Жанр: Драма
Пирамида. том 2.
...льства, вставшие на пути к исполнению желаний у старика
Дюрсо, в
известном смысле благоприятно отозвались на судьбе лоскутовского гнезда:
приближение
войны означало если и не полную отмену, то хотя бы временную отсрочку выселения,
связанного со сносом старо-федосеевского кладбища под строительство стадиона. По
отсутствию шансов на столичное устроение в том же месяце о.Матвей вместе с женой
и дочкой,
впервые за четверть века, выехал в зауральскую глушь для подыскания постоянного
пристанища. Наслышанный о бедствиях родни, ветхий и вдовый тамошний поп Тимофей
задолго до лоскутовского уведомления о предстоящих им бездомных скитаниях
увещевал
московскую сестрицу с мужем не кручиниться, больше уповать на милость создателя,
а на
худой конец иметь в виду его собственный приход, вскоре освобождающийся по
причине
скоротечного ухудшения здоровья. Через видного внецерковного земляка да с
помощью
всемогущей денежки он брался уладить Матвеев перевод на новое место, тем более
что
малодоходное, хотя и при погосте, по причине уже тогда начавшегося
всекрестьянского
разбегания из деревень. Собственно, храм сей во имя Пресвятыя Троицы совсем было
обрекли
на хозяйственное использование - либо под текущий трактороремонт, либо из-за
малогабаритности на слом для мощения районной дороги, чтобы издаля щебенку не
возить.
Однако, пока могущественные противники отстаивали в инстанциях свои права и
потребности,
отыскалось в старой бумаге, что Ермак, по выходе из чусовских городков от
братьев
Строгановых, имел в той крохотке-церквушке молебствие на одоление сибирского
Кучума, и
будто, пока молился там вкупе с атаманами, а не уместившаяся внутри казацкая
полтысяча
коленопреклоненно стояла вкруг, то и был ей показан в закатной радуге, после
дождичка,
побеждающий крест. Хотя подобное знаменье и выглядело маловероятным в свете
науки, а
Строгановы неспроста проклинаются в политграмоте, все же какой-то прозорливый
начальник
под угрозой строгача распорядился пощадить сию расписную игрушечку предков - с
парадными крыльцами и голубыми куполами: авось сгодится впредь для второго
Ермака,
уходящего в том же направленье. "Право, собирайтеся, милые... - отписывал на
Москву
Тимофей. - Хотя после третьегодишного поджога от руки сознательных активистов и
досталось нам с убогой Дашуткой, сироткой от покойного братца Дамиана, да и то с
дозволения
властей, - храни их Господь! - вселиться хоть и в нежилое, без черного пола, по
здешней
стуже просто гиблое владение, а именно бывший кулацкий амбар, зато никто более
на житье
наше не позарится. Прорубили окошечко в ладонь и радуемся солнышку, как
заглянет, а кабы
кирпичом на вторую печурку раздобыться, то и совсем малина. Имеется семь курей,
огородик
со своей морковкой, да возиться некому. Обезножел совсем, а Дашутка моя вовсе
блажная
стала, намедни малоношеные сапоги на алую ленточку сменяла, седая-то!.. Одно
слово -
Божий человек. Приезжали бы, право, а то и отпеть меня некому".
Невзирая на трудности предстоящего путешествия, при всей соблазнительности
Тимофеевых описаний для стариков, все более мечтавших закопаться в норку
поглубже от
веяний времени, нельзя было порешиться на переезд без самоличного хозяйственного
обозрения на месте - далеко ли по воду ходить, отпускают ли продукты питания
лишенцам в
кооперативе, хватит ли жителей в окрестности прокормить сапожника с семейством?
А за
неделю до родителей, с их ведома и мысленного благословения в ту же сибирскую
сторону, до
начала школьных занятий, подался и Егор, увязавшийся с геологической партией в
роли
безвозмездного, за харчи, на все руки казачка. Он находился в той поре, когда
под
воздействием обстоятельств складываются судьба и характер человека, - все чаще
манила его
из сумерек столичного некрополя безлюдная тайга с ее суровой молчаливой дружбой.
