Жанр: Драма
Вор
...ит по всем линиям,
какие ргаеет в
себе человек. Теперь и смекни...
Монотонную усыпительную речь прервал короткий и властный стук за спиной. И,
подчиняясь захватившей его тревоге, Фирсов бросился к двери приподнять и без
того не
запертый крючок. Что-то большое, черно-красное, вспоминал впоследствии Фирсов,
ворвалось
со двора, столкнув его с порога. Несколько мгновений незнакомец выглядывал во
двор через
дверную щель; лишь удостоверясь в безопасности и сообразив пути бегства, если бы
потребовалось, он неслышно притворил дверь... Затем сочинителю была
предоставлена
возможность наблюдать встречу Пчхова с Агеем, - первый пристально вглядывался во
второго, который, не смея поднять глаз, наклонялся вперед, и виноватые руки его
тяжко
свисали, как от чужого туловища. Обоим одинаково нежеланна была эта встреча, но,
к
удивлению Фирсова, Пчхов глядел скорее с горечью, нежели с осуждением; слишком
видно
было, с его благушинской высоты, сколь причудлива бывает игра человеческого
вещества.
- А шибко остарел ты, Агей, - проговорил наконец Пчхов. - Сам себя живьем
затаптываешь.
- А как же! Чего на свете ни возьми, во всем от времени морщинки
проступают! -
сипловато поусмехался тот и, взяв мелкую стамеску со стола, машинально пробовал
ее о свой
крепкий, с синцой давнего кровоподтека, ноготь. - Писатель тут меня не
спрашивал?
- Ждет, карандаш точит на тебя описатель твой, - ежась и отбирая
инструмент, отвечал
Пчхов. - Не трожь ничего чужого, Агей, не велю!
Тогда, отделясь из темноты, Фирсов уверенно потеснил Агея к стене и,
памятуя
Митькины советы насчет решительности в обращении с ним, вызывающе нащурился
было; но
тотчас отвел глаза в сторону. Нельзя было без утомления долго глядеть в лицо
этого человека.
- Итак, Столяров? - с тиком в щеке от неприязни и волненья спросил он
вошедшего. -
Что ж, довольно любопытно познакомиться со столь выдающимся деятелем, xe-хе,
отечественного разбоя. Однако пристраивайтесь поудобнее, не торчать же нам вечер
на ногах!
Чтобы не мараться Агеевым рукопожатьем, он сделал вид, будто полез за
платком, и
выдернул его за краешек; несколько монет, затерявшихся в кармане, звонко
раскатились по
полу, а соседская кошка так и прыснула в угол,
- Вот, черт, сто годов собираюсь кошелек купить, - с досадой бормотал
Фирсов, как на
распутье, - ползать ли ему возле Агеевых сапог, пренебречь ли рассыпанными
гривенниками. - Фу, нелепица какая...
Впрочем, в свое время ему пригодились эти монетки; они помогли Фирсову
подчеркнуть в
повести замешательство своего двойника перед темным обаянием Агея.
- А не тянешь ты, дружок, на сочинителя! - подозрительно скосился Агей,
которому
доводилось видать русских писателей на портретах. - Я так рассуждал, сочинители
в зрелых
годах находятся...
- Ничего, имею время впереди исправиться! - озлился Фирсов и на самого
себя, и
почему-то на красные партизанские штаны Агея под черной овчинной курткой, и на
молчаливое невмешательство Пчхова. - В крайнем случае могу и испариться... - И
повернулся было к своему демисезону, безголово присевшему на полу, под гвоздем.
Тогда Агей дружественно взял Фирсова за плечи и усадил.
- Ладно, я же ничего обидного не сказал, - смутился он. - Может, тебе
смолоду эта
сила дадена. Эва, уж и скипятился, ровно самоварчик с угольками.
Понемногу отношения налаживались, и Пчхов очень уместно вспомнил, что
собирался в
баню. Скоро он ушел, посовав бельишко в плетеный кузовок.
По его уходе наступило тягостное молчание: слишком прозрачны были цели у
обоих.
Однако у Фирсова на коленях уже появилась его книжка, и он рисовал туда
небрежным
карандашом. Сперва получилась миленькая девушка, но вот к ней сами собой
приросли усики,
и она вдруг преобразилась в своего собственного соблазнителя.
