Жанр: Драма
Вор
...ого
совершенства. Вы ее не бросайте, а лучше Клавде на праздник подарить.
Характерно, тоже
давнюю симпатию питаю к вашей девчурочке...
- Просто не узнаю я вас, Петр Горбидоныч! - улыбалась Зина Васильевна,
украдкой
сдирая с зубов припаявшуюся конфету. - Верно, покидаете нас, вот и решили память
по себе
хорошую оставить напоследок?
- Именно, к отплытию собрался. "Сажусь в ладью и отправляюсь к обетованным
берегам..." Хорошие песни раньше сочиняли, несмотря на производившийся гнет!..
но я и вас
хочу позвать с собою. Я пловец по жизни сурьезный, я бы так выразился -
непреклонный
пловец. Но вы не смотрите, что я иногда для посторонних суровый бываю, - для
своих я
простой, временами почти задушевный человек. Правда, привычка у меня закон.
Например,
лимонад я люблю похолоднее, но зато уж чай обожаю самый горячий! Убейте, не
изменюсь...
хотя для любимого существа могу в высшей степени наоборот. Больше всего я уважаю
в
гражданине рассудительность... потому что человек, характерно, не есть
исключительно
животное, которое тем лишь занимается, что жрет до отвала да производит
ненаглядное
потомство. Человек, окроме всего прочего, в штатах состоит, за что ему
выплачивают
соответственное должности содержание, а ведь это уже означает, что он нужен.
Ага, значит,
новый-то мир не может обойтись без меня? И вот Петька делается Петр Горбидоныч,
мое
почтение. И, кто знает, если еще немножко потерпеть, то, вполне возможно, и Петр
Горбидоныч сможет обнаружить не одно собственное мненьице, которое он покамест в
силу
скромности вынужден хранить в секрете от начальства. - Он оглянулся, не слышит
ли кто, не
вернулся ли с работы брат Матвей. - Может быть, и у меня есть в душе каприз?..
может, и мне
давно уж нравится не самый цветок, а только сочетание абстракций?!.. потому что
одухотворенное существо не может к цветку животно подходить, как к простому
сену...
- Вы, Петр Горбидоныч, попроще со мной говорите... Я ведь необразованная, -
тихо
попросила подавленная его глубиной Зина Васильевна. - Ничего, что я работаю при
этом?..
тороплюсь. Мне в тюрьму завтра отправляться с утра, передачу нести, так что вы
уж покороче,
пожалуйста!
Все шло пока в наилучшем виде, - Петр Горбидопыч отвалился на спинку стула.
- Ничего, вы шейте, я люблю, когда при мне рукодельничают. И я постараюсь
уложиться
в мой регламент. Продолжаю пока! Вы дама вполне прелестная, Зинаида
Васильевна... а все
еще без надлежащей мужской опоры. Ежели на брата надежда, так ведь брат скоро
собственную семью на шею себе наденет. Характерно, что и я, как было выше
сказано, тоже
сирота и холостяк... хотя это и странно, находясь в переломном возрасте, на
грани сорока
шести лет. Приоткрою вам свои карты: вот уже четыре года с небольшим, как я в
каждую
свободную минутку, даже заочно, сквозь стенку, страстно любуюсь на вас... - Петр
Горбидоныч зажал в горсть кусок скатерти и стал тянуть на себя так, что все на
столе
изготовилось поехать в его сторону. - Вы же красавица, страшная женщина вы!..
Мигните - и
весь мир на коленках за вами потащится... чего там, отцеубийцей станет!
Воспретить, даже
умерщвлять надо во имя высшей морали подобную красоту, чтоб не отвлекала от
полезной
деятельности, не разрушала бы человеческого здоровья! Коснись дело меня...
Сбираясь произнести обвинительную речь против всякой красоты, нарушающей
распорядок в служебном мире, Чикилев прокурорским жестом выкинул было руку, а
отвлеченная от дела Зина Васильевна внимала ему с полуоткрытым ртом, векшинский
пиджак
давно соскользнул на пол с ее колен. Вдруг она закрыла коробку с липучими
конфетами и
поотодвинула в сторону.