По
бесталанности к разбою и отвращению к аскетическому отшельничеству, героями его
книг и
снов давно стали русские землепроходцы. Словом, тот же попутный ветер
добровольного
изгнанничества дул ему в спину. Если не считать Финогеича, впавшего в очередной
загул,
Никанор Шамин становился единственным распорядителем домика со ставнями в крайне
благоприятном для меня смысле.
Войдя в глубь лоскутовских событий, в силу помянутой передвижки времен и
дат, я
гораздо меньше нуждался во встречах с ним, происходивших теперь от случая к
случаю, почти
на ходу, - бывало даже, что его сведения шли вразрез моим собственным
наблюденьям. Все
чаще внимание мое обращалось к пресловутой старо-федосеевской колонне с
таинственной
сменой пейзажей и прочей иррациональной начинкой. Правда, я всегда понимал, что
нет на
свете такой малости, чтобы в ней не уместилось нечто громадное, однако и теперь
отказываюсь
понимать, каким образом целый мир, пусть его двойник, мог втиснуться в круглое
пространство едва двухметрового диаметра. При понятном нетерпенье я избегал
расспрашивать
Никанора об интересующем предмете - не из опасения отвлекаться от главного, а
потому что
воочию видел, как, раскаиваясь в той злосчастной, вначале нашего знакомства,
обмолвке о
Дуниных прогулках за порог фантастической двери, он старательно обходит мои
искательные
намеки. Несомненно, в памяти у него имелось во стократ против того, что по
крохам выдавал
мне на руки, невзирая на мои обещанья изменить в повествованье адреса и фамилии
участвующих лиц. Можно было догадываться лишь, что характер Дуниных наблюдений в
колонне заставлял его усиленно оберегать свою хотя бы и неповинную подружку от
возможного, со стороны передовых мыслителей, преследования за пессимистический
уклон,
даже в некотором смысле капитулянтство.
Пробиться в тайну мне удалось одним наводящим вопросом - встречались ли
Дуне в ее
ночных странствиях со спутником если не люди, то хоть их присутствия след.
Вместо ответа
Никанор уклончиво распространился о малой вероятности запеленговать род людской
на ленте
земного времени. Тут же он прикинул мне на бумажном клочке, - если прокрутить ее
всю как
средний фильм в Мирчудесе, то период осмысленного существования нашего уложится
чуть ли
не в полтора десятка кадров. Хотя рассказчику и не посчастливилось самому
переступить порог
магической двери, как Прасковье Андреевне, он довольно бойко, чередуя
высоконаучные слова
с показаньями на пальцах, изложил мне принципиальную схему феномена, может быть,
самого
загадочного во всей старо-федосеевской эпопее, - с тем же успехом, впрочем, как
если бы
объяснял мне на санскрите. В особенности угнетало меня не в меру частое
мелькание слов
сингулярность и континуум. Секрет явления, по его словам, заключался в некой
заблаговременной хронограмме сущего, записанной на вращающейся сфере и
наблюдаемой в
манере ясновидящих, вне оси времени и чуть сбоку, чем и объясняется некоторая
зеркальность
изображения. По своей глубине лекция его была вполне под стать прежним
воззрениям на
устройство мировой машинки. Мне показалось тогда, что, убедясь в моем
невежестве, он
сильно преувеличивает свою осведомленность.
Легче дался мне самый способ пользоваться означенной игрушкой неизвестного
назначения. Стоило легчайшим волевым усилием, в любую сторону, крутануть
незримый
маховичок, как наступала радужно-пестрая муть бешеного вращенья с последующим,
чисто
случайным, как в рулетке, выпадением очередной, обычно безлюдной картинки.
