Жанр: Драма
Лунная долина
...го деды. Но, к несчастью,
объяснил он, Сара против, поэтому его мечта останется мечтой.
- Такова уж игра, которую мы зовем жизнью, - вздохнул Билл. - У нее
свои правила, кто-нибудь непременно должен потерпеть поражение.
Немного спустя, когда Берт снова увлекся и начал произносить обличительные
речи, Билл поймал себя на ряде невольных сравнений. Этот дом был
не похож на его дом. Здесь не чувствовалось той приятной атмосферы, к
какой он привык у себя. Все, казалось, идет как-то негладко. Он вспомнил,
что, когда они пришли, посуда от завтрака была еще не вымыта. Как
мужчина, он, конечно, многих хозяйственных недочетов не заметил, но все
утро размышлял и сравнивал и по тысячам примет убеждался, что Мери не
такая хорошая хозяйка, как его Саксон. Он с гордостью поглядел на жену,
и ему захотелось встать со стула, подойти и обнять ее. Да, вот это настоящая
жена! Он вспомнил ее нарядное белье. Но в ту минуту, когда он
мысленно любовался ею, голос Берта грубо нарушил его раздумье.
- Ты, Билл, видно, думаешь, что я просто обозлился. И это верно. Я
злюсь. Ты не пережил того, что я. Ты всегда только и делал, что правил
своими лошадьми да зарабатывал легкие денежки боксом. Ты не знаешь, что
такое безработица, ты не участвовал в больших забастовках. У тебя не было
старухи матери, тебе не приходилось получать плевки и ради нее смиряться
и молчать. Только после ее смерти я поднял голову и почувствовал
себя свободным.
Возьми хотя бы то, как со мной поступили в Найлской электрической
компании, как там обращаются с нашим братом. Пришел я, управляющий оглядел
меня с головы до ног, закидал нелепыми вопросами и дал, наконец,
бланк для подачи заявления. Я заполнил его и истратил доллар на доктора,
чтобы получить свидетельство о том, что я здоров. Затем пошел к фотографу
и снял свою рожу для их портретной галереи. Отдал еще доллар. Потом
управляющий берет у меня заявление, медицинское свидетельство, фотокарточку
и опять задает вопросы. Прежде всего - принадлежал ли я когда-нибудь
к какому-нибудь рабочему союзу? Это я-то! Конечно, я не мог ему ответить
правду - работа была нужна до зарезу, в лавочке больше в долг не
давали, а тут мать...
"Ну, - подумал я, - наконец-то мне подвезло. Теперь я вагоновожатый.
Стой себе на передней площадке да перемигивайся с хорошенькими девочками".
Однако ничего подобного! Плати еще два доллара - два доллара за
дрянной оловянный значок! Потом за форменную куртку, - здесь за нее надо
было отдать девятнадцать с половиной долларов, а в другом месте я бы купил
точно такую же за пятнадцать. Правда; они соглашались подождать до
первой получки. Кроме того, оказывается, надо иметь в кармане пять
собственных долларов мелочью. Я занял их у знакомого полисмена Тома Донована.
А потом? Потом они заставили меня работать две недели бесплатно,
пока я будто бы обучался.
- Девушки-то хоть интересные попадались? - смеясь, спросила Саксон.
Берт мрачно покачал головой.
- Я проработал там всего месяц. Мы сорганизовались в союз, и всех нас
вышвырнули вон.
- Если вы в мастерских объявите забастовку, с вами поступят так же, -
вмешалась Мери.
- Вот это я тебе все время и твержу, - ответил Берт. - У нас нет ни
одного шанса на успех.
- Зачем же тогда затевать? - удивилась Саксон.
Он несколько мгновений смотрел на нее потухшим взором, потом ответил:
- А зачем мои дяди были убиты при Геттисберге?
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Саксон с тяжелым сердцем теперь вела хозяйство. Она уже не занималась
шитьем изящных вещиц: материал стоил денег, а она не решалась их тратить.
