Жанр: Драма
Вор
...вом их, сливающихся в сверкающую радугу
кавалерийской
атаки - и при дневном свете? Мы имеем в виду, скажем, действительно схватку за
будущность
столь обожаемого автором человечества, а не изнанку ее. Бывают, конечно, такие
щекотливые
на банальность художники, стыдящиеся ярких красок, опасающиеся польстить
покрытому
ранами победителю, но скажите нам положа руку на сердце, Фирсов, разве бедный
лоскут
кумача, с которым новая правда врубалась в старый мир, беднее поэзией, чем
отсеченная рука,
уже тем одним нечистая, что сражалась за неправое дело? Опять же - а пе
сказалось ли в
смуровском проступке негодование мстителя и потомка, который росчерком клинка
просто
душу отвел за дедов и родителей, за весь род свой, вдоволь испивший от
притеснительского
злодейства? Да, верно, и сам зарубленный господин не сахар был и причинял слабым
боль, и
доставал поглубже наших, даже разъяренных смуровых. Даже в стремлении
обезопасить себя
от исторических случайностей простой народ обычно действует по старинке, без той
свирепой
изобретательности на страдание, что присуща более начитанным сословиям.
Приходится
сожалеть, что, экономя время и бумагу, сочинитель повести не показал примерно
допроса
наших бойцов в какой-нибудь, скажем, колчаковской контрразведке.
Как нам посчастливилось выяснить по ходу чтения, фирсовский герой был
задуман не
обыкновенным жиганом, так сказать на переломе двух эпох, а скорее в лирическом
ключе, даже
со склонностью к отвлеченным размышленьям. В мировой литературе имеется целая
галерея
таких самодеятельных мыслителей со дна и каторги, однако главным образом - на
покое или
вынужденном отдыхе, не попадалось нам пока философа из отечественных шниферов и
в
полном расцвете творческих сил. Вот нам и подумалось вначале, не взялся ли
Фирсов
восполнить этот досадный пробел с помощью скромных средств, имевшихся в его
распоряжении. В самом деле, непривлекательный поступок Смурова и послужил автору
предлогом пришить ему покаянно-нравственные размышления по поводу лишенья жизни
одного белого поручика, хотя по части ума, необходимого для поставленной задачи,
как
выпукло показано в повести, помянутый Смуров не шибко силен. Обреченный на столь
гиблое
дело падший парень так плохо, неискренне и, главное, скудно терзается содеянным,
что
приблизительно со средины книжки замечается прямое охлаждение, а порою даже
несправедливая неприязнь автора к своему злосчастному ворюге; последний то и
дело
гнется-шатается под грузом своей привязной вины и под конец едва не попадает в
церковные
тенета одного так затаившегося под маской слесаря благушинского паука. Не менее
натужные
стоны слышатся и от матушки порубанного офицера, старушки полузагробного
профиля, когда
и ее начинают присобачивать к скользкой истории в качестве советской эринии, что
ли. К
слову, ей тоже так и не удается добиться от железного шнифера сколько-нибудь
удовлетворительных, в смысле самоукоризны, результатов... Не менее жалостно
наблюдать и
самого сочинителя, как из главы в главу таскает он на себе живой, громоздкий
эшафот -
бывшего анархиста Машлыкина, необходимого ему в дальнейшем для Донькиной
экзекуции.
По замыслу автора, помянутый подопытный кролик и должен в повести - сперва
непослушанием, а затем истреблением себя - подтвердить святость одного
почтеннейшего
табу - "не убий!", что он и совершает в конце концов, но тоже как-то из рук вон
некачественно.
И - матка боска! - невольно думалось нам при чтении, - чего ради автор
приемлет на
себя столь немыслимые и комичные муки, вместо того чтобы держаться достаточно
поэтических берегов своей Кудемы, то - пленительной в дымке детства, то грозной
в разгуле
необузданных страстей, характерных для взятой автором среды.
