Жанр: Драма
Вор
...стную смелость раскланяться перед зловеще молчавшей публикой.
Впечатление
провала несколько посгладил Пугль, выскочивший на манеж к своей питомице с
неистовыми
слезами и объятиями. Мелодраматические, сверх программы, волнения Пугля были по
справедливости оценены зрителями. За всю свою цирковую практику не имел он
столько
недружных и грустных оваций... У Фирсова в повести скандал завершался сердитой
рецензией
в одной газете, где особо порицалось "беспринципное цирковое гладиаторство", и
под
влиянием ее дирекция собиралась было предложить провинившейся знаменитости
другой
аттракцион, но подоспели хлопоты с летней гастрольной поездкой, так что
вскорости все
забылось и улегг лось.
Предчувствием неминуемого пропитались Танины дни и ночи. Еще усердней
тренировалась она на арене по утрам, понуждая тело к высшему и точному
повиновенью.
Пуглю, да и ей самой казалось иногда, что та роковая заминка под куполом - лишь
следствие
скопившегося переутомленья. Надо было дать телу передышку, и если бы не скорая
свадьба,
отпустить его на волю до зимы, куда-нибудь на нехоженые лужки под Рогово, -
пусть его
полежит в высокой траве с заброшенными за затылок руками! Памятуя себя в
молодости, Пугль
не сомневался, что Заварихин найдет способ хотя бы по субботам навещать и там
свою невесту.
Старик и в мыслях не допускал, чтобы его питомица бросила цирк из-за ничтожного,
в
сущности, происшествия, которое лишь обострило его детски высокомерную неприязнь
к
зрителям.
- О, публикуй, - оправдывался он за кулисами перед зловеще молчавшими
товарищами. - Когда жерепятина прыгал четыре ноги, они хлопал. Когда молодая
девошка
немножкo упал на колено, они готов шикайт... а? - и в поисках высшей
справедливости
вскидывал к потолку илезами негодования переполненные глаза.
В тот раз, зимой, несколько очередных Таниных выступлений были заменены
другими по
болезни артистки. Кстати, она решила воспользоваться обычным перерывом перед
намеченной
летней поездкой по провинции для того, чтобы решительно отвлечься, отвыкнуть,
отучиться от
цирка. С утра отправлялась она в обход музеев, обзаводилась хозяйственными
мелочами к
предстоящим семейным переменам, - никогда не удавалось ей при этом избегнуть
самой себя.
Чем дальше забредала от дому, тем острее помнила - зачем. Заварихин не
догадывался о ее
метаньях, а Пугль, в надежде на предположенный в конце лета отпуск у моря,
умолял Таню не
предпринимать решительных шагов хотя бы до закрытия сезона, затянувшегося в том
году. С
отчаяньем открывала Таня, что ничего другого не умеет в жизни, кроме как
прыгать, вертеться
в рейнском колесе, делать стойку на перше, низвергаться в пропасть, - ее
душевное здоровье
разрушалось от раздумья, что станет делать без ремесла - в случае разрыва с
Николкой. Тогда
она решилась на пробный шаг, чтобы поглядеть, как будет выглядеть изнутри ее
отступленье.
Отослав Пугля куда-то из дому, Таня взгромоздила на стол табуретку и стала
срывать со
стен афиши, драгоценные памятки и ступеньки ее славы, некогда будившие
профессиональное
вдохновенье, ненавистные сегодня как напоминанье. Скинув последнюю, поверх
пыльного
бумажного вороха, Таня без подготовки взглянула вниз, и вдруг сознание
стремительно
качнулось в ней. Верно, она разбилась бы, если б вовремя не схватилась за
подвернувшийся
крюк гардины.
Теперь оставалось только сжечь эту постылую пересохшую ветошь, от которой и
руки
саднились и душа. Наступала тихая летняя ночь, печная труба почти не втягивала
дыма;
хорошо еще, что догадалась приоткрыть окно, прежде чем у соседей поднялась
пожарная
тревога. Приятная расслабленность, почти как при выздоровлении, охватывала Таню
по мере
того, как отрекалась от прошлого и самой себя. Скорей бы к Николке, в его
каменную щель... а
еще лучше, кабы умчал в свою глухую, без адреса, деревню, где никто не признает
в ней беглой
циркачки.