Стрела, пущенная Бертом, попала в цель, она засела в ней, колола и
не давала покоя. Ведь они с Билли несут ответственность за жизнь их будущего
ребенка! Разве они уверены, что смогут его прокормить, одеть и
подготовить к жизненной борьбе? Где ручательство? Ей смутно вспоминались
тяжелые времена, пережитые в детстве, и жалобы матерей и отцов приобретали
для нее новый смысл. Теперь ей становилось понятным даже постоянное
нытье Сары.
По соседству, у забастовавших рабочих железнодорожных мастерских, началась
нужда. Владельцы лавчонок, куда Саксон бегала по утрам за провизией,
уже впадали в уныние. Все ходили мрачные. Особенно угрюмы были лица
женщин-матерей. Когда они по вечерам болтали на своих крылечках или у
калиток, их голоса звучали подавленно и смех раздавался все реже.
Мэгги Донэхью, бравшая обычно у молочника три пинты молока, теперь
ограничивалась одной. Люди уже не ходили целыми семьями в кинематограф,
и стало труднее доставать мясные обрезки. Нора Дилэйни, жившая за три
дома от Саксон, перестала покупать по пятницам свежую рыбу; теперь она
подавала на стол соленую треску, да и то не первого сорта. Румяные ребятишки,
выбегавшие прежде на улицу между обедом и ужином с огромными ломтями
хлеба, густо намазанными маслом и посыпанными сахаром, теперь выходили
с маленькими ломтиками, на которых было очень мало масла, а сахара
не было совсем. Даже самый обычай этот постепенно отмирал, и многие дети
уже ничего не получали в неурочное время.
Везде сказывалось стремление сократить расходы, сжаться, урезать себя
во всем до последней возможности. И всеобщее раздражение росло. Женщины
стали гораздо чаще ссориться между собой и обращаться с детьми гораздо
грубее, чем раньше. Саксон знала, что Мери и Берт бранятся целыми днями.
- Надо, чтобы она хоть когда-нибудь поняла, что у меня есть свои заботы
и огорчения, - жаловался он Саксон.
Она пристально взглянула на него и почувствовала вдруг какой-то смутный,
неопределенный страх за него. В его черных глазах, казалось, тлел
огонь безумия. Смуглое лицо исхудало, и резче выступили скулы; губы
слегка кривились, словно на них застыла горькая усмешка. В том, как он
лихо сдвигал шляпу на затылок, и во всей его манере держаться чувствовался
еще более бесшабашный вызов, чем обычно.
Иногда, сидя в долгие послеобеденные часы без дела у окна, Саксон рисовала
в своем воображении великий переход ее предков через степи, горы
и пустыни к обетованной земле у Западного моря. И она представляла себе
то идиллическое время, когда они жили простой жизнью, близкой к природе,
и никто понятия не имел ни о каких рабочих союзах и объединениях предпринимателей.
Она вспоминала рассказы стариков о том, как они сами добывали
себе все нужное для жизни: охота и домашний скот давали мясо, каждый
выращивал овощи на своем огороде, каждый был сам себе кузнецом и
плотником, сам шил себе обувь и одежду и даже ткал ткань для этой одежды.
И глядя на брата, она понимала, о чем он тоскует и почему мечтает
взять участок казенной земли и поселиться в деревне.
А хорошо, вероятно, быть фермером, думала она. И зачем людям понадобилось
непременно жить в городах? Почему времена изменились? И если
раньше всем хватало, то почему не хватает теперь? Зачем людям спорить и
ссориться, бороться и бастовать - и все только для того, чтобы получить
работу? Почему работы не хватает на всех? Еще сегодня утром у нее на
глазах стачечники поколотили двух штрейкбрехеров, которые шли в мастерские,
- рабочих этих она знала, кого в лицо, кого по фамилии, они жили
неподалеку. Начали дети - они принялись кидать в штрейкбрехеров камнями
и выкрикивали такие слова, каких детям и знать-то не следует. На шум
драки прибежали полисмены с револьверами, и забастовщики попрятались в
домах и узких проходах между домами. Одного штрейкбрехера унесли в амбулаторию
- он был без сознания; другой под охраной железнодорожной полиции
все же добрался до мастерских. Мэгги Донэхью, стоявшая на своем крылечке
с ребенком на руках, проводила штрейкбрехера таким потоком брани,
что Саксон сгорела от стыда. Когда побоище было в разгаре, Саксон увидела
на крыльце соседнего дома Мерседес, - старуха смотрела на эту сцену с
загадочной усмешкой; она жадно следила за всем происходившим на улице, и
ее ноздри вздрагивали и раздувались. Однако Саксон была поражена ее полным
спокойствием, - в старухе говорило только любопытство.