Невозможность предугадать, где замрет прыгающий шарик, исключала и здесь
вторичное
попадание в тот же временной отрезок. Кстати, в отличие от книги, позволяющей
вместить
тысячелетие в строку, зрительное восприятие события требует равнозначной
длительности с
тем же шагом времени, чтобы не слилось в неразборчивый промельк. Совместные с
ангелом
Дунины прогулки туда, прекратившиеся с момента его рождественского выхода в
действительность, длились не более двух месяцев, да и то не каждую ночь. Так что
в сумме
затраченное время не покрывает предельно емкого Никанорова Апокалипсиса, как
полусерьезно называл он сам предъявленные мне Дунины, иногда полуминутные
виденья.
Естественно, в стремлении придать плавность рассказу он вынужден бывал заполнять
промежутки между эпизодами прослойкой из собственных домыслов, впрочем, нынешняя
правда о нас самих тоже показалась бы невероятной нашим предкам. Словом, я не
посмел
убрать грубоватую порой, но тем уже одним закономерную соединительную ткань, что
в
основном-то слагалась из впечатлений тогдашнего бытия.
Несмотря на страстное Дунино стремление подсмотреть что-нибудь шибко
историческое,
из жизни Петра Великого например, магический шарик удачи неизменно проскакивал
мимо
всего вообще периода людей. Как ни прокручивала ленту времени взад-вперед, она
долго не
могла наткнуться на малейший след человека и цивилизации, и только природа
стихийно текла
сама по себе, никакого движения жизни, кроме вулканов, курившихся в царственном
безмолвии, бродячих тайфунов по морям да еще косых ливней на пустынном
горизонте.
Ей там было пустынно и хорошо, и не пугала странная недосказанность
чередующихся,
как бы с налету зримых ландшафтов. Дикая вода беззвучно низвергалась с отвесных
скал, вся
растительность была неуловимо одинаковой раскраски, цветы без запаха. Оттого ли,
что вовсе
не думалось о ней, никакая живность не населяла ее феноменальный мир и даже в
голову не
приходило что-нибудь унести оттуда на память или попробовать на вкус. Зато с
тревожным
холодком в сердце, ничего не касаясь, можно было мчаться над клубящейся бездной
зимнего
моря или сквозь непроходимую чащу тропического леса без риска оскользнуться на
крутизне,
промокнуть в сухом ливне, заплутать в горном лабиринте. Стоило легким усилием в
локтях
подняться в облака, и сверху тотчас опознавался отовсюду приметный, единственно
цветной
там, синий камень на входном туда пороге... Нет, именно не сон, а, по версии
проницательного
Никанора, просто миражное, в нашем подсознанье, отраженье чего-то, не доступного
истолкованью на нынешнем уровне науки. Остается неизвестным - какое в точности,
не
должностное ли, отношенье к той супернатуральной действительности (если только
настоящий
ангел) имел Дымков, постоянно сопровождающий Дуню во всех ее ночных прогулках.
Лишь
благодаря ему, пока судьба и козни корифея не увели его в противный лагерь,
удалось ей
нашарить в безбрежном океане времени эпизодически торчащий островок человеческой
цивилизации - накануне великого космического цунами - по мрачному прогнозу
студента.
Правда, однажды, благодаря сбою механизма, что ли, голый, из ничего
взявшийся
мальчик пробежал сквозь Дуню и, теряя очертанья на бегу, пугливо оглядывался
через
разделявшие столетья на миражные фигуры путников, тоже растекавшихся в ничто. В
другой
раз, вынырнув из-за скалы на тройном тандеме, три сухопарые старухи в черных
спортивных
шароварах, истинно макбетовские ведьмы, вихрем скользнули мимо и пропали с
наклоном на
вираже... А то, было также, наткнулись на убогий, в сумерках и на ветру
догоравший при овраге
костришко, с какой-то трагической значимостью сочетавший свою жалкость.