По возвращении Пугль нашел Таню на полу, у печки, с головою на подлокотнике
придвинутого кресла. Она сладко спала. Дым целиком вытянуло, в воздухе держалась
только
горечь гари, да незаметный в потемках пепелок непостижимо разнесло по комнате;
одна его
черная стружечка как живая шевелилась на столе. Старик распахнул окно,
извозчичья лошадь
шагом зацокала в ночной тишине. За один вечер похудевшая Таня раскусанными
губами
улыбалась во сне, точно достигла наконец желанного безветренного берега. Чтоб не
потревожить ее сна, Пугль включил свет в коридоре и сперва не мог понять, что
именно, такое
существенное, вынесли из помещения; минутой позже он различил на выцветших обоях
пятна
от уничтоженных афиш. Непоправимая, как сожженная бумага, новость отемнила ему
рассудок,
ноги отказывались держать его, он опустился на пол рядом с Таней.
- Не улыбай, не улыбай так... - заклинательно шептал старик и тянулся
рукой, не смея
коснуться, как к самоубийце.
Танино пробуждение было болезненное, неохотное, точно ее, согревшуюся
наконец, снова
выталкивали на стужу. Опустелая комната и плачевный вид Пугля напомнили о
происшедшем;
лицо ее тоскливо сжалось при мысли о напрасности жертвы. Она отряхнула платье и
машинально стала приводить в порядок перед зеркалом растрепавшиеся волосы.
Больше
невмоготу было оставаться дома, и она надоумилась на самое худшее и лишнее в ее
тогдашнем
положении - бежать средь ночи к жениху, разбудить, открыться с риском проиграть
все в одну
ставку.
Даже не заметила дороги, так быстро донесла ее боль.
- Ну что же ты, ненаглядный и бессовестный мой!.. и сам не приходишь, и к
себе не
берешь? - еле добудившись, тормошила она его, угрюмого и заспанного, напрасно
стараясь
зажечь былую искорку страсти в мутных слипающихся глазах. - Ах, ведь ты даже не
догадываешься, как безвыходно трудно мне сейчас... Бог тебе судья, я знаю, ты
много любить
не умеешь, у тебя дела, товар... но если хоть капельку можешь, то заступись,
прижми к себе
покрепче, Николушка, не отпускай меня никуда!
- Ладно, будя, будя, безумная... что с тобой творится? Это все мираж у
тебя, ничего
такого не случилося!.. - успокоительно шептал тот, гладя голое подрагивающее
плечо и уныло
борясь с неодолимым сном. - Это ты напрасно, будто я любить не могу... только
слово такое
не в ходу у нас, не наше. Мужики честнее говорят: я тебя жалею... чтоб не
ошибиться. Потерпи
кое-как до свадьбы, теперь скоро... обои привез, эва в углу сложены, и вообще
житьишко
знатно налаживается. Завтра еще одна ловкая сделка предстоит, а через годок так
все и загудит
в нашей жизни, Гелка!.. не боишься, что и на тебя наползут? - посмеивался
Николка,
почесываясь от усиленной, по ночному времени, деятельности невидимой нечисти. -
Ладно,
ступай теперь, а то у меня квартирные хозяева насчет женскего полу строгие, враз
откажут. В
субботу свидимся, вот и натолкуемся досыта! - Одной рукой помогая подняться, он
другою
лениво шарил одежду, чтоб проводить невесту до ворот, в чем сказывалось ее
облагораживающее влиянье, но Таня великодушно возвратила под одеяло огромную,
горячую,
не очень сопротивлявшуюся Николкину руку.
- Ладно, не нужно, я сама, я неслышно выпорхну, дверь защелкну и никого не
разбужу, - усыпительно, дрожащими губами шептала она на прощанье, подсовывая
концы
одеяла Заварихину под бока. - Ты спи пока, поправляйся, наживай деньги,
побольше! И потом
мы с тобой купим за мильон самое расчудесное счастье, размером в солнце... у
цыгана из-под
полы, ладно?