- Господь с вами, Петр Горбидоныч! Чего вы мне приписываете! Зачем же людей
на
колени становить, - испугалась Зина Васильевна, мигая длинными ресницами к
пущему
воспламенению Чикилева. - Мне бы только дочку вырастить да еще брата обмытьобрядить,
пока сам не женится...
- Ах, не темните, не берите греха на душу, Зинаида Васильевна! - с новой
силой
вскричал Чикилев. - На неделю вперед ваши мысли знаю... вы этим Митькой
бредите... в
острог, к его больничной койке рветесь, белье ему по ночам стираете, чтоб никто
не видел, в
подушку плачетесь о нем... а я за стенкой терзаюсь, шепчу вам - небось кирпич в
этом месте
трухлявый от шепота моего стал!.. - все шепчу: ведь он же ветрогон, ошлепыш, вор
ночной,
сон неверный, туман-человек. Он и спасибка вам не скажет, а только приголубит на
ночку, да и
бросит, как и тот, первый-то ваш, с девчонкой на руках бросил... Слушайте меня:
никогда
больше этих слов не повторю. Если сам Чикилев, Петр Горбидоныч, сам руку вам
вместе с
сердцем предлагает, это значит, смягчился он, руку примиреиья людям протянул...
подхватывайте, пока не опустилась. Древо, на корне засохшее, ради вас одной
цветами
распускается... да что же это, господи, делается со мной? - и, внезапно
отрезвясь, присел на
прежнее место.
Закинув голову, дразня соблазнительной белизной шеи, Зина Васильевна
открыто
тешилась над любовью Петра Горбидоныча.
- Нашел время присвататься... - вырвалось у ней между приступами смеха, -
да еще к
кому? Что от тебя останется, коли я тебя разок обниму? У тебя же и рук не хватит
всю меня
обхватить!.. знаешь ли ты, сколько весу во мне, паучишка? - и опять предавалась
полнозвучному веселью.
- Заметьте, с огнем играете, гражданка, - сухо предупредил Чикилев.
Она его не слышала.
- Нечего сказать, поразвлек бабью тоску: воробей к корове посватался... ох,
даже живот
вспотел, хохотамши, до икоты довел! Зинку Балуеву в Чикилихи произвесть задумал,
вором
напугал. Это верно, ты в острог никогда не сядешь, не запьянеешь, даже не
простудишься, а
Митька... А, чего об этом толковать, Бога на вас нету, право, Петр Горбидоныч!
Уходите
лучше, я и комнату после вас проветрю...
Она настежь распахнула окно, и в комнату ворвалось гуденье затихающего
города как бы
с вкрапленными в него глухими ударами гигантского бубна... С насильственной
улыбкой Петр
Горбидоныч прилаживал на свои конфеты снятую тесемочку, будто ничего и не было.
- Насчет Бога это вы к братцу адресуйтесь, он вам разъяснит заблуждение по
специальности. - Что-то дрогнуло в его голосе. - А зря, Зинаида Васильевна, я бы
на вашем
месте хоть недельку прожил с Чикилевым на пробу, для узнания, что он за
человек... чего вам
стоит? Наплачетесь вволю с гражданином Векшиным... происшествий газетных не
читаете, а
поучительные попадаются! Сколько веков солнышко светит, а никак женских слез
осушить не
может... и ваши, промежду прочим, только зачинаются!
Сбираясь уходить, он мимоходом выглянул в окно. Там, во дворе, мальчишки с
голыми,
посиневшими коленцами с грохотом из угла в угол футболили мятую, без днища
жестяную
посудину.