- Знаешь, зачем я позвал тебя? - тихо спросил Агей, поглядывая, как
девушкин
соблазнитель наспех обрастал брюшком и подбородком, с каждым новым штрихом
старея и
обезображиваясь.
- Вроде догадываюсь... - покривился Фирсов, приделывая к получившейся харе
горбатейший нос и обмазывая ее со всех сторон несусветными бакенбардами. -
Умирать
мудрецом не страшно, а страшно тварью сдыхать... хотя бывает и наоборот! Чтоб
времени не
терять, начинайте, раздевайтесь помаленьку, - пригласил он, и карандаш бешено
зачертил
страничку сплошной мочалкой, - Намекал мне слегка Векшин, да я из-за спешки не
совсем его
понял...
- ...намекал, не понял, - отозвалось в Агее, и вдруг всей пятерней
прихлопнул
раздражавшую его фирсовскую книжку вместе с коленом под нею, но тот упорно
вернул ее в
прежнее положение, и прикрыть ее вторично Агей не посмел. Знаменательные сдвиги
происходили на глазах у Фирсова в его собеседнике, и прежде всего как бы
скудная, чадная
лампада затеплилась в глубине запавших Агеевых глаз; ходила молва про них, что
они убивали
раньше его рук. И вот прорвалось: - Напиши, напиши про меня, весь тебе
распахнусь! Вижу
теперь, ты все можешь... ишь лбище-то играет как! Спрашивай, если что непонятно
тебе
станет... ну, из нашей практики. Видишь, любезный... как называть-то тебя?
- Это не имеет существенного значения... - неподкупно отклонил Фирсов.
- Не бойся, в гости не приду! Поздно мне... - сразу утратив всю свою
напористость,
зашептал Агей. - Заземляться подходит время, знаю свой срок. Уж и ямка вырыта,
за мной
одним черед... вроде и неловко деловых людей задерживать, вот я и тороплюсь. С
места
напрямки откроюсь: столько разов меня заочно приговаривали, что уж я курносой не
боюсь.
Моя смерть будет внезапная, потому как я завсегда отстреливаюсь. Нонче каждый
может меня
пришить, хоть бы и ты, - в его голосе булькнул глухой смешок, - коли не
погребуешь, и тебе
письменную благодарность дадут за меня. - Как бы пелена ясновидения застлала
горизонт
Агея. - Мне предсказывали гадалки - либо бревно на меня нечаянно обвалится, либо
сам
задушусь не знаючи... но я-то знаю точно - меня она, моя, продаст! - Он вскочил
со
сжатыми кулаками, и следом, потрясенный вспышкой его безумия, поднялся Фирсов. -
Еще
посмотрим, сама устережется ли от меня...
- Сидеть спокойно, а то уйду, - пригрозил Фирсов.
- Каждую ночь в два часа просыпаюсь, это и есть мое время. Вздрогну, чиркну
спичку:
два! Стрелки ровно замертвели... и вот здесь болит. Ты ученый, скажи, что тут у
человека? То
жечь почнет, то будто мехом щекочет... и гневит, гневит меня! - Он показал
глазами тот
опасный у человека уголок, куда сбегаются ребра.
- Невроз! - авторитетно заметил Фирсов, все подряд занося в книжку. -
Заодно уж
обеспокою вас вопросом: что же именно тревожит вас... они? Мне доводилось
слышать, что с
большими палачами это нередко случается... вообще с представителями этого рода
деятельности.
- Да нет... а вроде пусто станет мне очень, - бормотал Агей, отдаваясь на
милость
Фирсова, и вдруг тот с удивлением ощутил, что у него стеснилось в том же месте
под реберной
клеткой. - В самом этом неврозе и сверлит. Я снисхождения не требую... Меня
обелить -
жизни цельной не хватит, спокаешься! Ты единственно опиши меня без прибавки или
украшения, как я есть, и почему я нонче все на вашем свете истинно презираю, а я
тебе за труд
твой душевно с того свету поклонюсь. Теперь откуда ж мне... с нынешнего начинать
или
сперва немножко назад коснуться?
