Жанр: Драма
Лунная долина
...нул, повернулся
к двери и нерешительно остановился. Во взгляде, который он бросил на
Саксон, была и благодарность и братская любовь. Она это почувствовала и
так и потянулась к нему.
- Ничего, ничего, все хорошо! - поспешила она его успокоить.
Том отрицательно покачал головой.
- Нет, не хорошо! Стыдно, гадко, а не хорошо! - Он повел плечами. -
Мне не за себя, а за тебя горько... Ведь ты, сестренка, только начинаешь
жить. Молодые годы пройдут так быстро, что и опомниться не успеешь. Вот
у тебя уже и день испорчен. Постарайся как можно скорее забыть все это,
удирай отсюда со своим приятелем и хорошенько повеселись. - Уже взявшись
за дверную ручку, он опять остановился. Лицо его было мрачно. - Черт!
Подумать только! Ведь и мы с Сарой когда-то уезжали кататься на целый
день! И у нее, наверно, тоже было три пары туфель! Даже не верится!
В своей комнате Саксон, кончая одеваться, влезла на стул, чтобы посмотреть
в маленькое стенное зеркальце, как на ней сидит полотняная юбка;
эту юбку и жакетку она купила готовыми, сама переделала и даже прострочила
двойные швы, чтобы придать костюму такой вид, словно он от портного.
Все еще стоя на стуле, она уверенным движением поправила складки и
подтянула юбку. Нет, теперь все хорошо. Понравились ей и ее стройные лодыжки
над открытыми кожаными туфлями и мягкие, но сильные линии икр, обтянутых
новенькими бумажными коричневыми чулками.
Соскочив со стула, она надела, приколов шляпной булавкой, плоскую белую
соломенную шляпу с коричневой лентой, под цвет кушака, потом свирепо
растерла себе щеки, чтобы вернуть тот румянец, который исчез из-за истории
с Сарой, и задержалась еще на минуту, натягивая свои нитяные перчатки:
в модном отделе воскресного приложения к газете она прочла, что ни
одна уважающая себя дама не надевает перчаток на улице.
Решительно встряхнувшись, она прошла через гостиную, мимо Сариной
спальни, откуда сквозь тонкую перегородку доносились тяжелые вздохи и
жалобные всхлипывания, и вынуждена была сделать огромное усилие, чтобы
щеки ее опять не побледнели и блеск в глазах не померк. И это ей удалось.
Глядя на сияющее, жизнерадостное молодое создание, так легко сбежавшее
к нему с крыльца, Билл никогда бы не поверил, что девушка сейчас
только выдержала мучительную сцену с полубезумной истеричкой. Она же была
поражена его освещенной солнцем белокурой красотой. Щеки с гладкой,
как у девушки, кожей были чуть тронуты легким румянцем; синева глаз была
темнее обычного, а короткие кудрявые волосы больше чем когда-либо напоминали
бледное золото. Никогда он не казался ей таким царственно-юным.
Здороваясь, он ей улыбнулся, между алыми губами медленно сверкнула белизна
зубов, - и она опять почувствовала в этой улыбке обещание покоя и
отдыха. Саксон еще находилась под впечатлением полубезумных выкриков невестки,
и несокрушимое спокойствие Билла подействовало на нее особенно
благотворно; она невольно рассмеялась про себя, вспомнив его уверения,
будто бы у него бешеный нрав.
Ей и прежде приходилось кататься, но всегда в одноконном тяжелом, неуклюжем
экипаже, нанятом на извозчичьем дворе и рассчитанном главным образом
на прочность. А тут она увидела пару красивых лошадок, которые поматывали
головами и от нетерпения едва стояли на месте, и каждый золотистый
блик на их гнедых шелковистых спинах как бы говорил о том, что
они за всю свою молодую и славную жизнь никогда еще не отдавались внаймы.