- Эй, эй, вы, черт возьми, цветы жизни... - свесясь наружу, покричал с
сердцем Петр
Горбидоныч, - прекратите гоняние ведра! Вот я к вам с палкой спущусь сейчас... -
С порога
он обернулся к Балуевой в последний раз. - Все высказанные мною глупости назад
беру:
весна, а весною всякий мужчина вдвойне холост... - Так топтался он на месте, все
не мог
уйти. - И я на вас с гражданином Векшиным нисколечко не сержусь... Хотя ему-то,
как
бывшему борцу за это самое, и следовало бы учесть, откуда начинать перестройку
мира. В
неравенстве дело, вона что!.. Кабы одинаковость произвести везде, кабы
догадалась природа
все человечество на один образец соблюсти... чтоб рожались одинакового роста,
весу,
характеру, тогда бы и счастье поровну. А чуть кто зашебаршил, ввepx полез -
крылышки
легонько подрезать... и опять все в одну дудку! Сломался - списать без
сожаления, сменка
ждет. И зверей тоже, и деревья, и реки уравнять бы для простоты учета, тогда бы
и шалунишек
не было, и дурной погоды, и беспорядков в домовладениях! Что касается лестницы,
то во
вторник ее моют Бундюковы, а уж вы в четвержок, пожалуйста... Попрошу со своим
ведерком!
- До свидания, Петр Горбидонович, - вдруг оробев, сказала Зина Васильевна.
С исчезновением Векшина жизнь в сорок шестой квартире почти заглохла. Один
только
Петр Горбидоныч не унимался, вникал то в причины чрезмерного гуденья
манюкинского
примуса, то непозволительного в ночное время скрипа входных дверей. Ежедневно
развешивал
он исправленные и дополненные постановления на все случаи семейной и
общественной жизни
и, правду сказать, сам поражался готовности человеческой натуры ходить в струнке
от
постоянного опасения нарушить какое-либо примечание к соответственному
параграфу.
Естественно, административное величие Петра Горбидоныча несколько омрачалось
отказом
соседки, но и тут он лишь затаился до поры, как поступил бы полководец перед
осажденной
крепостью.
Путем хитрейших умозаключений, а однажды и проследив якобы из-за случайного
совпадения маршрутов, Чикилев сам, еще прежде всяких слухов, дознался до правды.
Зина
Васильевна навещала Векшина, стояла и очередях, добивалась свиданий и передач. В
том и
состояло ее убогое счастье, чтобы беспрестанно жертвовать собою для Векшина,
бесчувственно, в странном оцепенении принимавшего ее дары. На свиданьях он
скользил по
ней рассеянным взором и, расспрашивая о посторонних новостях, ни разу не проявил
любопытства к причинам ее бесконечной заботливости. Ни смешной тоски своей, ни
напрасных
надежд ничем не выдавала Зина Васильевна при тех немногословных встречах.
В памятный день, последующий за неудачным чикилевским сватовством, Зине
Васильевне отказали в разрешении на свиданье. Снисходя к ее горю, пожилой
надзиратель
сообщил, что другая удачница опередила ее сегодня. С ревнивым трепетом Зина
Васильевна
напрасно искала в толпе посетителей лицо соперницы... но, странное дело,
догадываясь о
многом, она наравне с болью испытала бессознательное удовлетворение за любимого
человека.
Вместо Вьюги, однако, ей показали на совсем другую, худенькую женщину, одетую с
явным
намерением казаться моложе своих лет, - по ревнивой и недоброжелательной оценке
Зины
Васильевны. Она подошла к незнакомке и, оттого что та по неопытности, видно,
постеснялась
принести что-нибудь с собою, попросила ее о передаче Дмитрию Векшину своего
узелка. Так
познакомились они с Таней, по достоинству оценившей глубину этой преданности
брату, и
разговоры у них в этот первый день, на квартире у Балуевой, едва уместились
дотемна.
Ее образцово-безнадежная любовь состояла из безотчетного восторга, робких
подозрений,
страхов утраты, готовности в любое время отречься от права на счастье для
малейшего его
удобства. Перетрусив после чикилевской угрозы, чтоб не навлечь еще худшей на
Векшина
беды, Зинка заискивала теперь перед затаившимся управдомом, а заодно и перед
другими
соседями, лишь бы создать к возвращению Векшина целительную тишину в квартире
сорок
шесть. Фирсов утверждал в сочинении своем, что именно безответность эта,
простреленность
Зинкина чувства, как неосторожно сорвалась у него с пера, и возвышала ее низкое
трактирное
искусство до подлинного уличного жанра, пленительного не только для захмелевших
завсегдатаев пивной, где она выступала; впоследствии автор получил за это
дополнительное
нездоровье от критики, усмотревшей здесь пропаганду душевной боли в области
современного
песпеписания... Еще до выхода повести в свет, имея в виду проделать опыт
взаимодействия с
жизнью, Фирсов приписал певице цикл собственных стихов, опубликованных под
названием
площадных песен; Зина Васильевна наравне с творениями Доньки включила их в свой
репертуар, и это способствовало такому росту фирсовской популярности на дне
Благуши, что
отныне за любым столиком нашлись бы для него почет и место...