- Можно вскользь пройтись насчет детства-рождения... - запинаясь и сделав
оригинальный жест рукою, предложил Фирсов, - чтобы затем с разбегу перейти к
дальнейшему.
Тот отпил глоток воды из жестяного чайника перед собою, не только для
прочистки
голоса: он волновался.
- Уж маленько затмеваться во мне стало... ровно занавеской черной
задернуто. Нет,
постой, что-то виднеется... - Агей вспоминал туго, с явной болью. - Вот яснеет
теперь:
зеленый бугор, и за него солнце уходит, уж вечер. На бугре мельница Павла
Макарыча
Клопова, крылышки ветром оборваны у ней: значительный в тот год над нашим краем
ураган
прошел. А интересно бы взглянуть, перед смертью, стоит ли еще она теперь,
бедная, а?..
Равнина у нас там, лесов маловато. Клопов так говаривал: "Без лесу жить ясней,
без дурных
мыслей..." Промежду прочим, первейший лесокрад был! Позволь, к чему я все это?
Ах да,
имеется там луговина у нас, в двадцать четыре версты квадрат... желтая краюха,
на ней
расставлены деревни: Шемякино, Царево, Пальцево и четвертая моя - Пасынково!
Названьице-то запиши, а то затеряется, так и не узнает никто, откуда Агей
зародился. Это у нас
и красная смерть водилась... не слыхивал?
- Попадалось в сектантской литературе где-то. Это красной подушкой стариков
удушали... - гадливо усмехнулся Фирсов, - так сказать, во избавление от
напрасных
горестей бытия?
- Ото всех бед применялося... - махнул рукой Агей и опустил глаза. - А
народишко в
наших краях тихий, смирный, только на вид вроде непроспавшийся. Заяц вскочит на
завалинку
и отдыхает без опаски, и никто его не обидит. Вот ты сейчас на подушку нашу
хмыкнул, а чем
она тебе не пондравилась? - взъярился он. - Подушкой ли душить, из пушки ли,
саблей
продоль человека рубить либо собачьим глазом вытравлять... какая разница?
Подушкой-то оно
даже мягше, опять же по доброму согласию сторон, в удовольствие! Сказывано,
будто
профессор, который изобрел собачий тот газ, доселе ходит нерасстрелянно, а? Куды
мне до
него: я людей-то поодиночке, а он ротами! - зычно раскатился Агей, а Фирсов,
свободной
рукой зажимая ухо, только мучительно морщил лицо. - Да записывай... чего
жмешься, ровно
божья мать?
- Поменьше рассуждений, больше дела... продолжайте! - поотодвинулся Фирсов,
защищаясь.
- Так вот, проживал в тамошних краях один благочестивый мужик со своей
старухой...
жилистый такой черт! Вот скоро сам увидишь: собственнолично отцовское проклятье
привезти
сбирается. Сурового нрава старец, много в жизни богом мучился... до сей поры
покоя от него
не нашел. Первый евангельщик был на селе, а во младые годы к мордвам да к
татарям за верой
ходил, для проверки: нигде лучше не смог выискать. Изба просторная, полы под
масляную
краску. Душа в душу со старухой жил... Ну, значит, посеял дед в бабку зерно,
вырос из бабки
колос. Стал колос рость, стал наливаться... тот колос я и есть, мое почтение! -
Он с
ироническим смешком ткнул себя в грудь.
- Не вижу пока ничего смешного... - пожал плечами Фирсов. - Видно, с отцом
не в
ладах жили?
- Еще в малолетстве случилось промеж нас: ястребенка я раз в поле подобрал.
А как
надоел мне, то я ему головочку свернул, чтоб не мучился, да кошке и отдал. Так
вот, отец
молитвенник был за весь род людской, без пяти минут небесный праведник, всю
страстную
неделю пыльное пятно от земных поклонов со лба не сходило, а ведь замертво меня
от него
отняли. С того разу и ухо у меня отвислое, видишь? Ушей человеку затем и дадена
пара, на
случай родительского гнева. Но ничего не возразишь: обожатель природы! Вот близ
тех самых
лет и нашла на меня ужасная отчаянность в поведении, совсем перестал я курносой
бояться: ну,
ни чуточки! Да и кто это выдумал, будто курносая?.. вот врака-то! Я тебе
приоткрою секрет, но
ты молчок, смотри. Весь позапрошлый то год она тут, в Дровяном переулке, жила.