Тогда легко объяснилась бы и гибель недолговечного счастливца Доньки,
размолотого в
трагической орбите главной любовной пары. И не одна лишь, представляется нам,
нехватка
художественного вкуса или знаний сказалась здесь, а какой-то более существенный
недуг,
роковая для данного сочинителя двойственность в понимании целей бытия и средств
к их
осуществлению. Ему, с одной стороны, вроде и по душе великое учение
современности,
преобразующее его прекрасную, но отсталую родину, лишь благодаря революции не
расколоченную всякими трехнедельными удальцами; ему вроде и нравится
всемирно-освободительное значение, какое отныне для всех подневольных народов
приобретает трудовая деятельность его народа... кажется, доступная его пониманию
и новая
наша человечность в рамках железной необходимости - пока не разгонится до
прямолинейного, все ускоряющегося движенья социалистический прогресс. Ведь сам
же и
неоднократно, помнится, заявлял нам вслух Ф.Ф. Фирсов, что губительно, даже
смертельно для
рода людского в неправедной раздельности жить, то есть в хаосе непримиримой
вражды, где
одно непременно охотится отнять у другого - труд, хлеб, нору, землю, недра,
жену, самую
жизнь его и его детей. Звери - всегда порознь, даже когда в сплоченных стаях,
кулигах,
косяках и табунах. Ему принадлежит также весьма запомнившийся нам тезис, что
"лишь по
устроении земного тыла Человек вырвется в гордый простор вселенного Океапа, без
чего не
стоило питекантропам начинать эту стотысячелет-шою бузу под названием шествие к
звездам".
Завяжем же памятным узелком до поры все эти крайне похвальные, хотя и не особо
свежие
мысли Ф.Ф. Фирсова.
А с другой стороны, нас тревожит возникающая временами у Фирсова тяга к
рассмотрению теневых сторон человеческого существованья, к псевдотрагической
тематике
разочарований, неосуществленных замыслов и умственных катастроф, - опасная
пристальность к развенчанным виденьям прошлого, самая его любознательность к
людской
боли, как будто и она, память о ней, а не только всепроницающая мечта скрепляет
опыт
мира, - как если бы и она тоже, наравне с разумом, придавала творческую
ненасытность
нашему вечному поиску! В целом воспринимая положительно восходящее над планетой
солнце, автор то и дело воздыхает по непроглядной и прохладной мгле, в которой
когда-то
начались скитанья человеческого духа. Вследствие этой незавершенности мышленья и
родятся
у автора такие раскиданные в его повести, с позволенья сказать, откровения вроде
того, что -
"всякая великая истина начинается с ереси" или что "становление нового героя в
искусстве
возможно лишь через трагическое...".
Так вот оно и получается, что в то самое время, как обреченная
самовозгоревшаяся
ветошь ума и сердца жарко пылает перед глазами нашими, когда массы дружно сымают
с себя
пережитки и кидают их в костер, этот самодеятельный мыслитель, умильно улыбаясь
по
сторонам, то и дело тащит из огня разные обуглившиеся штучки в намерении
контрабандой
протащить их за пазухой в наше светлое будущее. А ведь не стоило бы пускаться в
такие
некрасивые предприятия... ой, не стоило бы, Федор Федорыч! При штурмах
высочайших
пиков, равно - гор или небес, следует брать лишь необходимое для переустройства
на
заоблачном новеселье... опять же не оскользнуться бы вам со столь тяжеловесным
барахлом на
кручах, где и налегке-то порою удержаться мудрено. В наш завтрашний день Федор
Федорыч
бодро шагает пятками вперед, обратясь лицом в день вчерашний, в пресловутую
блестинку на
его зрачке, на что усердно совращает и своего подопечного Смурова. И не столько
остающиеся
позади родные могилки привлекают его увлажненный взор или, скажем, тысячелетние
пеплы
дедовских костров, - кажется, зашей по щепотке и того и другого в ладанку и
шагай! - нет,
ему жалко расставаться с обжитой и отжитой пустыней, покидаемой навечно для
обеспеченной
всем и уже без промышленных кризисов оседлой жизни, - манят его остающиеся
позади
кочевья первородной мысли, полная таинственных зовов тишина в долинах, бездомные
ночи
под звездами, населенные призраками и миражами, твореньями тьмы и дикарского
воображения: нетленное, неугасимое и, честно сказать, неописуемое. А уж пора бы,
уважаемый
наш Федор Федорыч, отвернуться и забыть, отречься от мнимой своей родии, для
которой все
равно - вы только невежда, самозванец и достойный сожжения отступник, - пора вам
полностью проклясть вчерашний день и для начала хотя бы наступить пятой на лицо
упавшего,
на битой человечине поскользнувшегося бога: ведь это так просто... и обратите
вниманье, как
он прочно молчит при этом! Мы долго ждем, уже мы устаем ждать! но все
безмолвствует наш
Федор Федорыч, и в подозрительной нерешительности этой видится нам источник его
собственных затянувшихся злоключений.
Принадлежа к пытливой и недоверчивой породе творцов, сочинитель Фирсов
пробует на
зуб величайшие истины новизны, в то же время принимая на веру оскандаленные идеи
прошлого, доставшиеся нам по наследству с более ценным материальным имуществом.