"То было дикое цветенье насмерть ужаленной плоти, - захлебывался Фирсов в
одном
преждевременно напечатанном отрывке, - когда яд напрасной страсти еще не довел
свою
жертву до петли, броска на рельсы или ножа - обычной развязки из бульварного
романа, а
лишь пьянит пока хмелем безрассудного вдохновенья..." Тотчас по прочтении
четверо старых
фирсовских дружков, знатоков по пиву и поэзии, негласно навестили заведение на
Благуше,
слушали деятельность певицы Балуевой, принимали для ознакомления означенный
напиток и
великодушно сошлись на том, что если все это и составляет балаган, то на том
чрезвычайном
уровне, когда из него необъяснимо родится трагедия.
- Опаляюще поете, Зинаида Васильевна... - с бледностью в лице признался ей
однажды
пятнистый Алексей, подавая шницель в антракте. - Сколько разов вас слушаю, и
всегда
мурашки взад-вперед вдоль спины пробегают!
И правда, когда певица, заламывая руки над головой, начинала низким
взводистым
голосом: ...ах, погибаю я за ерунду, опять, у бабы и весною осень: ровно веточку
в чужом саду
надломил и, не сорвамши, бросил! - даже самые хладнокровные поражались, как это
не
зацветут от ее зноя фальшивые пальмы-хамеропсы в кадушках, как не поломает себе
пальцев на
сбегающих трелях гармонист.
В ту весну она существовала от свиданья к свиданью с Векшиньм. После той
единственной тюремной встречи с Таней никто, кроме Зины Васильевны, не навещал
его: для
всех Митькиных близких - Саньки, сестры, как и для совсем свободной теперь
Вьюги, то была
переломная весна. Таким образом, Зина Васильевна становилась для Векшина окном в
мир,
откуда он был изъят; сейчас она была его глаза и руки, а это невольно внушало ей
расплывчатые надежды.
Потеплевшие вечера мая Зина Васильевна просиживалa у раскрытого окна с
шитьем в
руках, но не шила, а наблюдала рассеянно, как меркнет свет и наползает тень. Как
она верила,
что эта ночь ненадолго, как она знала, что за коротким деньком снова нахлынет
ночь!.. Клавдя с
детской скамеечки возле ног матери озабоченно следила за сменой настроений в ее
лице... У
брата Матвея начинались экзамены через неделю, - он яростней стискивал ладонями
виски и
уши и, взглянув на Маркса в рамочке, словно воздуху заглотнув, снова погружался
я
преисподнюю своей науки, где его не достигали надоедливые вздохи сестры.
- Матвей! - несмело звала она брата. - Да оторвись ты от своей железной
книги, так и
засохнешь над ней... Оторвись, посмотри, облака-то полосатые какие, Матвей! - И
кивком
показывала на перистые закатные дороги, в огневеющие предгорья, за которыми
располагались
вовсе уж призрачные зеленоватые моря. - Сознайся, никогда не тянуло тебя
оторваться,
бросить все да, никому не сказавшись, уйти туда... и все брести без указания
пути? Главное,
чтоб мыслей никаких и непременно босыми ногами чтоб!
- Тебя, Зина Васильевна, облака не выдержат, - усмехался брат. - Придется
через все
небо бревенчатую гать прокладывать...
- Да я и сама знаю, что нельзя... провалишься, разобьешься, а тянет. Я
когда пою, то
всегда про людей думаю... гляжу и думаю, сколько они денег на вино тратят. Могли
бы одежу
себе справить хорошую либо там кровать нарядную купить, с серебряными шишечками,
а
они... Когда пьют люди, то глаза у них совсем пустые, все одно что квартира без
мебели. Я так
думаю: чем дальше счастье, тем больше люди пьют... вроде от вина мечтанье ближе
делается.