Платочек
носила, приспущен, и носок из-под него востроклювый, а не птичий. И как по делу
куда
отправляюся, непременно ее встрену. То прикинется, будто на рынок идет, то как
бы из баньки
с тазиком топает... и каждый раз глазком подмигнет. И так она меня расстроила,
что вечерком
однажды проследил я ее и вошел... ну, следом зашел за нею! - Агей опустил глаза
и переждал
полминутку, в .течение которой скоса глядел на свои шевелившиеся пальцы. -
Наутро
выхожу, а она и прется навстречу мне ни в чем не бывало, неживая-то!.. керосин в
бидоне
тащит, хороша, а? Вот канитель какая получилась... - Он издевательски
расхохотался: - Это
я тебе нос крутю, дурень, а ты и уши развесил. Она днем не ходит, она больше по
ночной
поре...
- Уйду! - с ненавистью пригрозил Фирсов и лишь теперь заметил, как сел,
изменился
его голос.
- Вот ты погуще меня мозгой одарен, объясни: дозволено ли живую тварь
убивать? И на
войне и всяко! Я после того ястребенка так это дело понял, что до мыши
включительно можно,
а выше - грех. И вообще я в строгости был выращен: верить - не шибко верил, но
полунощницы с отцом отстаивал. А на войне вот и преклонился мой разум. И кто бы
подумал: с
махонького началось! Атака случилась, а местность чертова, названье Фердинандов
Нос: весь в
дырках холмище. Я первым проволоку порезал, бегу этак, ору, а навстречу офицерик
австрийский, сопляшка такой. Шашкой взмахнул на меня, да о штык мой напоролся и
замер, и
не рубит меня, а только уставился - враз, как ты в меня теперь, с молением. И
ещё не кольнул
я его, а, промежду прочим, уж пачинает лицо его оплывать, ровно огарок, а взгляд
одновременно мигает мне, ищет. Чего-то ужасно он искал тогда во мне... и не
нашел! А это
верно, когда тебя штыком колют, смерть свою - не на острие, а в самом зрачке у
того, кто
колет, ищи! И как замигал он мне - врешь, думаю, через глаз пролезть в меня
желаешь?
Защурился я да...
- Словно в бане натоплено... - шумно вздохнул Фирсов, обмахнув испарину со
лба.
Он даже привстал зачем-то, но Агей властным толчком в плечо осадил его на
прежнее
место.
- Потерпи, чудак, самое теперь завлекательное, самая соль начинается... Тут
вроде
смотр нам после случившихся боев произвели. Генерал со штабу наехал, с виду что
твоя
гаубица: лицом мужественный и красный, на-скрозь войной пропитался. Нацепляет
мне в
строю военное отличие, поздравляет с геройством. А мне как бы жар приключился, и
ухо
поврежденное заныло. "Ваше, говорю, дорогое превосходительство, во что же мы
упираемся в
жизни... ведь все это ржавь сущая: я человека убил". И помнится, сдуру
дополнительно
сболтнул что-то. Глуп был, вспоминать совестно... Как выпалит он в меня полный
зарядом во
всю пасть: "Идиот, коли начальство дает чинов, значит, за святое дело дает!"