Одна из
них - заповедь о святости и неповторимости людской жизни - столь приглянулась
автору,
что тотчас и нацепил ее на своего героя. Федору Федоровичу невдомек, что
позорная мировая
война целиком и с корнями выворотила то развесистое, библейское древо, под сенью
которого
- пусть! - написаны шедевры вчерашней цивилизации. Новая эра рождалась в огне и,
прежде
всего, в пламенном гневе, на обломках так называемого христианского братства,
которым
нельзя же, просто грешно, родные мои, так долго и в таких масштабах обманывать
честной
народ. Человечество вступало в свою желанную эру с душою в клочьях, таща в
охапке
вырванные войною собственные кишки... нет, мы как раз не находим, что образ этот
с должной
силой выражает существо дела! Итак, Федор Федорыч, наш гуманизм не является
всего лишь
продолжением вчерашнего, - социалистическая революция содержит в себе свой
манифест
более чистой, точной, высшей человечности.
Судя по бросающейся в глаза местами нетвердости почерка, автор
приблизительно с
середины своего произведения стал испытывать понятное и похвальное
замешательство.
Попытка же его с помощью ловкого приема переключить собственные промахи на
имеющуюся
в повести литературную болванку, вплетя их в канву сюжета, служит достаточным
доказательством, что он и сам глубоко осознал поучительную неудачу своего труда;
этот прием
раскаяния значительно облегчил стоявшую перед нами цель, когда мы брались за
перо".
Дочитав этот приговор себе, Фирсов сдвинул очки на лоб и откинулся на
спинку стула.
Нет, у него не имелось существенных возражений на прочитанное, тем более что и
критика
такого не бывало в действительности. Приведенная статья находилась в самой
повести,
написанная Фирсовым же на своего зеркального двойника. Таким образом, косвенно
признавался он в полной своей неудаче.
С закрытыми глазами сидел он так, опустошенно отдыхая от книги и
обстановки, в
которой она писалась. Впрочем, комната его представляла собою светлое,
отапливаемое и
достаточно просторное помещение, правда - вследствие незначительного количества
предметов в ней, из которых ни один не приглянулся бы самому бдительному
фининспектору.
Письменный, он же обеденный, стол красовался посреди, летняя одежда скрывалась в
простенке под простыней от пыли, и, ради приличия, ширма отгораживала три метра
в
распоряжение жены. Изредка - раздраженное восклицанье или паденье катушки ниток
с
характерным раскатом указывали Фирсову, что наконец-то обшиваются тесьмой весьма
затрепавшиеся за год обшлага его демисезона.
Несмотря на усталость и разочарованье, - пока новыми набросками не набухли
записные
тетради, - сочинитель испытывал недолговременное, почти блаженное состояние
пустоты...
если бы не заключительная одна, нежелательная теперь встреча. Когда с лестницы
прозвучали
пять, по числу квартирантов, условленных звонков, Фирсов поднялся с
сердцебиеньем
ненависти и, зная все наперед, сперва рванулся было убрать с печурки таз с
мыльной водой, но
раздумал и продолжал стоять с опущенными руками. Посасывая проколотый палец, с
полотенцем на мокрой голове, жена пошла отпирать и вскоре воротилась с видом, не
предвещавшим ничего доброго.
- Там к тебе эта, твоя притащилась... - прошелестела она, скрываясь за
ширмой.
Праздничная и яркая, почти неприличная для коммунальной квартиры,
Доломанова
стояла на пороге, распространяя вокруг себя знакомые шорохи, отсвет тревоги,
запах
неуловимых духов.
- Боже, что это так жутко гудит у тебя, Федор Федорыч, словно поддувало в
аду? -
спросила она раньше приветствия, вслушиваясь в шум за спиной.
Фирсов развел руками.
- Так сказать, прибой текущей жизни, сударыня: примуса на кухне, пять штук.
Как
правило, мы избавляем наших персонажей и читателей от этих... ну, от временных
неудобств
настоящего, что ли!
Она вспомнила фразу из разносной статьи о нем, усмехнулась, вошла, властно
прикрыв
дверь, потому что из коридора уже заглядывали жильцы на необыкновенную гостью.
- Едва нашла тебя, Фирсов, и то через адресный стол. Ты, кажется, не очень
рад мне, но я
и сама тороплюсь... даже раздеваться не стану. - Впрочем, она приспустила с плеч
шубку
дорогого черного меха и с любопытством огляделась. - Никогда не видала, как
писатели
живут... Ты здесь и творишь, Федор Федорыч?
Тот сделал вид, что не заметил неприятно резанувшего его слова.