А вот Фирсов говорит, что мечтание важнее счастья: счастье проходит, а надежда
никогда!
В сдержанном гневе Матвей постукивал пальцами в стол.
- Мозги пухнут, Зина, такую ты чушь несешь. Я тебе очень советую почаще
выметать из
головы этот бесполезный мусор... счастье, мечтание, надежда. Так называемое
счастье есть
следующая, тотчас же за физическим здоровьем, фаза состояния нашего организма.
Оно
является высшим результатом гармонического сочетания экономических условий, то
есть
изготовляется как калоши, колбаса... или вот эти электрические лампы! - Как раз
в ту минуту
загорелась тусклая нитка фонарей вдоль, улицы, уводившей прямо туда, за гаснущие
кулисы
заката; бледные звезды в склянках, они напоминали людям, что еще не поздно пока.
- Итак,
понятно тебе?.. если нет, повторю еще раз, но с условием не мешать мне больше!
Ничего ему сестра на это не ответила, а только подошла к мудрецу и с какойто
безбрежной лаской растрепала и без того взлохмаченные волосы.
Всю ночь она не спала от сердцебиения. Лежала и слушала - как скребутся
мыши,
бренчит пружина под Клавдей, первый дождик шелестит об оконное стекло. К утру
забылась
тяжким сном, и ей привиделся круглый, залитый светом зал. В нем под беззвучную
музыку
кружится одна-единственная незнакомая пара и скрывается за углом. Полная
предчувствий и
подозрений, Зинка спускается по такой головоломной винтовой лестнице, какие
бывают лишь
во снах, и натыкается на страшную пару. Сплетясь, Вьюга и Векшин смотрят на нее
и смеются
с сатанинским блеском в глазах...
Проснулась поздно. Брат Матвей уходил чуть свет. Клавдя в одной рубашечке
играла на
майском сквозняке. Зинка увидела свое отражение в оконном стекле. Синякам под
глазами
соответствовала боль в висках. Квартира сорок шесть занимала угловое положение.
Из окна в
окно Зинка приветственно помахала Бухвостовым. Безработные супруги пили кофе и
слушали
радио с наушниками на голове. Молодые люди во дворе внизу бренчали на мандолинах
и
мурчали песенки нежелательного содержания... С полдня снова заладил дождичек.
Временами
подавленное настроение сменялось у Зинки потребностью лихорадочной деятельности,
лишь
бы не кинуться в колодец двора. Никогда так трудно не переживала она наступленье
лета.
Через неделю Матвей уехал на практику. Сестра насовала ему в сумку
опекушечек, даже
всплакнула, когда стали прощаться.
- Смешная ты тетка, сестра... на корнеплод похожа и в Бога веруешь! Трудно
тебе будет
в завтрашней жизни, но добрая, добрая, - говорил он, тронутый ее заботами, по от
объятий
отстранился. - Ну, вернусь не скоро, вора своего брось, потому что он вдобавок и
лодырь. Это
место почаще проветривай, - и с неожиданной нежностью постучал Зинке в лоб. -
Обо мне
не плачь, так как родство наше биологическая случайность. Не провожай, не
люблю...
Вечером она вынесла на чердак тарные Матвеевы ящики и втащила из коридора
скудные
векшинские пожитки. Под предлогом полной неизвестности о жильце Чикилев сдал его
комнату на учет... Пускаясь в обход, по плану долговременной осады, он весь свой
служебный
отпуск кинул на завоевание Клавдина сердца. Во избежание несчастий, отправляясь
на весь
день по своим, а больше - векшинским делам, мать оставляла дочку взаперти, -
Чикилев стал
забирать девочку с собой в прогулки. Они отправлялись в соседний парк и шли по
траве, через
залитые солнцем лужайки. "Ты дыши, забирай больше воздуху в себя, чтоб ничего
вокруг тебя
не пропадало, - учил он девочку в промежутках между рассказами о себе маленьком.
- Как
мимо зеленого дерева проходишь, так и дыши!" Не балованная вниманием взрослых,
Клавдя
возвращалась румяная, сытая, вся таким тихим светом сияла извнутри, что Зинка
боялась
потушить его неуместным расспросом дочери, о чем они с Петром Горбидонычем
говорили
там, в лесу.