И к ней-то, столь мудрой в любви, Саксон пришла за разрешением мучивших
ее вопросов о жизни. Но оказалось, что и на экономику и на рабочий
вопрос Мерседес смотрит как-то дико и странно.
- О-ля-ля, дорогая, все это очень просто. Люди в большинстве прирожденные
дураки, - это и есть рабы. Ум дан только очень немногим, - это и
есть господа. Мне кажется, сам бог создал людей такими.
- А как же бог допустил эту ужасную драку сегодня утром?
- Боюсь, что он такими вещами не интересуется, - улыбнулась Мерседес.
- Едва ли он даже знал о ней.
- Я перепугалась до смерти, - сказала Саксон, - мне чуть дурно не
сделалось. А вы... я ведь смотрела на вас, - вы глядели на эту драку так
равнодушно, точно на какое-то представление.
- Это и было представление!
- О! Как вы можете...
- Ну, знаете, у меня на глазах людей убивали. Ничего особенного. Все
люди умирают. Дураки умирают, как скот, не зная почему. Даже смешно. Колотят
друг друга дубинками и кулаками, проламывают друг другу головы,
грызутся, точно собаки из-за кости. Ведь работа, из-за которой они бьются,
- это та же кость. Если бы они еще убивали друг друга из-за женщин,
из-за идей, золота, сказочных брильянтов! Но нет - они только голодны и
дерутся ради каких-то крох, лишь бы набить желудок!
- О, если бы только я могла понять, - прошептала Саксон, стиснув руки.
Ее томила тоска неведения и жажда знания.
- Тут нечего и понимать. Все ясно, как день. Всегда существовали дураки
и умники, рабы и господа, мужики и принцы. И всегда будут существовать.
- Но почему же?
- Почему мужик - мужик, моя дорогая? Потому, что он мужик! Почему
блоха - блоха?
Саксон огорченно качала головой.
- Но я же вам ответила, милочка. Ни один философ в мире не даст вам
более ясного ответа. Почему вы выбрали себе в мужья именно этого мужчину,
а не другого? Потому что именно он вам понравился. А почему? Понравился,
и все! Почему огонь жжет, а мороз морозит? Почему есть дураки и
умные? Хозяева и рабы? Предприниматели и рабочие? Почему черное - черно?
Ответьте на это - и вы ответите на все.
- Но разве правильно, что люди голодают и не имеют работы, когда они
только и хотят работать, лишь бы их труд оплачивался по справедливости,
- возразила Саксон.
- Это так же правильно, как то, что камень не горит, что морской песок
не сахар, что терновник колется, а вода мокрая, что дым поднимается
кверху, а вещи падают вниз.
Но такое объяснение действительности не убедило Саксон. Откровенно
говоря, она просто не постигала смысла того, что говорила Мерседес. Это
казалось ей нелепым.
- Тогда, значит, у нас нет ни свободы, ни независимости! - пылко
воскликнула она. - Люди неравны, и мой ребенок не имеет права жить так,
как живет дитя богатой матери!
- Конечно, нет, - отозвалась Мерседес.
- Но ведь весь мой народ именно за это и боролся, - возразила Саксон,
вспоминая уроки истории и саблю отца.