Отсидел я трое
суток за своевольный разговорчик взаперти, и тем временем понравилось. Конечно,
полностью-то еще не все оборжавело во мне, но смекаю: работа, в общем, легкая, а
отличают. И
что всего главней - не берут меня ни пуля, ни хвороба. Бывало, смерть вокруг все
до былинки
выкосит, из земляных норок и кротишек-то всех железным ногтем по-выковыряет, а
я... один я
у ей невредимый стою ухмыляюся, ровно у тещи любимый зятек. Хожу и дымлюсь,
такая во
мне злоба. Обозорнел я вконец, за кажную атаку в среднем по семь штук
накалывал... пуще
светлого Христова воскресенья боя ждал. Не хочешь - не верь, а только случилось,
мертвого
по второму разу убил. Откинулся он башкой к лафетному колесу, вроде наблюдает
мои
действия... Ну я и вздел его от страсти! И пошла мне удача на кресты, а как
выдали четвертый,
самый золотой, снялся на карточку кабинетного размера и домой отослал: будто
стою на
морской скале, фуражка набекрень, грудь в крестах, пуле пройти некуда. Меня в ту
пору от
здоровья жениться тянуло; пускай, соображаю, девки заранее влюбляются. Папаша
мне тоже
благословение свое прислали с матушкой. И как германская кончилась, новая же, по
недосмотру правительства, не началась пока, а между тем карманные средства мои
очутились
на исходе, то и решил я самолично применить свой добытый опыт. Воротился
украдкой в
родимые места, поогляделся... да и почал помаленьку богатеньких корчевать. По
общему
отзыву за год работу провел довольно значительную... - И тут Агей снова, с
каким-то
отчужденным любопытством, покосился на руки себе. - А только чего-то затянулось
дело с
медалью на сей раз: живуча мать-волокита на русской земле!
- И тебе не жалко... их? - содрогаясь от гадливости, вскинулся Фирсов.
- А чего?.. сорняк из поля вон, полезному злаку воля.
- Ошибку в спешке совершить не опасаетесь?
Агей только кольнул искоса собеседника медвежьим глазком.
- Ты лишнюю умственность не наводи... да я на наградах не настаиваю,
достаточно сам
себя награждал: бывалча, по полцарства за ночь в карты просаживал... всего в
жизни
спробовал, так что пора и честь знать!
Он впал в оцепененье долгого и тяжкого похмелья. Пользуясь передышкой,
Фирсов снова
кинулся записывать, так что пальцы сводило от поспешности... впрочем, писал он
вовсе не то,
в чем каялся Агей. В повести давешний эпизод округлялся иначе; по Фирсову, при
первой же
всеармейской смуте рядовой Столяров Агей пришил генерала, награждавшего его за
тот
начальный подвиг, причем - не из политических даже соображений или, скажем, из
иронической благодарности за полученную науку, а просто из неодолимой прихоти
добыть
мундир и послать папаше карточку во всех генеральских регалиях, что, по слухам,
произвело
неотразимое впечатление на пригожих односельчанок.
- Да ты послушай меня, погоди ты, торопыга, успеешь свой черновичок на
Агейку
Столярова накидать!
- Не надвигайтесь, вы мне мешаете работать... - оборонялся Фирсов, потому
что
временами очки у него едва не запотевали от дурного Агеева дыханья, а сзади
приходилась уже
стена. - И бросьте же свои блатные штучки, черт возьми!
- Вот и рычишь ты, а ведь не боюсь, не крепше ты моего ястребенка: пера на
тебе много,
а тельца на грош. И я почему на тебя напираю? Я с изнанки помочь стремлюся, из
потемок, а ты
спереду умом пробивайся... вдвоем-то мы враз до сути и доберемся. Я так гляжу,
что не кровь
пролитая в нашем деле вредней всего, а понятие: нельзя никому открывать, как это
легко и
нестрашно. Потому что без бога да на свободке - ух чего можно в одночасье
натворить. А уж
кто нож или что другое там на человека поднял, то надо и его самого в яму
зарыть... Но тут
заминка у меня: кто же тогда распоследнего-то возмездию предаст? Самому вроде не
с руки в
землю закопаться, а из посторонних станет некому. Вот как твое мнение,
просвещенный
деятель?
В вопросе этом Фирсову почудилось проявление если не природного ума, то
стихийного,
вслепую, правдоискательства, не раз отмеченного фирсовскими предшественниками в
русском
преступнике. "Из глубокого колодца, сказано было в этом месте фирсовской
повести, и в
слепительный полдень иногда бывает виден свод небесный с ночными светилами".