Их разделяло до смешного тонкое дышло, и вся их сбруя казалась легкой
и хрупкой. А Билл, точно по праву, как будто являясь главной и неотъемлемой
частью всей этой упряжки, сидел в узкой, изящной, до блеска
начищенной коляске на резиновом ходу с высокими желтыми колесами, - такой
сильный и ловкий, такой бесконечно не похожий на молодых людей, которые
возили ее кататься на старых, нескладных клячах. Он держал вожжи в
одной руке и уговаривал молодых нервных лошадок своим негромким спокойным
голосом, в котором были и ласка и твердость; и они подчинялись его
воле и внутренней силе.
Однако времени терять было нечего. Зорким женским взглядом Саксон
окинула улицу, и женское чутье не обмануло ее: она увидела, что со всех
сторон сбежалась не только любопытная детвора - из окон и дверей высовывались
лица взрослых, открывались ставни, откидывались занавески. Свободной
рукой Билл отстегнул фартук и помог ей сесть рядом с ним. Роскошное,
на пружинах, сиденье с высокой спинкой, обитое темной кожей, оказалось
чрезвычайно удобным; но еще приятнее была близость ее спутника, его
сильного тела, полного спокойной уверенности.
- Ну как - нравятся они вам? - спросил он, забирая вожжи в обе руки и
пуская лошадей, которые сразу стремительно взяли с места, - Это ведь хозяйские.
Таких не наймешь. Он мне дает их иногда для проездки. Если их
время от времени не объезжать, так потом и не справишься. Посмотрите на
Короля, вон того, - видите какой аллюр! Шикарный! Да? Но другой все-таки
лучше. Его зовут Принц. Пришлось его взять на мундштук, а то не удержишь.
Ах ты! Озоруешь? Видели, Саксон? Вот это лошади! Это лошади!
Им вслед понеслись восторженные возгласы соседских ребят, и Саксон с
глубоким и радостным вздохом подумала, что ее счастливый день, наконец,
начался.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
- Я ничего не понимаю в лошадях, - сказала Саксон. - Ни разу в жизни
не ездила верхом, а если и приходилось править, то всегда какими-то хромыми
клячами, которые едва ноги переставляют. Но я лошадей не боюсь. Я
их ужасно люблю, - по-моему, это у меня врожденное.
Билл бросил на нее довольный и восхищенный взгляд.
- Это хорошо. Вот это я в женщине люблю - смелость! Мне случалось катать
таких девушек, что, поверьте, тошно становилось. Ах, как они меня
сердили! Нервничают, дрожат, пищат, трясутся!.. Верно, они и ездили-то
не ради катанья, а из-за меня. А мне нравится девушка, которая любит лошадей
и не боится... Вот вы такая, Саксон, даю слово. С вами я могу болтать
без конца. А с другими - тощища. Молчу, словно в рот воды набрал.
Они ничего не знают и не понимают, все время трусят... Ну, мне кажется,
вы понимаете, что я имею в виду...
- Я думаю, - сказала она, - что любовь к лошадям - это врожденное.
Может, мне так кажется оттого, что я постоянно вспоминаю об отце, как он
сидел на своей чалой лошади. Ну в общем, я их люблю. Когда я была ребенком,
я постоянно рисовала их. И мать меня в этом поощряла. У меня сохранилась
целая тетрадка таких рисунков. И знаете. Билли, я очень часто вижу
во сне, что у меня есть лошадь, моя собственная. А сколько раз я видела,
что еду верхом или правлю!
- Я вам дам править немного погодя, когда они успокоятся; теперь вы
их не удержите. Возьмитесь-ка за вожжи впереди меня и держите крепче.
Чувствуете? Конечно, чувствуете! И это еще что! Я боюсь пустить вас править
- уж: очень в вас мало весу.
Ее глаза засияли, когда она ощутила в тугих, напряженных вожаках живую
силу прекрасных животных, и Билл, глядя на нее, тоже сиял, разделяя
ее восхищение.
- Какой толк в женщине, если она не может быть для мужчины товарищем?
- воскликнул он.
- Нам всегда лучше всего с теми, кто любит то же, что и мы, - рассудительно
откликнулась она, втайне радуясь тому, что между ними действительно
так много общего.