- Демократия - мечта глупцов. Ах, милочка, поверьте, демократия - такая
же ложь, такой же дурман, как религия, и служит лишь для того, чтобы
рабочие - этот вьюченный скот - не бунтовали. Когда они стонали под бременем
нужды и непосильного труда, их уговаривали терпеть и нужду и труд
и кормили баснями о царстве небесном, где бедные будут счастливы и сыты,
а богатые и умные - гореть в вечном огне. Ох, как умные смеялись! А когда
эта ложь выдохлась и у людей возникла мечта о демократии, умные постарались,
чтобы она так и осталась мечтой, только мечтой. Миром владеют
сильные и умные.
- Но ведь вы же сами принадлежите к рабочему люду, - заметила Саксон.
Старуха почти гневно выпрямилась.
- Я? К рабочему люду? Да, но только потому, что я неудачно поместила
деньги, что я стара и уже не могу покорять смелых молодых людей, потому
что я пережила всех друзей моей молодости и у меня никого не осталось,
потому что я живу здесь, в этом рабочем квартале, с Барри Хиггинсом и
готовлюсь к смерти. Но я родилась, дорогая моя, среди господ и всю жизнь
топтала ногами дураков. Я пила редчайшие вина, я веселилась на празднествах,
которые стоили столько, что на эти деньги можно было бы прокормить
наших соседей в течение всей их жизни. Мы с Диком Голденом - правда,
эти деньги принадлежали ему, но они были все равно что мои, - мы
спустили за неделю в Монте-Карло четыреста тысяч франков. Он был еврей и
мот отчаянный. В Индии я носила такие драгоценные камни, что, продав их,
можно было бы спасти жизнь десяти тысячам семейств, умиравшим у меня на
глазах.
- Вы видели, как они умирают, и... ничего для них не сделали? - спросила
Саксон задыхаясь.
- Я сберегла свои драгоценности... да, а в том же году их у меня украл
русский офицер... такая скотина!
- И вы дали этим людям умереть?.. - снова повторила Саксон.
- Это жалкое людское отребье, они гниют и размножаются, как черви.
Просто ничтожество, ничтожество, ничтожество, моя дорогая, как и ваши
здешние рабочие, самая непростительная глупость которых состоит в том,
что они беспрерывно плодят такое же глупое потомство и поставляют рабов
для господ.
И вот Саксон, жаждавшая получить от других хоть какое-нибудь объяснение
окружавшей ее действительности и слышавшая так мало вразумительного
от этой страшной старухи, так и не получила ничего. Теперь она поняла,
что и многое другое, о чем рассказывала Мерседес, лишь игра ее воспаленного
воображения.
По мере того как проходили недели, забастовка в железнодорожных мастерских
принимала все более острый и угрожающий характер. Билл только
качал головой и сознавался, что он просто голову теряет, когда думает о
том, что ждет рабочих.
- Никак я не разберусь во всем этом, - жаловался он Саксон. - Все
как-то перепуталось. Точно драка в полной темноте. Взять хотя бы нас,
возчиков. Ведь - и у нас уже поговаривают о том, чтобы объявить забастовку
из сочувствия заводским рабочим. Они не работают больше недели,
многие из них уже уволены, и если мы не прекратим работать для их завода,
они проиграют дело наверняка.
- Однако вы и не подумали бастовать, когда вам самим урезали заработную
плату, - заметила Саксон, нахмурившись.
- О, тогда мы были не готовы. А теперь нас поддержат и возчики из
Фриско и союз портовых рабочих. Но это пока только разговоры. Конечно,
если уж мы решимся, то непременно попытаемся вернуть и те десять процентов,
которые у нас отняли.
- А все эти негодяи политиканы, - сказал он ей как-то в другой раз, -
нет ни одного порядочного. Хоть бы мы, рабочие, когда-нибудь поумнели и
сговорились выбирать только честных людей!
- Но если даже вы трое - ты, Берт и Том - не можете сговориться, то
как же вы надеетесь, что сговорятся все остальные? - спросила Саксон.
- Сам не знаю, - сознался Билл. - Начнешь думать - и голова идет кругом.