Она исчезла, унося частицу недолговременного Николкина тепла, тем еще
странного, что
по выходе на улицу ей стало вдвое холоднее. Мрачное безлюдье ночного города
соответственно
Таниной болезни. Не нужно было притворяться, прихорашиваться, да и сама ночная
жизнь
большого города представала в неожиданных, чуточку развлекающих поворотах и
сочетаниях.
То пересечет мостовую торопливый озирающийся монах с саквояжем, то пробежит
несообразно длинная собака, то проедет пьяная компания на извозчиках, держа на
коленях у
себя повизгивающих мамзелей... Тане полюбилось до свету, до полной
бесчувственности
бродить по опустелым улицам, заглядывать в освещенные окна, где еще не легли
пока, чтобы
без дозволенья побыть немножко при крохотных радостях чужой жизни. И почему-то
лучшей
погодой для таких прогулок бывало полное безветрие и еще если моросило вдобавок.
В одно из подобных странствий она лицом к лицу столкнулась с Фирсовым.
Сочинитель
возвращался с приятельской пирушки, был в меру под хмельком и напевал нечто себе
в усы.
- Сдав а аллаху, мисс, который высылает вас навстречу моим мыслям! -
вскричал ои,
галантно подметая тротуар своей разбойничьей шляпой. - А мы только что выпивали
по
маленькой, шумели, как оно и положено питиям, - о том о сем, о всегдашнем к ним
на Руси
небрежении, хотя как раз им всегда приходилось подводить исторические итоги!.. -
Он
пренебрежительно махнул рукой. - А может, оно и правильно, так и надо с нами,
мисс?..
разная сочинительская рвань, сплошь Моцарты да Сальери! Истинная мудрость не
терпит
шума, она в ледяном размышлении летописца, в уединенном скрипе его гусиного
пера. А мы
шатаемся, полыхаем, дразним пожарных на каланчах... потому что умственное
вещество наше
разогрето в высшей степени от беспорядочного трения противоречивых мыслей...
поскольку
мы существуем в эпоху величайших откровений и на мучительном переходе к высшему
всезавершающему счастью, мисс! Когда-нибудь, если аллах дозволит, я еще обрисую
приблизительные контуры будущего... Ужасно как тесно стало в извилинах ума и
лабиринтах
сердца, мисс. И вот, к примеру, в клетчатом пугале, что, оскорбляя благородный
взор, торчит
сейчас перед вами, одновременно проживают без прописки двадцать семь человек. И
вы, и вы
там же обитаете, хотя, сознаюсь напрямки, на второстепенном положении. Мне вы
нужны
только затем, чтоб вконец осиротить героя. И оттого, что братец ваш пребывает во
временном
небытии, то есть в бездействии, теперь ваша очередь сгорать. Все хожу и маюсь,
хожу и гадаю,
как же мне дальше с вами поступать, бедная вы моя? - вздохнул он словно над
чистой,
неисписанной страницей, но тотчас испугался откровенности своей. - Кстати, до
зарезу
справочка нужна по цирку... как эта чертова махинация у вас называется,
перекидка с одного
турника на другой при вытянутых руках?
Она настороженно покосилась в его сторону.
- Банола, не мой номер... ко мне хотите приспособить?
- Не скажу, строжайший творческий секрет, мисс Вельтон. Сюда посторонним
входа
нет...
Они двинулись вместе, но не оттого, что Тане, как и Фирсову в ту беспутную
ночь, было в
любую сторону по дороге, а потому, что лучше хоть с Фирсовым, чем без никого.
- Клянусь, что возвращаетесь после нежного свиданья со своим коммерсантом,
но где-то
там, в середке, неизъяснимая тревога щемит... ведь правда? - приступил к допросу
Фирсов. -
Кстати, что он там очередное, грозненькое и грязненькое, замышляет, будущий
повелитель
ваш?
- Я не в шутливом настроении сегодня, Федор Федорыч!
