где можно было изучать все специальности: ограбление с
применением силы, проституцию,
искусство владения ножом, мелкий шантаж, торговлю дешевыми наркотиками,
сутенерство.
За пару дней падре Сеферино Уанка Лейва соорудил собственными руками из
необожженного кирпича лачугу, но
дверь не навесил, сюда же притащил подержанную кровать и соломенный матрац,
купленные на барахолке, и объявил, что
ежедневно в семь будет служить утреннюю мессу под открытым небом. Он также
сообщил, что станет исповедовать с
понедельника до субботы, причем женщин - с двух до шести пополудни, а мужчин - с
семи вечера до полуночи, дабы не
смешивать их. Кроме того, он предупредил, что по утрам - с восьми до двух часов
- намерен заниматься с детьми квартала,
которых будет учить грамоте, счету и катехизису. Однако его энтузиазм разбился о
суровую действительность. На утренние
службы пришли лишь несколько стариков и старушек - все инвалиды, с угасшими
жизненными рефлексами, которые
иногда отправляли свои естественные нужды прямо во время богослужения, не снимая
штанов. Что же касается исповедей
и утренних занятий, то на них не явился ни один человек, хотя бы из простого
любопытства.
В чем же дело? Просто в квартале Мендосита проживал знахарь Хаиме Конча,
здоровенный тип, бывший сержант
полиции, снявший свою форму после того, как начальство заставило его прикончить
из пистолета какого-то несчастного
желтокожего типа, прибывшего зайцем в порт Кальяо из неизвестного восточного
порта. С тех пор Хаиме Конча с таким же
успехом занимался народной медициной, что, можно сказать, прибрал к рукам сердца
всего населения Мендоситы, -
разумеется, он очень ревниво отнесся к появлению возможного конкурента и объявил
падре Сеферино бойкот.
Последний, узнав об этом по доносу (бывшей местной колдуньи доньи Майте
Унсатеги, дочери басков, женщины
иссиня-голубой крови, бывшей королевы и хозяйки всей Мендоситы, выжитой отсюда
Хаиме Кончей), затуманившимся от
радости взором и горячим сердцем понял: вот он - подходящий момент для сочетания
его теории вооруженной проповеди с
практикой. Как цирковой зазывала, он обошел все кривые переулки, крича во весь
голос, что в следующее воскресенье в
одиннадцать утра на местном футбольном поле он с помощью кулаков намерен
выяснить со знахарем, кто из них двоих
настоящий мужчина. Когда мускулистый Хаиме Конча появился в глинобитной лачуге
падре Сеферино и спросил, должен
ли от считать его объявление вызовом сразиться или просто смазать друг друга для
виду по физиономии, уроженец
Чиримойо лишь холодно спросил знахаря: может быть, тот желает драться не на
кулаках, а на ножах? Бывший сержант
удалился, содрогаясь от смеха: он всем рассказывал, что, будучи полицейским,
обычно убивал бешеных собак одним
щелчком по голове.
Бой между знахарем и священником вызвал необыкновенный интерес, и
посмотреть на него пришли не только
обитатели Мендоситы, но и кварталов Ла-Виктория, Порвенир, с холма Сан-Косме и
Агустино. Падре Сеферино,
появившийся в брюках и в майке, перед поединком осенил себя крестом. Сражение
оказалось кратким, но увлекательным.
Уроженец Чиримойо физически был слабее экс-полицейского, но лучше владел
приемами. Он с ходу швырнул в глаза
противнику горсть молотого перца, заранее припрятанного в кулаке (позднее он
пояснил своим болельщикам: "В
креольской борьбе все приемы хороши"). Как Голиаф, пошатнувшийся от коварного
удара Давида, гигант экс-сержант,
ослепнув, стал спотыкаться, и тут падре Сеферино еще наподдал ему ударами ногой
в самые уязвимые у мужчины места.