- Надо было пошарить поблизости, - уцепился я догадкой. - Наличие огня
указывает,
что где то рядом, в окрестностях максимум часа, обретались и люди.
Никанор мой зловеще усмехнулся в ответ.
- Ну, огонь - плохой ориентир для датировки события. Одинаково мог пылать
до и
после человечества... - намекнул он и с выразительным лицом описал затем, как
ветер с
ухваткой заправского щенка волочил вниз по скату космы седого дыма с искрами
пополам,
трепал зубами, вроде затоптать старался, самый след людской на земле.
Последующая пауза выдавала полную готовность рассказчика при малейшей моей
настойчивости поделиться со мной тайной. Я же нарочно медлил с вопросом, будто
охладев к
затронутой теме. И снова увенчался успехом обманный ход. Как я и ждал, Никанору
тоже не
терпелось поделиться со мной сокровищем, при всей его запретности, непосильным
для
обладания одному.
И верно, едва старо-федосеевские путники с присущей призракам легкостью
взмыли на
бугор в жестком кустарнике, взорам их открылся вечерний, романтического
очарованья
исполненный пейзаж. Безлюдная, в обрамлении двух вширь разбегавшихся рощ по
сторонам,
простиралась пологая и, постепенно повышаясь, степная гладь. Как и должно
обстоять в
зеркальном отражении - ни зной, ни сырость никогда не ощущались там, но здесь о
густой
влажности после недавнего дождя позволяла заключить и стлавшаяся местами рваная
пелена
подымка, и багровый краешек вылезавшей из-за прихолмия, травяными стеблями
проштрихованной луны, такой огромной, что верно хватило бы на полнеба. По
доброте своей
Дуня пожалела даже, что некому больше полюбоваться, насладиться зря пропадавшей
прелестью виденья, но оказалось, напротив - зрителей-то как раз полно вокруг. Их
великое
множество тут, не обойдешь и за неделю. По какой-то единой для всех причине они
сплошь
лежали на спине, причем с открытыми глазами, и почти до самого горизонта: вся
армия,
генералы вперемешку с рядовыми.
Все они там были целые, без увечий или смертельных ран, как не замечалось и
положенных их состоянию конвульсий. Страшная и милосердная беда застигла их
внезапно и
одновременно. Тем более необычно для мира без звука и красок Дуне почудился
почему-то
запах ландыша такой густоты, какой не бывает в натуре.
- Что с ними? - молча спросила она ангела.
- Они умирают, - также молча ответил тот.
- Почему не кричат, не бьются? Им не больно?
- Им не страшно. Здесь впервые применено новое гуманное средство войны. Оно
без
боли и без крови, и как будто даже в приятном отдохновении от житейских невзгод,
но, к
сожалению, не сразу. И вот у них остается время понять: откуда, зачем и как все
это случилось
с ними.
Не имелось достаточных примет хотя бы приблизительно определить эпохальные
или
географические координаты выдающегося побоища, произведенного каким-то
сверхубойным,
наповал парализующим средством. Но высокая гуманность еще не открытой новинки,
предоставляющей убитому отсрочку для своеобразного отдыха, примиренья или
самоисповеди
- по желанию, заставляла отнести ее лишь к будущим триумфам передовой науки. У
Дуни
осталось острое ощущенье, что краем глаза сраженные заприметили посторонних и,
бессильные взглянуть в их сторону, мысленно звали постоять над собой. Скользя и
не касаясь
никого, старо-федосеевские призраки по малой хорде пересекли поле смерти, самое
удивительное - с сухими глазами, как будто и слезинки не заслуживали еще не
родившиеся на
свет.
"Но сами понимают по крайней мере глубину своего несчастья?"
"Нет... удивляются пока, как оно могло случиться при неизменном стремленье
к добру и
благу".
"Это и есть конец людей на земле?"