- Нервы?.. а помнится, вы разъясняли мне, что циркачи народ грубый, что
циркачам эти
болезненные живые ниточки не положены.
- У меня другое болит, сочинитель.
- Что же именно, мисс? - вскользь осведомился тот, стараясь не замечать ее
жалкой
заискивающей улыбки.
- Крылья болят мои!.. но давайте сменим наш легкомысленный тон разговора,
мы не
ровня, Фирсов. Видите ли, я вот хожу и умираю, а вы всего только пишете
интересную повесть
о том, как умираю я...
- Поверьте, она не даст мне ни душевной сытости, ни телесной, - трезвея на
мгновенье,
вставил Фирсов. - Сколько я могу судить по житухе своего двойника, судьба этой
повести
будет поистине печальна, мисс!
- Но, по крайней мере, она сейчас доставляет вам радость проникновенья в
тайны,
которых до вас не открывал никто. Ведь это все притворство ваше, будто пьяны,
чтоб удобней
было щекотливые вопросы задавать. Признайтесь, вы и дня не смогли бы прожить без
порции
ваших бумажных мук, из которых только и черпаете мало-мальски терпимость к себе,
жестокий
вы человек. Не жалуйтесь, вам даже немножко приятны пристрастные критические
побои,
которыми всенародно и столько лет отличают Фирсова из всей вашей братии. Венки и
розги
сродни друг другу, разве не правда?
- Послушайте, мисс, мы с вами разрушаем жанр... циркачам не положена
чрезмерная
умственность, - еще суше проскрипел Фирсов.
- Ничего, мне теперь можно, я ведь ухожу, - недобро усмехнулась Таня.
- Не знаю, не знаю, откуда у вас эти блистательные прозренья?.. я предпочел
бы
вернуться в рамки наших профессий.
Они шли дальше, не различая улиц.
- Где-то у вас же читала я, будто перед гибелью наступает иногда странная
прозорливость. Начинаешь видеть самый краешек бытия... видно, и я так же! - И
вдруг в
голосе у ней послышалось приказание пополам с нетерпеливой полудетской просьбой.
- К
слову, без гаерства: сколько еще у вас там страничек на мою долю осталось? Ага,
недобрый
знак молчанья... вот она откуда, ваша шутовская маска. Остающимся всегда
капельку неловко
перед теми, кому приходится досрочно исчезать... - Она умолкла, предоставляя
место
возраженьям, их не было. - Объясните же мне под конец одно мое последнее
недоуменье. Вот
чуть не всякую ночь теперь я в каком-то полузабытьи надежды скитаюсь по
городу... и жадно
прилипаю чуть не к каждому попутному окну. Может, не везет мне или глаз дурной,
а только,
куда ни взгляну, краска такая тусклая...
- Это цвет жизни, общедоступная мудрость ее... - с поучительной иронией
сказал
Фирсов, - чтобы больше солнышко ценилось!
- И все же так увлекательно заглядывать в чужие окна... словно великое
таинство
свершается перед тобой.
Фирсов блеснул очками и благодарно потискал в локте влажный от непогоды
Танин
рукав.
- А она и есть таинство, жизнь-то! - подхватил он. - И ведь как же мы
сроднились с
вами за это время, мисс... Вы живете моими мыслями, я мучаюсь вашими страхами. И
меня
тоже давненько занимает это самое вопиющее несоответствие! Да потому, мисс, оно
и манит
так, чужое окошко, что это и есть театр в самом высшем смысле этого понятия. Не
будем
льстить автору; уже добрую сотню веков там исполняется, не опуская занавеса,
одна и та же,
меж нами говоря, довольно банальная пьеска... даже без определенного
нравственного и
философского содержания, ибо то, к чему приложима тысяча вер и толкований, по
существу не
имеет ни одного. Конечно, драматургия и должна быть незамысловатой, как уличное
происшествие, которое равномерно интересно всем прохожим. Потому что, в конце
концов,
всякий спектакль нечто вроде обеда по подписке, где зрители участвуют - редко
наравне - в
лучшем случае с чувством покровительственного превосходства над поваром. Они
купили
билеты на свои кровные, вдобавок их больше и числом. Они страсть не любят, когда
чистоганом оплаченная еда урезается за счет чрезмерной сервировки... Нет,
истинная беседа с
современником может быть умной только с глазу на глаз, без театральных ротозеев,
с правом
выйти из нее в любую минуту, то есть беседа через книгу... эх, написать бы хоть
одну такую! А
пока давайте изберем себе окошечко в качестве наглядного пособия и взглянем, что
творится на
сцене в данный миг.
