Жанр: Драма
Рассказы
Пер Лагерквист
Рассказы
А лифт спускался в преисподнюю.
Блошиный рынок.
Брат ищет брата.
В подвале.
Злой ангел.
Летописец.
Любовь и смерть.
Мариамна.
Морис Флери.
Освобожденный человек.
Отец и я.
Палач.
Приключение.
Принцесса и королевство впридачу.
Рай.
Свадьба.
Священные кости.
Смерть героя.
Требовательный гость.
Юхан Спаситель.
Пер Лагерквист
А лифт спускался в преисподнюю
HarryFan http://www.lib.ru
"Пер Лагерквист. Избранное.": Прогресс; Москва; 1981
Пер Лагерквист
А ЛИФТ СПУСКАЛСЯ В ПРЕИСПОДНЮЮ
Заместитель директора банка Йенссон открыл дверь роскошного лифта и нежно
подтолкнул вперед грациозное создание, пахнущее пудрой и мехами. Опустившись на мягкое
сиденье, они тесно прижались друг к другу, и лифт пошел вниз. Маленькая женщина
потянулась к Йенссону полуоткрытыми губами, источавшими запах вина, и они поцеловались.
Они только что поужинали на открытой террасе отеля, под звездами, и собирались теперь
развлечься.
- Как чудесно было наверху, любимый! - прошептала она. - Так поэтично сидеть там с
тобой - будто мы парим высоко-высоко, среди звезд. Только там начинаешь понимать, что
такое любовь. Ты ведь любишь меня, правда?
Заместитель директора банка ответил поцелуем, еще более долгим, чем первый. Лифт
опускался.
- Как хорошо, что ты пришла, моя маленькая, - сказал он. - Я уже места себе не
находил.
- Да, но если бы ты знал, какой он несносный! Едва я начала приводить себя в порядок,
он сразу же спросил, куда я иду. "Туда, куда считаю нужным", - ответила я. Ведь как-никак я
не арестантка! Тогда он сел, и вытаращился на меня, и таращился все время, пока я одевалась
- надевала мое новое бежевое платье; как по-твоему, оно мне идет? И вообще, какое больше
мне к лицу? Может, все-таки розовое?
- Тебе все к лицу, любимая, - восторженно ответил заместитель директора банка, - но
такой ослепительной, как сегодня, я еще не видел тебя никогда.
Благодарно улыбнувшись ему, она расстегнула шубку, и губы их слились в долгом
поцелуе. Лифт опускался.
- Потом, когда я была уже совсем готова и собралась уходить, он схватил меня за руку и
стиснул ее так, что до сих пор больно, и хоть бы слово сказал! Такой грубый, ты себе
представить не можешь! "Ну, до свидания", - говорю я ему. Он, разумеется, на это ни слова.
Такой упрямый, что просто сил нет.
- Бедная моя малютка, - сказал заместитель директора банка Йенссон.
- Будто я не имею права немного развлечься! Но знаешь, таких серьезных, как он, нет,
наверно, больше на свете. Не умеет он смотреть на вещи просто и естественно, для него все
вопрос жизни и смерти.
- Бедная крошка, сколько тебе пришлось вынести!
- О, я страдала ужасно, ужасно. Таких страданий не испытал никто. Только встретив
тебя, узнала я, что такое любовь.
- Дорогая! - сказал Йенссон, обнимая ее. Лифт опускался.
- Какое блаженство, - заговорила она, опомнившись после его объятий, - сидеть с
тобой там, наверху, и смотреть на звезды, и мечтать; о, я никогда этого не забуду. Ведь Арвид
такой невозможный, всегда серьезный, в нем нет ни капли поэзии, для него она просто
недоступна.
- Могу представить себе, любимая, как это ужасно.
- Правда ужасно? Нет, - улыбнулась она, протягивая ему руку, - к чему сидеть и
говорить о таких вещах? Сейчас мы выйдем и хорошенько повеселимся. Ты ведь любишь меня?