"О, не так просто, они еще подымутся, - сказал бесстрастно ангел и
приоткрыл спутнице
своей, что и после генерального срыва они еще век-другой наподобие крыс будут
ютиться в
развалинах своих же городов, после чего начнется крутой, но планомерный спуск к
заслуженному счастью. - Мы еще застанем их на последней ступеньке внизу".
Как ни важно было для меня продолжение дымковского диалога, я поднялся,
сославшись
на опасенье опоздать куда-то. Хотелось оставить немножко тайны на затравку в
будущем, чтоб
избежать вошедшей у нас в практику, всякий раз от нуля, томительной раскачки.
Маневр снова
оправдал себя, и так как криминальная секретность предстоящих сообщений
заставляла искать
особо укромный уголок, то мы и назначили очередное свиданье в субботу, в домике
со
ставнями, попозже вечерком. Метеорологическая сводка сулила полную конспирацию
мероприятия. Дикая сушь без единой дождинки стояла весь предшествующий месяц.
Ничто не
изменилось в облике старо-федосеевской обители - только и было со времени моего
памятного здесь приключенья, что местное ребятье сокрушило из рогатки фонарь на
столбе.
Тем злее сияла оголенная вольфрамовая жилка в стеклянной бахроме разбитого
колпака, тем
чернее по щебенке тень моя прошмыгнула в ворота. Я вступал на знакомую тропку со
смешанным чувством удовлетворения и тревоги. Но в отличие от начального моего
визита,
устрашающий Никанор дружественно спешил мне навстречу.
Обещанная к ночи затяжная гроза успела сбрызнуть нас начерно на ступеньках
крыльца.
- Где бы нам устроиться с комфортом? - вслух рассуждал он, пропуская меня в
темные
сени. - Папаша мой почивают, освежимшись с утра, так что не помеха. Чудный
старец, но
спит по ночам с ужасным звуком: посуда сползает с полок... - Оказалось, накануне
Финогеич
удачливо съездил по грибы к себе в Заможайщину и ныне, после распродажи, по
крайней мере
на двое суток погрузился в беспробудное блаженство.
Больше всего подходила нам пустовавшая аблаевская квартира, так и не
заселенная в
предвиденье неминуемого общефедосеевского сноса. Видимо, по той же причине
хозяйственный Егор заблаговременно раскулачил помещение от выключателей и
проводов,
также прочего пригодного оборудования. Резануло по душе от визгнувших гвоздей,
когда мы
отрывали пару досок, запиравших входную дверь неизвестно от чьего вторженья.
Затхлым
нежилым теплом повеяло из перегретых за день потемок. Из непонятного стесненья я
не
решался переступить порог, пока с крохотной, аварийного назначенья лампешкой не
воротился
хозяин мой. В закопченном стеклянном пузыре сидел красный, непроспавшийся огонь.
Медленным движеньем глаз я ознакомился с этим святилищем горя. Низкий потолок
подтверждал скорбную Никанорову хохму, будто покойный дьякон размещался тут лишь
в
наклонном положении, по диагонали. Видать, комнаты не прибирались после съезда
жильцов,
осколки разбитого в спешке белели из-под настежь распахнутого буфетика.
Валявшаяся
посреди в откровенном бесстыдстве расстрелянных лоскутная, до глянца заласканная
матрешка
позволяла судить о смятении ее маленькой мамы... И, Боже, как заискивающе
улыбался мне ее
линялый рот, расплющенный явно мужским каблуком в суматошной беготне отъезда. Я
начерно обмахнул с нее сохлые ошметки грязи, оправил задравшиеся юбчонки
детского шитва
в намерении поподробнее допросить замарашку дома, на досуге.
- Чего ей тут тосковать одной... - неловко пошутилось мне под испытующим,
искоса,
взглядом Никанора Шамина. - Придется удочерить сиротку.