А вместе с тем ведь ясно, как дважды два: найти честных людей - и
все пойдет как следует. Честные люди создадут честные законы, и тогда
каждый честный человек получит то, что ему причитается. Но Берт хочет
все разрушить, а Том покуривает себе трубочку и мечтает, мечтает, как
люди помаленьку да полегоньку придут в конце концов к таким же взглядам,
как у него, и будут голосовать за его программу. Но с этим "помаленьку
да полегоньку" ничего не добьешься. Нам надо, чтобы хорошо было уже сейчас.
Том говорит, что мы пока ничего не добьемся, а Берт - что не
добьемся никогда. Ну, как тут быть, если у каждого свой взгляд? Посмотри,
даже социалисты вечно спорят, откалываются, выставляют друг друга из
партии. Прямо сумасшедший дом, я сам теряю разум, когда об этом думаю.
Одно мне ясно: нужно, чтобы уже сейчас жить стало легче.
Вдруг он остановился и взглянул на Саксон.
- Что с тобой? - спросил он прерывающимся от волнения голосом. -
Ты... больна или... или... это...
Она прижала руку к сердцу; внезапный испуг в ее глазах постепенно перешел
в выражение скрытой радости, а на губах заиграла легкая загадочная
улыбка. Казалось, она не видит стоящего перед ней мужа и прислушивается
к чему-то идущему издалека, что ему слышать не дано! Но вот ее лицо просияло
радостью и удивлением, она взглянула на него и протянула ему руку.
- Это жизнь! - прошептала она. - Это - он!.. Я так счастлива, так рада!
Когда Билл на следующий день вернулся домой с работы, Саксон заставила
его серьезнее, чем когда-либо, задуматься над его родительскими обязанностями.
- Я все решила. Билли, - начала она. - Я такая здоровая и крепкая,
что особых расходов не потребуется. Можно позвать Марту Скелтон. Она хорошая
акушерка.
Но Билл покачал головой.
- Нет, Саксон, это невозможно. Мы позовем доктора Гентли. Он принимал
у жены Билла Мэрфи, и Билл за него ручается. Правда, он старый ворчун,
но в своем деле собаку съел.
- А она принимала у Мэгги Донэхью, - возразила Саксон, - и посмотри,
какие здоровые и мать и ребенок.
- Нет, уж одна она во всяком случае у тебя принимать не будет.
- Но ведь доктору придется заплатить двадцать долларов, - продолжала
Саксон, - и он заставит меня, кроме того, взять сиделку, ведь у меня нет
родственницы, чтобы побыть у нас. А Марта сделает все, и выйдет гораздо
дешевле.
Билл нежно обнял ее, однако настоял на своем:
- Послушай меня, моя милая женушка. Мы, Робертсы, за дешевизной не
гонимся. Запомни это раз навсегда. Ты должна родить ребенка. Это твое
дело - и хватит с тебя. Мое дело достать денег и заботиться о тебе. В
таких случаях излишняя осторожность не помешает. Я и за мильон долларов
не соглашусь на малейший риск для тебя. Все дело в тебе. А деньги что?
Деньги - мусор. Как по-твоему, разве я уже не люблю малыша? Конечно,
люблю. Он у меня целыми днями не выходит из головы. Если меня прогонят,
то по его милости. Я совсем дурею от мысли о нем. И все-таки, даю слово,
Саксон, я бы лучше согласился видеть его мертвым, чем допустить, чтобы
ты повредила себе хотя бы мизинчик. Теперь ты понимаешь, как ты мне дорога?
Прежде я думал, что, когда люди женятся, - это они просто хотят зажить
своим домом. Проходит какое-то время, и им в пору только думать о
том, чтобы кое-как друг с другом поладить; да так оно и бывает у других.
Но не у нас с тобой. Я с каждым днем люблю тебя сильнее. И вот сейчас,
например, я люблю тебя сильнее, чем когда говорил с тобой пять минут назад.