- Еще как! - воскликнул заместитель директора банка и впился в нее долгим поцелуем
- так, что у нее перехватило дыхание. Лифт опускался. Йенссон склонился над ней и осыпал ее
ласками; она зарделась. - Мы будем любить друг друга сегодня ночью как никогда прежде,
да?.. - прошептал он. Она притянула его к себе и закрыла глаза. Лифт опускался.
Он опускался и опускался.
Наконец Йенссон встал, лицо его раскраснелось.
- Но что же такое с лифтом? - удивился он. - Почему он не останавливается?
По-моему, мы сидим и болтаем здесь невероятно долго, разве не так?
- Да, милый, пожалуй, ты прав. Ведь время летит так быстро.
- Мы сидим здесь уже бог знает сколько! В чем дело?
Он посмотрел сквозь решетку двери. Кромешная тьма - и ничего больше. А лифт между
тем все опускался и опускался с хорошей, ровной скоростью, все глубже и глубже вниз.
- Бог мой, в чем же дело? Мы будто падаем в бездонную яму, и это длится уже целую
вечность!
Они пытались разглядеть что-нибудь в этой бездне. Кромешная тьма. Они погружались в
нее все глубже и глубже.
- Спускаемся в преисподнюю, - сказал Йенссон.
- Мне страшно, любимый, - прохныкала женщина, повисая на его руке. - Прошу тебя,
потяни скорее аварийный тормоз!
Йенссон потянул изо всех сил. Не помогло: лифт по-прежнему спешил вниз, в
бесконечность.
- Ужас какой-то! - закричала она. - Что нам делать?!
- А какого черта тут сделаешь? - отозвался Йенссон. - Это похоже на бред.
Маленькую женщину охватило отчаяние, она разрыдалась.
- Перестань, дорогая, не плачь, надо отнестись к этому разумно. Все равно тут ничего не
поделаешь. Так, а теперь присядем... Ну вот, посидим спокойно, рядышком, и посмотрим, что
будет дальше. Должен же он когда-нибудь остановиться, хотя бы перед самим сатаной!
Так они сидели и ждали.
- И подумать только, - сказала женщина, - чтобы такое случилось с нами именно
тогда, когда мы собрались развлечься!
- Да, черт знает до чего глупо, - согласился Йенссон.
- Ты ведь любишь меня, правда?
- Дорогая малютка! - И Йенссон крепко прижал ее к груди. Лифт опускался.
И наконец стал. Яркий свет вокруг слепил глаза. Они были в аду. Черт предупредительно
открыл решетчатую дверь лифта и, отвесив глубокий поклон, сказал:
- Добрый вечер!
Одет он был с шиком, только сзади фрак топорщился, будто на ржавом гвозде: очень уж
выпирал на волосатом загривке черта верхний позвонок. Испытывая головокружение, Йенссон
и женщина кое-как выбрались наружу.
- Где мы, о боже?! - закричали они, цепенея от ужаса при виде этого жуткого существа.
Черт, немного смутившись, объяснил им, куда они попали.
- Но это не так страшно, как принято думать, - поспешил он добавить, - надеюсь,
господа даже получат удовольствие. Только на одну ночь, насколько я понимаю?
- Да-да! - торопливо подтвердил обрадованный Йенссон. - Только на одну ночь!
Оставаться дольше мы не собираемся, ни в коем случае!
Маленькая женщина, дрожа, вцепилась в его локоть. Желто-зеленый свет был так резок,
что почти невозможно было что-либо разглядеть. Дело скверное, решили они. Когда глаза их
немного привыкли, они увидели, что стоят на площади, вокруг которой высятся во мраке дома с
докрасна раскаленными подъездами; гардины были задернуты, но сквозь щели было видно, что
внутри полыхает огонь.
- Господа, кажется, любят друг друга? - осведомился черт.