- Да, вот он я и вот мое болото, - подтвердил он, выходя из-за стола
придвинуть стул
гостье и, вернувшись, пошел напрямки для сокращения разговора. - Напротив, я
крайне рад
вам, Мария Федоровна, хотя, признаться, успел уже порядком поотдалиться от
злополучной
прежней темки.
- Хорошо, что хоть на собственных ногах стоишь... после всего этого, -
посмеялась
гостья, имея в виду причиненные повестью сочинительские неприятности.
- Да, я привычный, - сухо сказал Фирсов. - Ну, что у вас там новенького, на
дне?
- Так ведь тебе лучше знать, ты же автор! Вот про Манюкина... еще помнишь
такого?
Вчера на рынке булочку у торговки украсть пытался, побежал, рухнул на моих
глазах и не
поднялся более. И я в числе прочих смотрела, как рябая бабища имущество свое
назад отбирала
из коченеющей руки... Да еще, не знаю, верно ли, слух дошел, будто Чикилев
добрался наконец
до гуталинового короля: так налогом обложил, что всей мировой ваксы на уплату не
хватит...
- Ну, это, безусловно, злонамеренная сплетня подполья, - не поддержал
Фирсов. -
Повторять не советую...
- Кстати, только сейчас узнала, что Баташиха женила на себе анархиста
своего, в
хозяйство пристроила!.. Это с твоего ведома? - и зло помолчала. - У певицы
твоей, я
слышала, что-то преждевременное случилось, после чего управдома своего бросила и
в пивную
вернулась: этого и надо было ждать. Большим успехом пользуется... правда, больше
про
бюрократов поет теперь да про запущенный ремонт крыш, но изредка, по требованию
публики,
как рванет что-нибудь из прежнего репертуара... то бабенки вроде меня, падшие,
слушают да
слезами заливаются. Я под вечерок как-то забежала мимоходом...
- ...но, вопреки надеждам, Мити не оказалось на месте? - слегка оживился
Фирсов.
Ее лицо потемнело, праздничные краски сбежали с нее.
- Ты ужасно прозорливый и неприятный стал, Федор Федорыч. Ничего от тебя
утаить
нельзя!.. кстати, почему никогда не забежишь ко мне, как прежде, запросто?
Забежал бы!
Откровенным, вслух и при жене, приглашеньем она мстила Фирсову за
высказанную ей в
лицо догадку.
- Да все некогда как-то, Марья Федоровна, - с равнодушным видом протянул
Фирсов,
не без мольбы кивнув на ширму.
- Нет, ты не стесняйся, Федя, ты сбегай к ней на полчасика, когда тебе
потребуется... -
тотчас напряженным тоном откликпулась из-за ширмы жена. - Правда, дольше
сумерек,
говорят, опасно в их районе задерживаться!..
Приходилось наспех спасать положение.
- Выходи познакомиться, Катя... - процедил сквозь зубы муж. - Тут у меня
одна
героиня моя бывшая сидит... с интереснейшей биографией товарищ!
- Спасибо, я уже читала, - сказала жена. - Скажи ей, что я штопаю твое
пальто. Кроме
того, я только что мыла голову и вдобавок беременна.
Наступила пауза естественного замешательства, после которой обстоятельства
разместились в новом и уже прочном порядке.
- Пожалуйста, передай и ей, Федя, что мне очень жаль. У нее такое милое,
хотя с
непривычки несколько своеобразное лицо, - невозмутимо отвечала Доломано-ва. -
Тем более
приходи как-нибудь, раз тебе позволено. Ведь я после Митина ухода совсем вольная
стала. Мог
бы и пожить с недельку у меня!
- А что? Местечко в Донькиной кабине освободилось? - не на шутку обозлился
Фирсов. - Видать, лестно вам, Мария Федоровна, чтобы всегда при особе вашей
козлы
финикийские бодались?
Она не обиделась, закурила, улыбнулась.
- Я же прогнала его начисто, Доньку... ты не знал? Слезливый на поверку
оказался... в
тот раз растерзанный из лесу вернулся, все в ногах катался: "Маруся, они меня
убить хотели!"
Сам же, подлец, умереть за меня просился, а как дозволила, то и на попятный...
- Не вы ли ему талон-то в сундучок пристроили? - вскользь поинтересовался
Фирсов.
- Какой это? - нахмурилась та.
- А тот самый, на смерть талон! - подмигнул Фирсов, и потом прорвалась
скопившаяся
горечь. - Мне лишь недавно приоткрылось, что и тогда, у Артемьевых-то ворот,
когда я вас на
трон возводил, вы меня одной рукою обняли, а другою чудовище свое полосовали...
все ножом
его, ножом!