Для начала он притворил дверь в бывшую аблаевскую спальню, чтоб не
рассеиваться чуть
ли не поминутными, снаружи, порывами непогоды. Как только очередной ее шквал
обрушивался на домик со ставнями, то сквозь дырявое окно, забитое ободранным
пружинным
матрацем, прорывавшиеся вихри обегали обе комнаты, влажно холодя лицо и душу,
шурша
свисавшими лохмотьями обоев. Собеседник мой ловко устроился на бывшем, без
крышки,
сундучке старинной работы, мне же достался перевернутый днищем вверх кипятильный
бак из
аблаевского тоже скарба. Когда же на табуретке между нами появилась едва
початая, из
резервов Финогеича, бутылка очищенной, к ней угощение в составе краюшки черного
хлеба с
намелко изрезанным на бумажке каноническим русским огурцом домашнего засола, то
и
совсем стало хорошо. Так что в отмену давешних сожалений, вряд ли и нашелся бы
поуютней
уголок потолковать по душам о возможных судьбах человечества, чем аблаевское
побоище.
Беседа наша возобновилась с незаконченного в прошлый раз, именно вопросом моим -
какого
рода исторические противоречия обусловили применение столь высокоубойного, хотя
и
человечного по своей безболезненности, способа умерщвления? Ответ Никанора
заключался в
довольно пристальном рассмотрении того периода, по счастью удаленного от нас на
многие
столетия. Всецело придерживаясь мировоззрения, единственно допущенного
правительством к
повсеместному употреблению, я не могу утаить доверенное мне от огласки - однако
не
столько из боязни быть обвиненным в укрывательстве услышанного, как из
стремления
предупредить ближайших потомков о возможном варианте грядущего, чтобы поведением
своим не дали ему осуществиться в еще худшей редакции.
Впрочем, Никанор Васильевич решительно предостерег меня от какого-либо
сближения
его Псевдо-Апокалипсиса с переживаемой эпохой, хотя и не лишенной тоже некоторых
исторических излишеств. Тем более, сказал он, что суть участившихся кровотечений
нашей
цивилизации вряд ли объясняется только изъянами промышленного производства и
распределения или чрезмерной перегрузкой потребностями и положенными к ним
обязанностями, так что тело не поспевает за собственной волей и мечтой, возможно
также и
положенным всему живому возрастным нейроистиранием наиболее ходовых частей или
засорением окружающей среды отходами своего существованья, как жуки в яблоке -
собственным навозом, или, что то же самое, возведенным в гуманитарный догмат
обычаем
тащить за собой в обозе, наравне с трофеями, весь свой биологический брак с
прямыми следами
вырожденья и даже не пресловутым, бесконтрольно возрастающим умножением
численности
людской наконец. Избавленное от стеснений естественного отбора, почти одержавшее
победу
над зверством, смертью и тьмой, устоявшее против стольких бурь, орд и язв
моровых,
человечество уж, верно, не попятилось бы и перед атакой безоружных младенцев.
Вероятно,
еще более роковая причина, вроде атрофии крыльев, мешает ему сохранять прежнюю
устойчивость в полете. Видимо, из боязни утратить свое госстипендиатство
хитрейший
Никанор даже мне, даже под грохотание грозы повоздержался уточнять - какая.
По его словам, старинный раскол человечества на два непримиримых лагеря,
происшедший века назад из-за различия начертанного на их скрижалях, еще более
углубился с
переходом по наследству к потомкам. Подобно тому, как геологические смещенья
земной коры
влияют на взаиморасположение материков, не менее глубинного происхождения
трещины, в
разных направлениях дробившие человечество - расовые, религиозные и другие,
накладывали
свой отпечаток на длительные периоды истории. Из них самая грозная и последняя
по счету
заключалась в экономическом антагонизме классов, но с течением времени
возраставшая
уплотненность населения обостряла борьбу за существованье, и она стала
приобретать чисто
биологическое истолкование.