Он потащил и без того не сопротивлявшуюся Таню к полуподвальному, в уровень
с
тротуаром, и, из-за позднего часа, единственному теперь окошку, слабо сиявшему в
потемках
переулка.
- Имейте в виду, Фирсов, для меня это очень важно... все, что вы говорите
сейчас! -
напряженно вставила Таня.
Там, внизу, в неприглядной, оклеенной газетами каморке молодая женщина
бранилась,
судя по жестам, с кем-то за перегородкой и в то же время кормила грудью ребенка,
державшего
в откинутой пухлой ручке кусок колбасы. Из других умонаправляющих подробностей
Фирсов с
профессиональной беглостью отметил новые, не снятые, к слову, сапоги спавшего на
кровати
мужчины, бутылку из-под портвейна с давно проросшей вербочкой, цветное мерцанье
лампад в
углу и на стенке под ними изображение знаменитого современного полководца на
лихом
аргамаке.
- Вот... - торжественно указал Фирсов жестом лектора, приглашая ко
вниманью. -
Перед вами образцовое нагроможденье жизни, где все свалено в кучу и все играет
одновременно, оглушительно, беспорядочно и нелепо... словом, оркестр в полтора
километра
длиной. Но стоит поднести лупу досконального следопыта к любой точке, и вас
поразит
гармония слагающих частей, глубина мотивировок, филигранность отделки и,
наконец,
величайшее разнообразие, искусно втиснутое в предельную простоту, где любой
зритель
отыщет себе сюжет сообразно своей мерке и вкусу. И одного до слез потрясает
здесь
трагическая нищета и темная власть отживших навыков, другой же, напротив,
порадуется на
зажиток столичных низов и стихийное приобщение к победившей новизне. Третий
полюбуется
мимоходом на извечную святость мадонны с ее младенцем, четвертый в социальном
разрезе
подчеркнет опасное бытовое уклоненье главы семейства... и даже для ночного
гуляки вроде
меня, с запозданьем бредущего под семейный кров, тоже найдется комическая пища в
соответствии с его веселым настроеньем. Всякий читает эту книгу на свой образец,
только
мертвецы придерживаются более или менее единого взгляда на явления жизни. Жаль
еще, что
окно закрыто, речей не слыхать, выбор тем тогда значительно возрос бы!.. Так и
возникают
враждующие литературные школы, встречные течения, всесокрушающие циклоны от
могущественного завихрения идей, идущих в атаку или отступающих, - страстные
поединки,
даже костры под еретиками, сгорающими ныне без дыма и запаха. Примечательно, что
порой
на эти дискуссии и потасовки у человечества уходит сил гораздо больше, чем на
самое
творчество, пожалуй. Истина всегда была людям дороже счастья... к сожаленью, за
последние
две тысячи лет они пока еще не выяснили в точности, в чем она заключается. Да я
и сам не могу
решить, что же это - героизм, стремление к единству, нетерпимость зоологического
вида или
нечто за пределами нынешнего знания?.. Вон какие мысли родятся у чужого окна! В
том-то и
состоит пленительная сила окна как зрелища, что по ту сторону этой идеальной
рампы всегда
действует безупречный актер. Он читает свою роль с листа, ни разу в ней не
отступится, не
оговорится, да сам же и расплатится жизнью в конце за сомнительное удовольствие
ее
исполнить. Вот отчего так трагически-значительно получается у этого актера...