- Вот мы и с прогулочки явились... - вкрадчиво, ненадоедливый,
немногословный,
оповещал Чикилев. - Так что если еще дельце срочное подвернулось, вы спокойно
ступайте,
Зина Васильевна: я вашей девочке и покушать дам, и в постельку уложу. Это я во
множестве
ребятишек недолюбливаю, а в небольшом-то количестве развлечение одно!
- Завтра с Клавдей я сама отправлюсь, - ревниво, с дрожью в губах, давала
зарок Зинка,
всякий раз новые подарки замечая у дочери - то заправдашнюю соломенную шляпку,
то
пестрый мячик в сетке - источник ее кроткого сияния. - И зачем вы на нее
тратитесь, Петр
Горбидоныч! Правда, я не при деньгах сейчас, пивная наша на ремонт закрывается
на днях,
но... словом, завтра я с нею сама гулять пойду.
- Вот и хорошо, - безоблачно подхватывал Чикилев, - а то похороны у меня
завтра,
сослуживец помер, товарищ Филимонов... тот самый, рыжеватый такой, с которым мы
еще у
сочинителя Фирсова имущество описывали. Характерно, на собственных на именинах
свежей
белужки поел и помер... да еще меня к обеду приглашал, разделить трапезу. Так
что если бы не
затащила меня в кино ваша Клавдя, я бы и сейчас с товарищем Филимоновым, хе-хе,
компаньицу делил. Согласитесь, дорогая Зина Васильевна, мячик за жизнь - это
совсем не
дорого!.. Ладно, побегу пока, а то маляры ждут: крышу завтра собрался красить...
- И он
исчезал, больше всего опасаясь теперь переполнять чашу Зинкина терпения.
Кроме понятных укоров совести, случай этот заронил в Зину Васильевну
серьезнейшие
тревоги за свое будущее; произведенный часом позже осмотр Клавдина имущества
показал, как
далеко за полтора месяца зашло дело. В добавление к игрушкам, которых сама она
дочке не
дарила, Зина Васильевна нашла новые башмаки с калошками, в чем девочка так
нуждалась, и к
будущей зиме пуховый башлычок; предусмотрительно приложенный пакетик со
средством
против моли выдавал его происхождение. Сверх того, обнаружилась уйма мелких
вещиц, с
трогательной заботой разложенных по уютным аптекарским чикилевского сбора
коробочкам,
которых и силой у Клавди не отнять!.. Все это показалось разъяренной матери
гадкими
отмычками к невинному детскому сердцу. Но в довершенье всего кучка отложенных
для
починки Клавдиных чулок оказалась перештопанной: просто удивительно было, как он
поспевал везде, этот осьмирукий господин!.. И тогда-то Зина Васильевна
разревелась от стыда
- за время и ласку, украденные ею у дочки для Векшина. Разумеется, она
немедленно прогнала
бы Чикилева с запретом показываться на порог, если бы не примечала в Клавде ряд
благотворных перемен: румянец оживления почаще набегал на бледные щечки, а
иногда
приходилось делать и выговор за шалости...
Как-то в начале июля, вернувшись запоздно, Зипка услышала в своей комнате
чикилевский голос. Ей показалось, что это обычная мирная сказка, с какими
укладывают детей
на ночь. Мать приблизила ухо к дверной щели:
- ...я и рос вот тоже тихим и маленьким, - рассказывал Чикилев, - и все
меня
обижали, такой я был тихий и маленький. У меня даже кулачков настоящих не было
отбиться,
совсем дело плохо. Моя мама сбежала с одним дяденькой, под видом будто умерла, а
папа
уехал к другой тетеньке, будто в командировку... вот и остался я жить у бабушки.
Она была уж
вся погнутая, как коряжка над прудиком, которую я тебе показывал вчера. Ее так и
звали -
корявенькая. Мы бедно жили с корявенькой. У нас был кот, он ел в помойке, всегда
мордатый,
веселый был. А людям нельзя из помойки...
- Почему? - интересовалась Клавдя.