Раковое заболевание человечества в особенности проявилось на некотором
стадийном
рубеже прогресса, когда давнее противоборство генетического неравенства,
утратившее былые
социально-философские смысл и окраску, выродилось в слепую ненависть двух
взаимно
несовместимых в людском общежитии физиологических конструкций. Ко времени
великой
схватки миров, на генеральном переходе к муравейнику, ведущие идеи окончательно
обособившихся сторон, взамен прежних многословных программных тезисов
обозначались
всего лишь иероглифами клина и тире, ^ и - . Ими соответственно обозначались
идеальные,
для знамен, и никогда не осуществляемые на практике системы пресловутого нашего
движения
к звездам: журавлиная стая избранников с неизбежной гибелью отстающих в пути и
единым
строем, в преодоление естественного отбора, братская шеренга абсолютного
большинства.
Движущим фактором излагаемых ниже событий служил уже не прежний, полуживотный
антагонизм вроде борьбы видов, классов, рас, даже вер, а соображения высшего
порядка,
скажем, из-за разногласия во взглядах на конечность вселенной и бессмертие души.
Достигнутая еще предками, на основе взаимно исключающих условий, степень
благоденствия
по обе стороны роковой черты обеспечивала высокую плодовитость населения, так
что никаких
жертв и расходов становилось не жалко ради единства взглядов, кстати, весьма
немаловажного
в плане предполагавшегося тогда заселения ближайших галактик. Кроме того, по
свойственному людям благочестивому стремленью к истине ни одна сторона не могла
допустить, чтобы другая погрязла в пучине заблуждения, хотя бы вызволение ее
оттуда и
стоило жизни обеим.
Полярность воззрений в сочетанье с преизбытком мощностей и жировых
накоплений и
породили там и здесь конструктивно схожие, лишь с обратным знаком общественные
системы,
чем и подтверждается свойство природы в тождественных условиях создавать
симметрично-зеркальные подобия из наличного сырья. В свою очередь безграничный
технический потенциал вдохновлял обе диктатуры на действия, способные обеспечить
торжество воинствующей идеи. Воодушевленное порывом к лучшему, человечество
никогда не
занималось меркантильными расчетами, почем обойдется пядь земли обетованной: чем
святей
провозглашенный догмат, тем дешевле цена личности его осуществляющей.
Обособившиеся
половинки мира стали готовиться к непременной стычке впереди задолго до
развязки. Злоба к
антиподам становилась ведущей добродетелью граждан, мысль о примирении -
изменой. В
прежнем убеждении, что любое исследование жизни благодетельно, нравственно,
исторически
прогрессивно, в особенности, если целью является поиск средств для умерщвления
ее, с
наиболее уязвимой стороны были сдернуты все мистические покрывала, удалены
хитроумные
предохранители с самовзрывающихся тайн. Подразумевалось, что выяснение секретов
природы
выше всех благ бытия, самой жизни в том числе. И никто не смел усомниться вслух,
не ведет ли
к отравленью безудержное накопление благ и знаний. Хотя торжественные мессы в
храмах
науки все чаще проходили при мрачном безмолвии обступающей толпы, благоговейная
атавистическая трусость перед большим колдовством охраняла иных надменных жрецов
от
участи их собратьев в средневековье. Ибо с их помощью дорвавшаяся до
неприкасаемых
пультов мироуправления фанатическая политика все азартней, во имя преходящего,
подкручивала сокровеннейшие триммера вечного, сбивая биологическую настройку
бытия в
целом. Так что стали плавиться и плыть самый грунт бытия и неомраченное небо
детей,
иссякать самая вера в завтрашний день, что при добавке в цемент цивилизации
умножает
прочность ее сооружений.
- Возможно, имелись и другие толчки к происшедшему впоследствии, - включил
Никанор, убавляя вдруг закоптивший фитиль в лампешке, - но задним числом
трудновато
выудить у верхолаза, что именно в решающий момент приснилось ему на шпиле
радиомачты.
В предвиденье столкновенья стороны бешено наращивали ударный потенциал
параллельно с тренировкой насел
...Закладка в соц.сетях