И сиделку тебе брать незачем. Доктор Гентли будет приходить каждый
день, а Мери присмотрит и за хозяйством и за тобой - словом, сделает
все, что сделаешь для нее ты, если она окажется в твоем положении.
По мере того как проходили недели и грудь у Саксон наливалась, молодую
женщину все больше охватывала гордость материнства. Она была созданием
настолько нормальным и здоровым, что материнство давало ей лишь горячую
радость и внутреннее удовлетворение. Правда, и на нее минутами находила
тревога, но так редко и мимолетно, что только обостряла ее
счастье.
Одно продолжало ее смущать: все осложнявшееся положение рабочих, в
котором, кажется, никто не мог разобраться, и меньше всего она сама...
- Вот все уверяют, что благодаря машинам товаров производится гораздо
больше, чем в прежние времена, - говорила она брату. - Тогда почему же
теперь, когда машин так много, мы нисколько не богаче прежнего?
- Ты ставишь вопрос совершенно правильно, - отвечал он. - Этак ты
скоро к социализму придешь!
Но Саксон смотрела на вещи практически:
- Том, ты давно социалист?
- Лет восемь.
- А много это тебе дало?
- Даст... со временем.
- Ты, пожалуй, раньше умрешь.
Том вздохнул:
- Боюсь, что ты права. Все развивается так медленно.
Он снова вздохнул. Она с грустью отметила терпеливое и усталое выражение
его лица, сутулые плечи, натруженные руки, - все это как бы подтверждало
бессилие его социальных воззрений.
Началось с пустяков, как часто начинается непредвиденное и роковое.
Дети всех возрастов играли на Пайн-стрит, а Саксон сидела у открытого
окна и, глядя на них, грезила о своем ребенке, который должен был скоро
родиться на свет. Мягко светило солнце; и у свежего ветерка, дувшего с
моря, был легкий привкус соли. Вдруг кто-то из детей указал в сторону
Седьмой улицы. Все бросили игру и стали смотреть, показывая пальцами в
том же направлении. Затем они разбились на кучки: более взрослые мальчики,
от десяти до двенадцати лет, образовали особую группу, а девочки
постарше испуганно привлекали к себе самых маленьких или брали их на руки.
Саксон не могла видеть того, что так встревожило ребят, но, заметив,
с какой поспешностью старшие мальчики бросились к канаве и, набрав камней
попрятались в проходах между домами, догадалась о причине их волнения.
Мальчики поменьше подражали им. Девочки потащили малышей в дома,
они скрипели калитками и шумно взбегали на крылечки убогих хибарок. Двери
захлопали, улица опустела, хотя там и сям из-за приоткрытых ставней
выглянули встревоженные женские лица. Саксон услышала шипение и пыхтение
поезда городской железной дороги, отходившего с Центральной улицы. Затем
со стороны Седьмой раздался хриплый рев множества мужских голосов. Ей
все еще ничего не было видно, но, услыхав эти крики, она невольно вспомнила
слова Мерседес: "Они грызутся, точно собаки из-за кости. Ведь работа,
из-за которой они дерутся, - это та же кость".
Рев приближался, и Саксон, высунувшись в окно, увидела с десяток
штрейкбрехеров в сопровождении и под охраной десятка полицейских и сыщиков.
Они шли сомкнутым строем вдоль улицы, как раз по той стороне, где
стоял ее дом, а за ними, крича и ежеминутно нагибаясь за камнями, бежала
беспорядочная толпа, состоявшая примерно из сотни бастующих рабочих.
Саксон почувствовала дрожь, но, зная, что волнение ей вредно, постаралась
овладеть собой. В этом ей отчасти помогла Мерседес Хиггинс: вытащив
стул, старуха поставила его на высокое крыльцо и преспокойно уселась.
В руках у полисменов были дубинки. Сыщики казались невооруженными.