- Знаете, Саксон, сколько раз мне приходилось драться добросовестно,
не щадя себя, чтобы победить, перед толпой зрителей - спившихся, прокуренных
насквозь, еле живых мозгляков! От одного их вида меня тошнило! И
эта мразь, которая не вынесла бы и одного удара в подбородок или под ложечку,
подстрекала меня и требовала крови. Заметьте - крови, - а у самих
и рыбьей-то нет в жилах! Даю слово, я предпочел бы выйти в бой перед одним
зрителем, - хотя бы перед вами, - только пусть это будет кто-нибудь,
кто мне приятен. Тогда бы я гордился. Но драться перед этими слабоумными
болванами, перед этими слизняками, и чтобы они аплодировали мне? Мне?..
Неужели вы осудите меня за то, что я покончил с этим грязным делом? Да я
бы охотнее выступал перед старыми заезженными клячами, которым место
только на свалке, чем перед этой мразью, ведь у нее и в жилах-то не
кровь, а мутная вода с Контра-Косты в пору дождей.
- Я... я не думала, что бокс... такая вещь, - сказала Саксон упавшим
голосом и, невольно выпустив вожаки, опять откинулась на спинку сиденья.
- Не бокс, а публика, которая на него смотрит, - вдруг возразил он
ревниво. - Конечно, бокс может повредить здоровью молодого человека,
постепенно отнять у него силы и прочее. Но меня больше всего возмущают
эти болваны в публике. Даже их восторг и их похвала унизительны. Понимаете?
Это меня роняет. Представьте себе, что этакий пьяный дохляк, который
больной кошки боится и не достоин даже пальто подать порядочному человеку,
становится на дыбы, орет и подзуживает меня - меня!.. Ха-ха!
Посмотрите-ка, что он делает! Вот шельма!
Большой бульдог, крадучись перебиравшийся через улицу, прошел слишком
близко от Принца, и Принц вдруг оскалил зубы, опустил голову и натянул
вожжи, стараясь схватить собаку.
- Вот он - настоящий храбрец, наш Принц, - сказал Билл, - и у него
все естественно. Он старается куснуть собаку вовсе не потому, что какой-то
бездельник его на пса натравил, - он поступает так по собственному
побуждению. И это правильно. Это хорошо. Потому что естественно. Но
на ринге, перед публикой - нет, бог с ними, Саксон!..
И Саксон, поглядывавшая на него сбоку и наблюдавшая, как он уверенно
правит лошадьми, проезжая в это воскресное утро по улицам, и как осадил
их, когда им попались по пути два мальчика в детской повозке, - Саксон
вдруг почувствовала в нем скрытые глубины и порывы, мощное и пленительное
сочетание пылкого темперамента и затаенных страстей с далекой и
суровой, как звезды, печалью; первобытной дикости, смелой, как у волка,
и прекрасной, как у породистой лошади, с гневом карающего ангела и с какой-то
неистощимой вневозрастной юностью, полной огня и жизни. Она была
испугана и потрясена, по-женски рвалась к нему через все эти пропасти,
ибо сердце ее и объятия жаждали его, и она невольно шептала, отзываясь
на это чувство всеми струнами своей души: "Милый... милый!"
- И знаете, Саксон, - продолжал он прерванный разговор, - я иногда
так их ненавидел, что мне хотелось перепрыгнуть через канаты, ворваться
в эту толпу, надавать им по шее. Я бы им показал, что такое бокс! Был
такой вечер, когда мы дрались с Биллом Мэрфи. Ах, если бы вы знали его!
Это мой друг. Самый чудесный и веселый парень, когда-либо выходивший на
ринг! Мы вместе учились в школе, вместе росли. Его победы были моими победами.
Его неудачи - моими неудачами. Оба мы увлекались боксом. Нас выпускали
друг против друга, и не раз. Дважды мы кончали вничью; потом раз
победил он, другой раз - я. И вот мы вышли в пятый раз. Вы понимаете - в
пятый раз должны бороться два человека, которые любят друг друга. Он на
три года старше меня. У него есть жена и двое-трое ребят, я их тоже
знаю. И он мой друг. Вы представляете себе?