Экс-сержант согнулся пополам. Не давая ему передышки, священник пошел в открытую
атаку, нанося прямые удары в лицо
как правой, так и левой, потом изменил тактику: едва знахарь распростерся на
земле, он закончил бой, поправ ногами грудь
и живот бывшего полицейского. Хаиме Конча, рыча от боли и стыда, признал себя
побежденным. Падре Сеферино Уанка
Лайва, под бурные аплодисменты воздев очи к небесам и сложив руки крестом, пал
на колени, истово молясь. Этот эпизод,
отмеченный даже прессой и вызвавший раздражение архиепископа, обеспечил падре
Сеферино симпатии его будущих
прихожан. С тех пор на утренних мессах стало появляться больше народа, и
несколько грешных душ - главным образом
женских - попросили об исповеди. Однако это не составило и десятой части
обширного плана, задуманного оптимистом
священником с учетом потенциальных грехов обитателей Мендоситы.
Еще один поступок падре Сеферино был благосклонно встречен в квартале и
завоевал ему новых прихожан: его
великодушие, проявленное к Хаиме Конче после унизительного поражения эксполицейского.
Священник сам помог
обитательницам Мендоситы смазать раны знахаря зеленкой и арникой и объявил, что
не изгоняет его из квартала, а
напротив (в данном случае священник был похож на одного из Наполеонов, который
великодушно угощает шампанским и
выдает замуж свою дочь за генерала, чью армию только что разгромил), предлагает
Хаиме Конче служить в церкви
пономарем. Знахарю было позволено, как и прежде, снабжать обитателей квартала
всевозможными приворотными зельями
и талисманами, хранящими от недуга, от дурного глаза, ненависти и несчастья, но
сбывать их по умеренным ценам,
установленным самим священником. Хаиме Конче запрещено лишь было вторгаться в
духовную сферу. Падре Сеферино
разрешил бывшему сержанту по-прежнему заниматься ремеслом костоправа, но
запретил трогать больных, страдающих
другими недомоганиями, коим надлежало обращаться в больницу.
Методы, с помощью которых падре Сеферино Уанка Лейва привлек в свою
приходскую школу ребят Мендоситы,
слетавшихся сюда словно мухи на мед или чайки на мелкую рыбу, были не совсем
праведными и вызвали первое серьезное
предупреждение церковных властей. Священник пообещал детям за каждую неделю
занятий дарить по картинке-образку.
Понятно, эта наживка не привлекла бы толпы нищих сорванцов, не будь "картинкиобразки"
на самом деле изображением
голых девиц, весьма не похожих на непорочных дев. Матерей, удивленных
педагогическими методами священника, он
заверил, что хоть это и кажется странным, но картинки-образки спасут их детей от
соблазна нечистой плоти, сделают их
менее задиристыми, более послушными и мечтательными.
Для привлечения девочек из своего квартала он использовал природную
женскую склонность, благодаря которой и
появилась первая библейская грешница, а также прибегнул к содействию Майте
Унсатеги как своей помощницы в
приходских делах. Донья Майте обладала мудростью, какую можно нажить только
двадцатилетним управлением
публичными домами на авениде Тинго-Мария. Она сумела завоевать симпатии девочек,
обучая их тому, что им нравилось:
красить губы, румянить щеки и подводить ресницы без покупной косметики; делать
из ваты, из подушечек и даже просто
из газет накладные груди, бедра и ягодицы; танцевать модные танцы вроде румбы,
уарачи, порро и мамбо. Увидев в
женском отделении школы рой сопливых девчонок, дерущихся из-за единственной на
весь квартал пары туфель на высоких
каблуках и выделывающих всякие па под придирчивым оком бывшей сводницы,
церковный инспектор не поверил своим
глазам. Наконец, обретя дар речи, он поинтересовался у падре Сеферино, не
собирается ли тот учредить Академию
проституции.