Забастовщики, все время следуя сзади, видимо, пока довольствовались
бранью и угрозами. Ускорили события дети. Из прохода между домом Олсена
и домом Айшэма вдруг полетели камни. Большинство не долетело, но одному
из штрейкбрехеров угодило в голову, - его отделяло от Саксон не больше
двадцати шагов. Спотыкаясь, он подошел к ее воротам и выхватил из кармана
револьвер. Одной рукой он отер с лица кровь, заливавшую ему глаза,
другой спустил курок и выстрелил в дом Айшэма. Сыщик схватил его за руку,
чтобы удержать от второго выстрела, и потащил за собой. Тут в толпе
забастовщиков послышались еще более угрожающие крики, и из прохода между
домом Саксон и домом Мэгги Донэхью полетел град камней. Штрейкбрехеры и
их защитники остановились и вытащили револьверы. И Саксон поняла, глядя
на жесткие, решительные лица этих людей, для которых драка была профессией,
что от них можно ждать только кровопролития и смерти. Какой-то пожилой
человек, по-видимому их предводитель, снял мягкую фетровую шляпу и
отер потную лысую голову. Он был большого роста, рыхлый и тучный и с виду
довольно беспомощный. Он курил сигару, и его седые бакенбарды местами
пожелтели от табачной жвачки. Саксон заметила, что его покатые плечи сутулятся,
а воротник осыпан перхотью.
Один из сыщиков указал на что-то рукой, и его спутники засмеялись.
Причиной тому был четырехлетний маленький Олсен: он каким-то образом ускользнул
от матери и теперь ковылял на кривых ножонках к своим классовым
врагам; в правой руке он тащил самый большой камень, какой был в силах
поднять, и тоже лепетал угрозы. Розовое личико было искажено гневом, и
малыш не переставая кричал штрейкбрехерам: "Пошли к черту! Пошли к черту!
К черту!" Смех, которым они отвечали на его крик, еще больше обозлил
мальчугана. Он подбежал к ним, переваливаясь, и изо всех своих силенок
бросил камень, упавший тут же, в пяти шагах от него.
Все это Саксон видела; видела и миссис Олсен, которая кинулась на
улицу за ребенком. Треск револьверных выстрелов, донесшийся из толпы забастовщиков,
заставил Саксон обратить внимание на людей под ее окном.
Один из них свирепо бранился, разглядывая бицепс своей бессильно повисшей
левой руки. Она видела, как кровь стекает по его пальцам на землю.
Саксон понимала, что ей не следует тут оставаться и смотреть на улицу,
но в ней пробудилась отвага - наследие воинственных предков - и заглушила
остатки естественного женского страха. В пылу сражения, неожиданно
разыгравшегося на ее тихой улице, она забыла о своем ребенке, а при виде
того, что случилось с курившим сигару толстяком, забыла и о забастовщиках
и обо всем. Каким-то странным, непонятным образом его голова оказалась
втиснутой между кольями забора; тело свисало на улицу, колени почти
касались земли. Шляпа свалилась, и лысое темя лоснилось на солнце. Сигара
тоже исчезла. Она видела, что он смотрит на нее, одна из его рук,
застрявшая между кольями, казалось, делала ей знаки, - он даже как будто
игриво подмигивал ей, хотя она понимала, что это была судорога отчаянной
боли.
Саксон смотрела на него секунду, может быть две, и вдруг услышала голос
Берта. Он бежал по мостовой, как раз мимо ее дома; за ним неслось
несколько забастовщиков, которым он кричал: "Сюда, могикане, сюда! Мы им
покажем!"
В левой руке он держал кирку, в правой револьвер, уже без пуль, и на
бегу щелкал пустой обоймой. Вдруг Берт остановился и, выронив кирку, повернулся
лицом к Саксон. Он стал медленно оседать, потом на мгновение
выпрямился, швырнул револьвер в лицо подскочившему штрейкбрехеру. И тут
же пошатнулся. Колени его опять начали подгибаться. Медленно, с неимоверным
усилием, ухватился он правой рукой за столб калитки и все так же
медленно стал опускаться, точно хотел сесть на землю; между тем толпа
забастовщико
...Закладка в соц.сетях