Я на десять фунтов тяжелее его, но для тяжеловесов это неважно. Я
лучше чувствую время и дистанцию. И лучше веду нападение. Но он сообразительнее
и проворнее меня. Я никогда не отличался проворством. И оба мы
одинаково работаем и левой и правой, и у обоих сильный удар. Я знаю его
удары, а он мои, и мы друг друга уважаем. У нас равные шансы: две схватки
вничью и по одной победе. У меня - говорю по чести - никакого предчувствия,
кто победит, - словом, мы равны!
И вот... начинается бой... Вы не трусиха?
- Нет, нет! - воскликнула она. - Рассказывайте! Я хочу слушать! Вы
такой удивительный!
Он как должное принял эту похвалу, не отводя от Саксон спокойных ясных
глаз.
- И вот мы начали. Шесть раундов, семь, восемь; и ни у того, ни у
другого нет перевеса. Отражая его выпады левой рукой, мне удалось дать
ему короткий апперкот правой, но и он двинул меня в челюсть и по уху, да
так сильно, что в голове зашумело и загудело. Словом, все шло великолепно,
и казалось, дело кончится опять вничью. Матч ведь, как вы знаете, -
двадцать раундов.
А потом случилось несчастье. Мы только что вошли в клинч, и он нацелился
левым кулаком мне в лицо. Попади он в подбородок - я бы рухнул. Я
наклонился вперед, но недостаточно быстро, и удар пришелся по скуле. Даю
слово, Саксон, у меня от этого удара посыпались искры из глаз. Но
все-таки это не могло мне повредить, потому что тут кости крепкие. А себя
он этим погубил, он сильно зашиб себе большой палец, который разбил
еще мальчиком, когда боксировал на песках Уоттс-Тракта. И вот этим
пальцем он ударил меня по скуле, - а она у меня каменная, - вывихнул его
и повредил опять те же мышцы, они уже не были такими крепкими. Но я не
хотел этого. Это коварная уловка, хотя в состязаниях и допускается, а
состоит она в том, что противник ушибает себе руку о вашу голову. Но не
между друзьями. Я бы не сделал этого по отношению к Биллу Мэрфи ни за
какие деньги. Несчастье случилось только из-за моей медлительности, - да
уж я такой родился.
Вы не знаете, Саксон, что такое ушиб! Это можно понять, только когда
ударишься ушибленным местом. Что оставалось делать Биллу Мэрфи? Он уже
не мог нападать, пользуясь обеими руками. И он знал это. И я знал. И судья.
Но больше никто. И он старался делать вид, что его левая в полном
порядке, - но ведь это было не так. Каждое прикосновение причиняло ему
такую боль, точно в его тело вонзали нож. Он не мог нанести левой рукой
ни одного стоящего удара. И все-таки ему было нестерпимо больно. Двигай
не двигай - все равно больно. А тут каждый выпад левой, от которого я и
не думал увертываться, так как знал, что ничего за ним нет, отдавался у
него прямо в сердце и вызвал более мучительные страдания, чем тысячи болячек
или самых увесистых ударов, - и с каждым разом все хуже и хуже.
Теперь представьте себе, что мы деремся с ним для забавы, где-нибудь
во дворе, и он ушиб себе палец. Мы сняли бы перчатки, я мгновенно перевязал
бы этот бедный палец и наложил на него холодный компресс, чтобы не
было воспаления. Но нет! Это состязание для публики, которая заплатила
деньги, чтобы видеть кровь, и она хочет ее увидеть! Разве это люди? Это
волки!
Нечего и говорить, что ему уже было не до драки, да и я на него не
наседал. Со мной черт знает что творилось, и я не знал, как мне быть
дальше. А в публике это заметили и кричат: "Кончай! Жульничество! Обман!
Дай ему хорошенько! Держу за тебя, Билл Роберте!" - и тому подобный
вздор.
"Бейся, - шепчет мне в бешенстве судья, - а то я объявлю, что ты
бьешься нечестно, и дисквалифицирую тебя. Слышишь ты, Билл?" Он сказал
мне это и еще ткнул в плечо, чтобы я понял, кого он имеет в виду.
Разве это хорошо? Разве это честно? А знаете, из-за чего мы боролись?