- Я отвечу положительно, - сказал сын Негритянки Тереситы, не боявшийся
высказываться откровенно. - Раз у них
нет иного пути, кроме этого ремесла, так пусть хоть занимаются им
профессионально. - (За это он получил второе
предупреждение от церковных властей.) Однако падре Сеферино вовсе не заслуживал
титула Великого Сводника
Мендоситы, каким его наградили недруги. Просто он был практичным человеком,
хорошо знавшим жизнь. Он не поощрял
развития древнейшей профессии, но лишь поставил ее на научную основу и принял
жесткие меры, чтобы женщины,
зарабатывавшие на жизнь таким образом (все обитательницы Мендоситы в возрасте от
двенадцати до шестнадцати лет), не
трудились в периоды естественного недомогания, дабы клиенты из-за этого не
лишали их платы за труд. Изгнание из
квартала двух десятков сутенеров (а также и их преемников) было воистину
героическим трудом на благо общественного
здравоохранения, за который падре Сеферино получил несколько ножевых ран и
поздравление алькальда района ЛаВиктория.
В этой борьбе священник не раз прибегал к методу "вооруженной
проповеди". С помощью Хаиме Кончи как
уличного глашатая падре Сеферино объявил, что закон и религия запрещают мужчине
жить трутнем за счет низших и более
слабых существ и отныне каждый, кто осмелится эксплуатировать женщину,
познакомится с его кулаками. Ему пришлось
выбить челюсть Великому Маргарину Пачеко и глаз Папеньке, сделать импотентом
Педрито Удавку и идиотом Самца
Сампедри, а также наградить кровавыми синяками Хромулю из Уамбачо. В разгар этой
кампании, достойной Дон-Кихота,
падре Сеферино однажды ночью попал в засаду и был исполосован ножами;
преступники решили, что он мертв, и бросили
его в грязи на растерзание псам. Однако жизнестойкость бывшего мальчугана,
который вырос в соответствии с учением
Дарвина о естественном отборе, оказалась сильнее ржавых лезвий - он выжил, хотя
на теле и лице сохранились шрамы,
сделавшие его, по мнению искушенных дам, еще привлекательнее. На теле его
осталось полдюжины рубцов, а в памяти
запечатлелось лицо главаря налетчиков, которого после суда направили, как
безнадежно больного, в психиатрическую
лечебницу. Главарь был из Арекипы и носил библейское имя и фамилию морского
животного: его звали Эсекиель
Дельфин.
Предпринятые Сеферино усилия и жертвы оказались не напрасны: квартал
Мендосита, как ни странно, очистился
от сутенеров. Падре стал любимцем всех женщин квартала; с тех пор они толпами
ходили к мессе и каждую неделю
исповедовались. Чтобы ремесло, кормившее их, приносило как можно меньше зла,
священник пригласил в квартал врача из
Католической ассоциации, который давал женщинам консультации по вопросам половой
гигиены и практические советы по
своевременному обнаружению у себя или у клиента признаков венерических болезней.
Для тех случаев, когда методы
контроля над рождаемостью - им обучала девочек Майте Унсатеги - не оправдывали
себя, падре Сеферино перевел из
Чиримойо в Мендоситу ученицу доньи Анхелики, чтобы та своевременно расправлялась
с головастиком - результатом
продажной любви. Тринадцатое предупреждение от церковных властей падре Сеферино
получил, когда иерархам стало
известно, что священник поощряет применение предохранительных средств и является
убежденным сторонником абортов.
Четырнадцатое предупреждение поступило за так называемую Ремесленную
школу, которую осмелился открыть
падре Сеферино. В этой школе опытнейшие профессионалы квартала за увлекательными
беседами (то один случай
расскажут, то другой), когда и время-то проходит незаметно, без особых
формальностей учили новичков различным
способам зарабатывать себе на фасоль. Здесь, например, показывали упражнения,
после которых пальцы становились
умными и ловкими инструментами, способными проникнуть в любой карман, сумку,
портфель, чемодан и среди множества
предметов отыскать вожделенный кошелек. Здесь же объясняли, каким способом, имея
немного терпения, можно простой
проволочкой заменить самый хитрый ключ и открыть дверь и как завести мотор
автомобиля любой марки, если ты случайно
не его владелец. Еще в школе показывали, как вырвать сумочку на ходу и удрать -
бегом или на велосипеде, как перелезть
через стены и бесшумно выстав
...Закладка в соц.сетях