Доломанова даже не моргнула в ответ, только плечи чуть расправились да
кривая
усмешка скользнула по губам. И вдруг что-то тайное, подлое, пятнистое, о чем
всегда так
страстно забыть хотелось Фирсову, все сильнее стало проступать в этой женщине:
верно,
несмываемые следы Агеевых прикосновений. И вот перед ним сидела иная, бывалая и
грешная,
с таким каторжным адом в душе Манька Вьюга, что и лучику давнего кудемского
полдня не
под силу стало пробиться сквозь непогоду ее опустошенных глаз.
- Что ж, кто в метель из дому выходит, завсегда рискует с дороги сбиться.
Да уж и ты -
писал бы лучше свои книжки, не встревал куда не следует! - с неожиданной
хрипотцой и как
бы сверху посоветовала она. - Ишь ты, Доньку пожалел... а меня, меня кто
приголубит? Ты
вот что, Федя, больше под ноги себе гляди да по сторонам не озирайся. И жена
меньше плакать
станет, и сам понравишься. А то вон бородищей зарос и черный, ровно в смоле тебя
варили...
Так не соберешься, значит, встряхнуться-то? Ко мне ведь и попозже можно, на ночь
я подолгу
читаю в постели, бессонница... А уж я бы тебя уважила, Федор Федорыч!
- Вряд ли когда-нибудь соберусь к вам, милая Маруся... - тоже сквозь зубы и
поднимаясь процедил Фирсов.
Она наградила его долгим и пристальным взглядом.
- Отказываешься?.. то-то. Значит, крепко за тебя молилась мать твоя
покойная. Помнишь
ту грозу, - как обедня, когда на коленках-то предо мною ползал? - с сипловатым
смешком и
чуть понизив голос напомнила гостья. - Шибко тебе пошалить со мной хотелось, а я
тебя
отшила... помнишь? А ведь сам же болезнь мне придумал, от Агея, страшнее нет...
Мите
отместить за его жестокость хотел, чтоб видел и терзался... да разве поймут они
наши с тобою
тонкости! В тот раз давно уже синим огоньком горела я, и больно ты об меня
обжегся бы, кабы
я тебя для книжки нашей не поберегла! - зловеще погрозилась Вьюга, кидая под
стул
окурок. - Ладно, хватит, ухажер, погляделись напоследок... прощай! Проводи до
ворот, что
ли...
За ширмой упало и множественно раскатилось что-то досадное, с иголками и
пуговицами,
звонкое и рассыпчатое: жена заявляла о своем присутствии.
- Чего ж ты так гостью отпускаешь, Федор, у нас там, в шкафчике, водка
есть... -
произнес из-за ширмы чуть дрожащий голос жены.
Вьюга молча взялась за скобку, и вдруг Фирсов решился в самом деле
проводить ее до
подъезда - и не только затем, чтобы смягчить немножко выпад жены. Не произнося
ни
единого слова, они спустились по лестнице.
Погожий часок выдался на улице. Сверкала и брызгалась на солнце оттепель,
воробьи и
ребята галдели на застекленевшем мартовском снегу. После домашнего кухонного
смрада
приятно познабливало на свежем воздухе.
Фирсов поднял воротник пиджака.
- О ком задумался?.. Видать, новая подружка у сочинителя завелась? -
заметив
измазанный чернилами палец, ревниво спросила Вьюга. - Ну-ка, подразни, кто
такая?
Натягивая тугую длинную перчатку, она медлила с уходом, но Фирсову не
хотелось
раскрывать перед такою свою новую привязанность... да и рановато было, потому
что из мглы
тревожного предчувствия лишь начинали сгущаться размытые пока профили,
обстоятельства и
речи.
- Так, поповна одна... - лишь бы отделаться, буркнул Фирсов.
Кажется, она поверила.
- Тоже ненадолго! Я всегда говорила, что ветреный вы народ, писатели,
ненадежный...
Подобно Векшину, она круто повернулась и, не простясь, медленно, но все
быстрее пошла
прочь. С раздвоенным чувством сочинитель проводил ее глазами до угла и вдруг,
как ей
исчезнуть, шагнул вослед раз и другой со странным и тоскливым сожаленьем - то ли
удостовериться в чем-то, то ли запомнить ноздрями навеки ее пропадающие духи...
Но уже
ничего больше не содержалось во встречном ветерке, кроме того молодящего и
напрасного, чем
пахнет всякая оттепель.
1927 - 1959
Свинья (нем )
Убийство (нем.)
Фактически, на деле (лат.)
Тем самым (лат.)
Бросок! (нем.)
Боишься? (нем.)
Нет... (нем.)
Дуга!.. (нем.)
Закладка в соц.сетях