Из-за ста долларов. Подумайте только! И нужно было довести борьбу до
конца и сделать все, чтобы погубить своего друга, потому что публика на
нас ставила! Мило, не правда ли? Ну, это и был мой последний матч, навсегда!
Хватит с меня!
"Выходи из игры, - шепнул я Мэрфи во время клинча, - ради бога, выходи!"
А он шепнул мне в ответ: "Не могу, Билл, ты знаешь, что не могу".
Тут судья нас растащил, и публика начала орать и свистать.
"Ну-ка, черт тебя возьми, наддай, Билл Роберте, прикончи его", - говорит
мне судья. А я посылаю его к дьяволу, и опять мы с Мэрфи входим в
клинч, и он опять ушибает палец, и я вижу - лицо у него скривилось от
боли. Спорт? Игра? Да разве это спорт? Видишь муку в глазах того, кого
любишь, знаешь, что он любит тебя, и все-таки причиняешь ему боль! Я не
мог этого вынести. Но публика поставила на нас свои деньги! А мы сами не
в счет. Мы продали себя за сто долларов, и теперь хочешь не хочешь, а
доводи дело до конца.
Честное слово, Саксон, мне тогда хотелось нырнуть под канат, избить
этих крикунов, которые требовали крови, и показать им, что такое кровь.
"Ради бога, Билл, - просит он меня во время клинча, - кончай со мной.
Я не могу сдаться сам..."
- И знаете что - я там же, на ринге, во время клинча заплакал. "Не
могу, Билл", - говорю, - и обнял его, как брата. А судья рычит и расталкивает
нас, публика ревет: "Наддай! Бей его! Кончай! Чего ты смотришь?
Дай ему в зубы, свали его!"
"Ты должен, Билл, не поступай по-свински", - просит Мэрфи и так ласково
глядит мне в глаза, а судья опять растаскивает нас.
А волки все воют: "Жулье! Жулье! Обман!" - и не хотят успокоиться.
Ну что же, я выполнил их требование. Мне ничего другого не оставалось.
Я сделал ложный выпад. Он выбросил левую руку, я быстро отклонился
вправо, подставил плечо и нанес ему удар справа в челюсть. Он знал этот
трюк. Сотни раз он пользовался им сам и защищался от него плечом. Но теперь
он не защищался. Он открылся для удара. Что ж, это был конец. Мой
друг повалился на бок, проехал лицом по просмоленному холсту и замер,
подогнув голову, будто у него шея сломана. И я - я сделал это ради ста
долларов и ради людей, которые плевка моего не стоят! Потом я схватил
Мэрфи на руки, унес его и помог привести в чувство. Все эти мозгляки были
довольны: они же заплатили свои денежки и видели кровь, видели нокаут!
А человек, которого они мизинца не стоят и которого я любил, лежал
на матах без чувств, с разбитым лицом...
Билл замолчал, глядя прямо перед собой, на лошадей. Лицо его было сурово
и гневно. Затем он вздохнул, посмотрел на Саксон и улыбнулся.
- С тех пор я больше не выступаю. Мэрфи смеется надо мной. Он продолжает
участвовать в матчах, но так, между прочим. У него хорошая специальность.
А время от времени, когда нужны деньги - крышу покрасить, либо
на врача, либо старшему мальчику на велосипед, - Мэрфи выступает в клубах
за сотню или полсотни долларов. Я хочу, чтобы вы познакомились, когда
это будет удобно. Он, как я вам уже говорил, золото-парень. Но от
всей этой истории мне было в тот вечер очень тяжело.
Снова лицо Билла стало жестким и гневным, и Саксон бессознательно
сделала то, что женщины, стоящие выше ее на социальной лестнице, делают
с притворной непосредственностью: она положила руку на его руку и крепко
ее сжала. Наградой была улыбка его глаз и губ, когда он повернулся к
ней.
- Чудно! - воскликнул он. - Никогда я ни с кем так много не болтал. Я
всегда больше молчу и берегу свои мысли про себя. Но к вам у меня другое
отношение - мне почему-то хочется, чтобы вы меня знали и понимали; вот я
и делюсь с вами своими мыслями. Танцевать-то может всякий.