Естественно, сочинитель попросил собеседника уточнить, кого имел тот в виду под
именем
последнего наказующего. Агей отвечал довольно посредственной догадкой
собственного
изобретения, однако не лишенной известной остроты и смысла, так как на любое
суждение о
великом или бесконечном неизменно ложится отблеск темы. Словом, налаживался
полагающийся в таких случаях, истовый, с глазу на глаз, разговор, и за протекшие
затем
полчаса обоим удалось выяснить немало обстоятельств, одинаково полезных и для
Агея, и для
его вынужденного биографа, как вдруг случилось досадное происшествие... Кошке,
спавшей на
хозяйской койке, приснился голодный сон. В поисках пищи она полезла на полку,
где
хранилась пчховская снедь, но оскользнулась по дороге и вместе с
инструментальным ящиком
Пчхова свалилась на пол. Фирсову представилась редкая возможность изучить
психическое,
полное напряженного ожидания, состояние Агея той поры.
С прокушенной губой, весь в поту и выхватив что-то из рукава, Агей мутно
озирался по
сторонам, ища разгадку долгого, с металлической россыпью, грохота; испуг его
мгновенно
передался и Фирсову. Оба, крадучись, отправились в дальний угол, за печку, к
месту
происшествия. Причина была очевидна: кошка ежилась в углу, в страхе наказания за
провинность. Отпихнув назад Фирсова, близоруко склонившегося к полу, Агей
медленно
отводил ногу в тяжелом сапоге, и, верно, пришлось бы Фирсову стать свидетелем
ужасной
расправы, если бы не поторопился открыть дверь на условленный наружный стук.
Пчхов вошел веселый, распаренный; проиндевелые волосы торчали из-под шапки.
С ходу
поняв обстановку, он решительно подошел к Агею.
- Чего, чего удумал? - спрашивал он, наступая на Агея и не спуская глаз,
пока кошка не
шмыгнула во двор сквозь полуприкрытую дверь. - Уж я надеялся, не застану тебя, а
ты... ну,
спать пора! Хватит тебе, хватит: сколько времени у стоящего человека отобрал.
- Хорошо еще, только время, не самые часы отобрал-то! - во весь рот пошутил
Агей; и
вот следа не оставалось в нем от его недавней просительной озабоченности. - Чего
гонишь! А
может, не все еще меж нас досказано...
- Ладно, в другом месте доскажешь. Ступай и не возвращайся ко мне больше, -
говорил
Пчхов, тесня его к двери, а тот пятился без обиды и сопротивленья. - Уходи,
велю...
Когда хозяин обернулся к Фирсову, тот сидел с бездельными руками на
коленях, с
отускневшим от усталости лицом. Точно ослепшим взором глядел он на раскрытый в
кружке
света под лампой листок записной книжки, где до поры притаились осквернившие его
слух
Агеевы откровенья. Но уже никакой силой нельзя стало удалить ни буквы об Агее из
задуманной повести.
- Накурился, что ли? - наклонился к нему Пчхов, заглядывая за фирсовские
очки,
по-стариковски полуспустившиеся с носа.
Лишь теперь признал он трудность сочинительской должности, правильно
разгадав его
подавленное, противоречивое безмолвие.
В ночь, проведенную Митькой вне дома, Зинка видела про него скверный сон и
потому,
уходя в тот вечер на работу, старательно запудривала круги под заплаканными
глазами. Как
страшилась она утратить еще не приобретенное! Только через неделю, полную жгучей
безвестности, дополз до нее слушок о неудержимой Митькиной гульбе после
некоторых
опасных приключений. Никто на свете не знал, что за те два часа, пока Агей
смущал Фирсова
своей исповедью, Митька с товарищами удачливо навестил намеченное акционерное
предприятие, о котором сговаривался с Агеем при последнем свидании, Щекутин и
курчавый
Донька помогали Митьке в той, оказалось, весьма легкой и выгодной медвежьей
охоте. Не
желая иметь в сообщниках Агея, хоть и наносил этим непрощаемую обиду, Митька
решил, не
вдаваясь в объяснения, отослать ему в конверт его долю, - и не как за наводку, а
вровень с
прочими участниками. Выяснилось, таким образом, что лишь из помянутых
соображений
Мятька и устраивал на это время Агееву встречу с сочинителем на квартире у
Пчхова...
Расставаясь с Фирсовым в тот вечер, Векшин то и дело справлялся с часами:
до
условленного с сообщниками сбора он намеревался зайти к сестре - в записке,
присланной по
городской почте, она приглашала его на первое, после длительной гастрольной
поездки по
провинции, выступление в московском цирке.