- Ну, как тебе сказать... животик заболит! А у меня был знакомый мальчик,
сын
присяжного поверенного... к нему уж босиком горничная в наколке не пускала, и
приходилось
надевать курточку, в которой я только в школу ходил. У него имелось много
игрушек, целая
гора... да еще с полторы ломаных наберется, пожалуй. Он, бывало, до ветру
выбежит, а я как
начну все его игрушки целовать! Мне тоже ужасно их хотелось, а это называется
завистью...
Когда же корявенькая померла, меня отвезли к маме. Она тогда квартировала одна и
уж
выпивала понемножку, потому что ее новый муж опять сбежал с другой тетенькой. У
ней на
игрушки денег не оставалось, даже колотила меня под пьяную руку... уж сколько я
раз
жаловался на нее мертвенькой бабушке: письма писал на тонюсеньких бумажках и
украдкой
складывал за образа. Корявенькая мне часто говорила, что потом, после, она
станет жить у него
за спинкой, там... - И матери почудилось, что Чикилев показал девочке на икону.
- Теперь у тебя деньги есть, купи себе много штук и играй, - сонливым
голосом
посоветовала Клавдя.
- Поздно уж, деточка, я фининспектор теперь, со службы исключат!
- А ты когда не видит никто... - и зевнула на вздохе. - А моя мамка где?
- Твоя в пивную пошла, она поет там. Ну, начинай спать, закрывай глаза,
маленькая...
- А дома зачем не поет? - не унималась Клавдя.
- Ей не хочется дома. Теперь закрывай глазки... Опять же больше ничего со
мною в
жизни не случалось. Стал потом мальчик Петя рость, соком наливаться, кашку
кушал, старших
слушал... вот и получился из него Петр Горбидоныч. Спи!
Тогда Зинка вошла и без единого слова, не глядя на привскочившего Чикилева,
прошла к
туалетному столу.
- Вот, спать укладываю, - повинным голосом сказал тот, - а не хочет.
Желательно,
видите ли, мамку обнять...
- Ты свои подлые штучки прекрати... все одно в когти тебе не дамся, не
дамся, змей! -
гневно, на полукрике заговорила Зина Васильевна, машинально оправляя волосы
перед
зеркалом, хотя нужды в том и не было. - Наотрез запрещаю, в суд на тебя подам,
если ты мне
девчонку портить станешь!
- Чем же я ее порчу, вашу девочку, Зина Васильевна? - еле слышно спросил
Чикилев.
Незнакомая человеческая нотка в его голосе заставила ее взглянуть через
зеркало, что
творится у нее за спиной. Она увидела, как, встревоженная угрозой матери, Клавдя
жмется к
Чикилеву, а тот, весь в небывалой для него краске смущенья, грозит ей пальцем,
приглашая к
молчанию.
Тогда Чикилев через силу повторил свой вопрос, потому что для него крайне
важно было
знать, можно ли причинить людям зло посредством рассказов о своих несчастьях.
- Да вот, гадости девчонке всякие рассказываешь... - не сразу нашлась
Зинка.
- Так ведь это не гадости, Зина Васильевна, это самое драгоценное детство
мое... и оно у
нас с Клашей малость схожее. Кроме того, не надо так при ребенке, а то они на
всю жизнь
запоминают и потом к другим людям применяют, - совсем уж вполдыхания произнес
Чикилев
и погладил Клавдину головку, чтобы скорее все в ней подернулось пленкой
забвения. - Между
прочим, завтра общее собрание в конторе, насчет дополнительных расходов по
водопроводу...
и в заключение о международном положении доклад. Просьба к жильцам не
опаздывать... Спи
теперь, дочка, спи!
Он метнулся в дверь, прежде чем Зина Васильевна успела удержать его,
извиниться за
резкость, сославшись на очередные огорчения. И едва пропал, девочка тотчас
разрыдалась, что
было в особенности тревожным сигналом для матери.
Вскоре по написании первых глав Фирсов столкнулся с затруднениями, какими
обычно
карается пренебреженье к заранее разработанному плану. Поток событий стал терять
главное
направление, дробиться на второст
...Закладка в соц.сетях