Они ехали городскими улицами, миновали ратушу, Четырнадцатую улицу с
ее небоскребами и через Бродвей направились к Маунтэн-Вью. Повернув от
кладбища направо, они выехали через Пьемонтские холмы к Блэрпарку и углубились
в прохладную лесную глушь Джэкхейского ущелья. Саксон не скрывала
своего удовольствия и восхищения: лошади мчали их с такой быстротой.
- Какие красавцы! - сказала она. - Мне никогда и не снилось, что я
буду кататься на таких лошадях. Боюсь вот-вот проснуться, и все окажется
только сном. Я уже говорила вам, как я люблю лошадей. Кажется, отдала бы
все на свете, чтобы иметь когда-нибудь собственную лошадь.
- А ведь странно, правда, - отвечал Билл, - что и я люблю лошадей
именно вот так? Хозяин уверяет, что у меня на лошадей особый нюх. Сам он
болван, ни черта в них не смыслит. Между тем у него, кроме вот этой пары
выездных, двести огромных тяжеловозов, а у меня ни одной лошади.
- Но ведь лошадь создал господь бог, - сказала Саксон.
- Да уж, конечно, не мой хозяин. Так почему же у него их столько?
Двести голов, говорю вам! Уверяет, будто он завзятый лошадник. А я даю
слово, Саксон, что все это вранье; вот мне дорога последняя облезлая лошаденка
в его конюшне. И все-таки лошади принадлежат ему! Разве это не
возмутительно?
Саксон сочувственно засмеялась:
- Еще бы! Я вот, например, ужасно люблю нарядные блузки и целые дни
занимаюсь разглаживанием самых очаровательных, какие только можно себе
представить, - но блузки-то чужие! И смешно - и несправедливо!
Билл стиснул зубы в новом приступе гнева.
- А какими путями иные женщины добывают эти блузки? Меня зло берет,
что вы должны стоять и гладить их. Вы понимаете, что я имею в виду, Саксон.
Нечего играть в прятки. Вы знаете. И я знаю. И все знают. А свет
устроен так по-дурацки, что мужчины иногда не решаются говорить об этом
с женщинами. - Тон у него был смущенный, но в то же время чувствовалось,
что он уверен в своей правоте. - С другими девушками я таких вопросов
даже не касаюсь: сейчас вообразят, что это неспроста и я чего-то от них
хочу добиться. Даже противно, до чего они везде ищут нехорошее. Но вы не
такая. С вами я могу говорить обо всем. Я знаю. Вы - как Билл Мэрфи, -
словом, как мужчина!
Она вздохнула от избытка счастья и невольно бросила на него сияющий
любовью взгляд.
- И я чувствую то же самое, - сказала она. - Я никогда не решилась бы
говорить о таких вещах с знакомыми молодыми людьми, они сейчас же этим
воспользовались бы. Когда я с ними, мне кажется, что мы друг другу лжем,
обманываем, ну... морочим друг друга, как на маскараде. - Она нерешительно
помолчала, потом заговорила опять, тихо и доверчиво: - Я ведь не
закрывала глаза на жизнь. Я многое видела и слышала; и меня мучили искушения,
когда прачечная, бывало, надоест до того, что, кажется, готова на
все пойти. И у меня могли бы быть нарядные блузки и все прочее... может
быть, даже верховая лошадь. Был тут один кассир из банка... и заметьте,
женатый. Так он прямо предложил мне... Ведь не церемониться же со мной!
Он же не считал меня порядочной девушкой, с какими-то чувствами, естественными
для девушки, а так - ничтожеством. Разговор между нами был чисто
деловой. Тут я узнала, каковы мужчины. Он объяснил мне точно, что он для
меня сделает. Он...
Голос ее печально замер, и она слышала, как в наступившей тишине Билл
заскрипел зубами.