Отсюда и нам,
художникам, урок: делать свои книги и полотна о жизни в полный беспощадный
накал, без
страха и с нежностью на границе безумия, как любят самую желанную на свете,
причем -
последнюю. Посмотрите же через мою лупу, мисс, на мир вокруг себя, даже на этот
оббитый
проезжими колесами, у помойки, голодную дворнягу напоминающий, тополек. Какая
неукротимая жажда бытия в этом пониклом блеске, в бессвязном бормотании мокрой
листвы
спросонья. Да и наша с вами отвлеченная, не очень будто правдоподобная беседа -
может
быть, накануне роковых событий!.. какой занятный приобретает она игровой
оттенок, если
подслушать ее через воображаемое окно! - Утомясь, Фирсов принялся шарить табак
по
карманам. - Я действительно хватанул нынче через край, по причине одного
неуместного
раздумья... так что извините, коли где наврал!
- Напротив, вы сегодня в ударе, Фирсов, - сурово и холодно отозвалась Таня.
-
Неужели это судьба моя - причина такого неистового вдохновенья?
- Не только в ваше окно гляжу я, а и в свое собственное, - примирительно
подтвердил
Фирсов. - Я гляжусь в него ежеминутно, поелику это и есть хлеб моего ремесла.
- Вы полагаете, мне и самой было бы завлекательно поглядеть на себя,
нынешнюю, через
это окошко?
- Ну, для этого вам пришлось бы хоть бегло полистать мое сочиненье, мисс.
- Могу я надеяться, что оно еще застанет меня? - как-то вскользь обронила
Таня. -
Или сочинения пишутся одновременно с действительностью?
Фирсов укоризненно качнул головой.
- Вы вторично спрашиваете меня о том же, - грубо и честно сказал он. - И не
посматривайте на меня этаким гефсиманским взглядом. Я понимаю, вам не хочется...
но вас у
меня целый хоровод, и кровь во всех вас из одной и той же склянки. Наконец, это
просто
творческий секрет, мисс! Сопротивляйтесь, это облегчает... Ну, тут мне пора к
супруге своей
сворачивать, а вы... не опасаетесь? Он усиливается, этот коварный дождик!
- Я погуляю, пожалуй... в моем положении не простужаются. Ступайте, не
стесняйтесь:
повести всегда короче жизни, так что авторы имеют время спать.
Он снова коснулся шляпой тротуара.
- Да, уж извините меня как-нибудь...
Откинувшись затылком к газовому фонарю, Таня выжидательно, чуть вкось
глядела
сочинителю вслед. Тот уходил бочком, торопливой, то и дело сбивающейся с шага
походкой,
как бывает при нечистой совести. В мокрых плитах, подобно нитке оплывших
фантастических
бус, отражалась вся, до поворота вдали, фонарная аллея. И уже почти скрылся за
углом, как
вдруг спохватился, обернулся, побежал вспять.
- Эх, о самом-то важном и запамятовал я, - крикнул он еще шагов с десяти. -
Известная вам Зина Васильевна Балуева справляет день рожденья послезавтра и
просила
передать вам при оказии, что лучше всякого подарка было бы ей обнять любимую
сестренку
Мити Векшина. Ведь вы возвращаетесь в цирк лишь на той неделе, так что вечера у
вас
свободные пока? Вот для верности и с вашего позволенья я и забегу за вами во
вторник
вечерком...
Таня не изменила позы и ничем не выразила своего отношения к сказанному: ни
согласия,
ни благодарности за очевидную отсрочку своей гибели.
На сей раз Фирсов исчез почти мгновенно.
Прежде чем приступить к описанию всеобщего переполоха на сборище у певицы,
Фирсов
не без пользы провел денек накануне, причем в самом опасном столичном - после
разгромленного Артемьева шалмана - логове, как прищучивал он над собой. К лету
Доломанова перебралась на новую квартиру, в скромное, на глухой улочке,
трехэтажное
строение, сплошь населенное приличными малосемейными людьми умственной
деятельности.
О своих прежних мимолетных встречах с нею сочинитель вспоминал с нескрываемым
раздражением, особенно после той конфузной неудачи, на паперти. Ему было
маловато острой,
чуть иронической дружбы, которою дарила его эта женщина, в его сердитом
просторечии -
Агеева вдова. Несмотря на доводы рассудка, прочно держался осадок какой-то
детской обиды,
происходившей из смешной уверенности, что по своему авторскому положению, как
свой
человек, он просто право имеет на особое расположение у своих персонажей.