Векшин поспел едва к средине второго отделения. Все нетерпеливее публика
ждала
знаменитого номера Геллы Вельтон. Безукоризненный джентльмен во фраке заставлял
белую, в
ремешках и с султаном, лошадь встать на колени перед публикой; та черпала
копытом песок и
не хотела. Митька добрался наконец до своего места на галерке. Ружейные выстрелы
и вопли
джигитовки сменились старомодными клоунскими пощечинами и снисходительными
хлопками
зрителей. Митька рассеянно следил, как дробятся и отражаются все эти звуки в
круглом куполе
над головой; сам того не сознавая, он напрасно искал там, в полупотемках,
знакомую ему
шелковую петлю сестры.
В антракте Митька отправился в уборную к Тане. Шустрый русский паренек,
обезличенный униформой с металлическими пуговицами, пропустил его в закрытую для
посторонних половину цирка; другой, из того же уважения к Митькиной шубе, указал
ему на
железную, в полтора марша, лесенку к артистической Геллы Вельтон. Сквозь
приоткрытую
дверцу, помеченную на скромной картонке цирковым именем сестры, просочился
неодушевленный какой-то смешок, словно горох просыпали на бумагу. Смеялся бритый
старичок в черной домашней шапочке, оттенявшей его поразительную бесцветность,
и,
казалось, прозрачный на просвет, такой он был бесплотный, вымытый, в чем-то уже
нездешний.
Роясь в чемодане, он рассказывал смешной эпизод из собственной жизни, - смеялся,
впрочем,
только он сам. Сестра стояла почти готовая на выход, в голубом трико, совершенно
обнажавшем ее, если бы не отвлекающая, по поясу, россыпь лучистых звезд, из
блесток.
Прежде чем хоть взглядом приветствовать брата, она вполголоса обронила что-то
женщине с
безнадежными глазами, которая массировала ей шею и плечи; та накинула на Таню
серый
халатик с красной каемкой и вскорости незаметно исчезла за ширмой.
Брат и сестра повстречались взглядом в глубине стоячего зеркала,
окаймленного рядами
ламп по сторонам. Он пришел явно не вовремя, - Таня не обрадовалась, не
удивилась, к досаде
Митьки, возлагавшего на эту встречу смутные надежды продолжить все еще не
законченный с
прошлой встречи разговор. Сейчас она мало походила на себя, недавнюю, простую и
теплую, и
казалась совсем не такой молодой, какой выглядела в его мыслях. Может быть, это
происходило от ее строгой внутренней собранности перед выступленьем. С
безразличием
рассеянности Таня спросила у брата, что нового в его жизни, но тут прямо над
головой
рассыпался долгий звонок, от которого защемило в сердце, и вдруг по короткому и
тревожному
блеску в глазах сестры Митька понял, что она волнуется, почти на грани сомненья
в себе, как и
сам он перед опасным мероприятием, отчего девушка стала ему вдвое ближе.
"Как тебе сказать, все шалю покамест..." - собрался отшутиться Митька, но
внезапно,
забыв про заданный вопрос, сестра вышла справиться об установке аппаратов.
Приняв ее
случайный жест за приглашение садиться, он (пустился на что-то возле пыльной
входной
портьерки и, лишь бы не думать о предстоящем, следил за стариком, как суетился
тот, собирая
раскиданные вещи с пола и немедленно роняя новые.
- Ошень рад видеть брат моей Таниа, - без умолку щебетал Пугль, оставшись
наедине с
посетителем, даже за плечо придержал Митьку, сделавшего попытку приподняться. -
Нишего,
сидит, хорошо. Я не знал, что такой молодой. Если б мы не был молодой, мы
никогда не стал
старый. Ой, как набросал... Дуняш, Дуняш! - покричал он в дверь, за которой
глухо
плескалась вступительная, после антракта, музыка. - Знает, штрабат это опасны
номер. Артист
не может иметь дурной настроенье, когда штрабат. Люди хотят получать за свой
деньги
небольшой приятны страх. Когда мои детошки сорвались, оди
...Закладка в соц.сетях