- Можете не рассказывать! - воскликнул он. - Я знаю. Жизнь грязна,
несправедлива, отвратительна! Неужели люди могут так жить? В этом же нет
никакого смысла. Женщин - славных, хороших женщин - продают и покупают,
как лошадей. И я не понимаю женщин. Но не понимаю и мужчин. Если мужчина
покупает женщину, она его, конечно, надует. Это же смешно. Возьмите хотя
бы моего хозяина с его лошадьми. У него ведь есть и женщины. Он может,
пожалуй, купить и вас, потому что даст хорошую цену. Ах, Саксон, вам,
конечно, очень пристали нарядные блузки и всякая мишура, но, даю слово,
я не могу допустить и мысли, чтобы вы платили за них такой ценой. Это
было бы просто преступлением...
Он вдруг смолк и натянул вожжи. За крутым поворотом дороги показался
мчавшийся автомобиль. Шофер резко затормозил машину, и сидевшие в ней
пассажиры с любопытством уставились на молодого человека и девушку, легкий
экипаж которых мешал им проехать. Билл поднял руку.
- Объезжайте нас с наружной стороны, приятель, - сказал он шоферу.
- И не подумаю, милейший, - отвечал тот, смерив опытным взглядом осыпающийся
край дороги и крутизну склона.
- Тогда будем стоять, - весело заявил Билл. - Я правила езды знаю.
Эти кони никогда не видели машины, и если вы воображаете, что я позволю
им понести и опрокинуть коляску на крутизне, жестоко ошибаетесь.
Сидевшие в автомобиле шумно и возмущенно запротестовали.
- Не будь нахалом, хоть ты и деревенщина, - сказал шофер, - ничего с
твоими лошадьми не случится. Освободи место, и мы проедем. А если ты
не...
- Это сделаешь ты, приятель, - ответил Билл. - Разве так разговаривают
с товарищем? Со мной спорить бесполезно. Поезжайте-ка обратно вверх
по дороге, и все. Доедете до широкого места, и мы прокатим мимо вас. Как
же быть, раз влипли? Давай задний ход.
Посоветовавшись с пассажирами, которые начинали нервничать, шофер,
наконец, послушался, дал задний ход, и вскоре машина исчезла за поворотом.
- Вот прохвосты! - засмеялся Билл, обращаясь к Саксон. - Если у них
есть автомобиль да несколько галлонов бензина, так они уже воображают
себя хозяевами всех дорог, которые проложили мои и ваши предки.
- Что ж, до вечера, что ли, будем канителиться? - раздался голос шофера
из-за поворота. - Трогайте. Вы можете проехать.
- Заткнись! - презрительно отвечал Билл. - Проеду, когда надо будет.
А если вы мне не оставили достаточно места, так я перееду и тебя и твоих
дохлых франтов.
Он слегка шевельнул вожжами, и мотавшие головой, неутомимые кони без
всякого понукания, легко взяли крутой склон и объехали машину, стоявшую
с включенным мотором.
- Так на чем мы остановились? - снова начал Билл, когда перед ними
опять потянулась пустынная дорога. - Да взять хотя бы моего хозяина. Почему
у него могут быть двести лошадей, сколько хочешь женщин и все прочие
блага, а у нас с вами ничего?
- У вас красота и здоровье. Билли, - сказала Саксон мягко.
- И у вас тоже. Но мы этот товар продаем, точно материю за прилавком
- по стольку-то за метр. Вы и сами знаете, что сделает из вас прачечная
через несколько лет. А посмотрите на меня! Я каждый день продаю понемногу
свою силу. Поглядите на мой мизинец. - Он переложил вожжи в одну руку
и показал ей другую. - Я не могу его разогнуть, как другие пальцы, и я
владею им все хуже и хуже. И вывихнул я его не во время бокса - это от
моей работы. Я продал свою силу за прилавком. Видали вы когда-нибудь руки
старого возчика, правившего четверкой? Они точно когти - такие же
скрюченные и искривленные.
- В старину, когда наши предки шли через прерии, все было по-другому,
- заметила Саксон. - Правда, они, наверно, тоже калечили себе руки работой,
но зато ни в чем не чувствовали недостатка - и лошади у них были и
все.
- Конечно. Ведь они работали на себя. И руки калечили ради себя. А я
...Закладка в соц.сетях