Из этой игры в интеллектуальную близость, причем философствовал главным
образом
сам Фирсов, а собеседница с не меньшим искусством внимала ему, сочинитель
почерпнул
немало ценнейшего материала для изображения маленького фирсовского двойника и
такой же
доломановской тени в теперь почти до средины доведенной повести. Полегоньку
автор
свыкался со своей скромной участью, когда дошедшие до него стороной нелепые и
тем не
менее упорные слухи насторожили и по сорвавшейся у него обмолвке просто
оскорбили его
навылет. Утверждали со слов пятнистого Алексея, что Доломанова вот уж побольше
месяца как
поселила при себе давно и безнадежно влюбленного в нее курчавого Доньку -
видимо, на
правах телохранителя или привратника пока. Всем понятно было, что при его адском
и
вспыльчивом самолюбии Донька никак, по выражению того же Алексея, не подался бы
в холуи
к Вьюге, если б не рассчитывал на соответственное подвигу вознаграждение. У всей
подпольной Благуши невольно создалось тогда впечатление, словно при тишайшей
водной
поверхности выхлестнулись наружу два сильных и темных, сцепившихся в мертвой
хватке тела
и снова исчезли до поры.
Поначалу известие это до такой степени разгневало сочинителя, что он
впопыхах
поклялся не встречаться более со злодейкой, по всей видимости - беспредельно
распущенной,
а писать ее аскетически, по памяти. Однако по трезвом размышлении сам постигать
стал, что
равным образом и Доломанова, при ее проверенной, до надменности гордой
щепетильности, ни
за что не приблизила бы к себе хоть и талантливого, даже смазливого в известном
смысле
парня, но бесшабашного и слишком уж падкого на любые радости жизни, если бы не
сбиралась
сделать его орудием какого-то еще не открытого сочинителю плана... Словом, целую
неделю
едва ли не с ожесточением вспоминал Фирсов о Доломановой, как вдруг в канун
означенного
вторника, чуть утром глаза протер, представил себе со всей живописной
неотвратимостью, как
на исходе дня, близ пяти, будет он униженно и неминуемо стучаться к ней в
черную, наверно
аккуратной клеенкой обитую дверь. Оставшееся время он с пользой употребил на
придумыванье поводов для своего визита, лучшим из которых оказалось - пригласить
Доломанову в гости к певице на предмет дальнейшего взаимного ознакомления. Как
ни
вертелся по редакциям весь день, какие ни придумывал затяжные предприятия в
другом конце
города, но ровно за десять минут до рокового срока уже торчал на ближайшем углу,
грыз
папироску, проклиная себя, клетчатого мальчишку с бородой, за вопиющую
безвольность... В
расчете на предсказанное и неоправдавшееся похолоданье был он в неразлучном
демисезоне, а
уж с полудня июльский воздух в небе пылал как синее пламя. Никаких тучек не
замечалось
пока над головой, но судя по скопившейся в воздухе истоме и - как чистились куры
под
заборами, а благушинские хозяйки снимали белье с веревок, откуда-то подбиралась
благодетельная гроза. Первый же с пылью поднявшийся вихрь Фирсов счел
достаточной
причиной укрыться в доломановском подъезде. Взбежав затем, не без борьбы с
собой, на два
марша лестницы, он позвонил сперва, после чего побарабанил от нетерпенья в
безошибочно
предвиденную, глухую и строгую дверь и, наконец, для соблюдения авторского
достоинства,
пристукнул снизу башмаком.
Тотчас за дверью послышался шорох воровского движенья, и в узкой, за
дверною
цепочкой щелке показалась знакомая кучерявая голова с подпухшим от безделья и
сытой жизни
лицом.
- А, мировой сочинитель, - с кошачьей незлобивостью приветствовал Донька и
притворным условным кашлем оповестил кого-то в квартире. - Давненько не
видалися! Как,
...Закладка в соц.сетях