- Да, бесконечно, - ответила женщина, и ее прекрасные глаза засияли.
- Тогда прошу за мной, - любезно предложил черт. Пройдя несколько шагов, они
свернули с площади в темный переулок. У замызганного парадного висел старый, треснувший
фонарь. - Сюда, пожалуйста. - Он открыл дверь и деликатно отступил назад, пропуская их.
Они вошли. Их встретила толстая, льстиво улыбающаяся чертовка с большими грудями и
катышками фиолетовой пудры в бороде и усах. Она пыхтела, ее глаза, похожие на горошинки
перца, смотрели дружелюбно и понимающе, рога на лбу были обвиты прядями волос и
перевязаны голубыми шелковыми ленточками.
- Ах, это господин Йенссон с дамой! Пожалуйста, восьмой номер, - сказала она,
протягивая им большой ключ.
Они двинулись вверх по засаленной лестнице. Ступени блестели от жира, того гляди
поскользнешься; подниматься пришлось на два марша. Йенссон отыскал восьмой номер, и они
вошли. Комната была небольшая, воздух - тяжелый, затхлый. Посередине стоял стол,
покрытый грязной скатертью, у стены - кровать с несвежими простынями. Комната
показалась им уютной. Они сняли пальто, и губы их слились в долгом поцелуе.
Незаметно в другую дверь вошел человек в одежде официанта, но смокинг был опрятный,
а манишка такая чистая, что казалось, светится в полутьме. Ступал он бесшумно, шагов
слышно не было, и двигался как автомат, будто не сознавая, что делает. Неподвижные глаза на
строгом лице смотрели прямо перед собой. Человек был мертвенно-бледен, а на его виске зияло
пробитое пулей отверстие. Он прибрал комнату, вытер туалетный столик, поставил ночной
горшок и ведро для мусора.
Они не обращали на него никакого внимания, но, когда он собрался уходить, Йенссон
сказал:
- Пожалуй, мы возьмем немного вина, принесите нам полбутылки мадеры.
Человек поклонился и исчез.
Йенссон снял пиджак. Женщина колебалась:
- Ведь он еще вернется.
- Ну, детка, в местах вроде этого стесняться нечего, раздевайся - и все.
Она сняла платье, кокетливо подтянула штанишки и села к нему на колени. Это было
восхитительно.
- Подумай только, - прошептала она, - мы с тобой одни в таком необыкновенном,
романтическом месте! Как поэтично! Я не забуду этого никогда...
- Прелесть моя, - сказал он, и губы их слились в долгом поцелуе.
Человек вошел снова, совсем бесшумно. Неторопливыми движениями автомата он
поставил рюмки, налил в них вино. На его лицо упал свет ночника. В этом лице не было ничего
особенного, просто оно было мертвенно-бледное, а на виске зияло пробитое пулей отверстие.
Вскрикнув, женщина соскочила с колен Йенссона.
- Боже мой! Арвид! Так это ты! Ты! О бог мой, он умер! Он застрелился!
Человек стоял неподвижно, устремив взгляд прямо перед собой. Его лицо не выражало
страдания, оно было только строгим, очень серьезным.
- О Арвид, что ты наделал, что наделал! Как ты мог?.. Милый, если б хоть что-либо
подобное пришло мне в голову, уверяю тебя, я бы осталась дома, с тобой. Но ведь ты никогда
ничего такого не говорил. Ты не сказал мне об этом, когда я уходила, ни единого слова! Откуда
же мне было знать, раз ты молчал? О боже!..
Ее била дрожь. Человек смотрел на нее как на чужую, незнакомую, взгляд был ледяной и
бесцветный, этот взгляд проходил сквозь все, что оказывалось перед ним. Изжелта-белое лицо
блестело, кровь из раны не шла, там просто было отверстие.
- О, это страшно, страшно! - закричала она. - Я не хочу здесь оставаться. Уйдем
сейчас же, я этого не вынесу!
Она подхватила платье, шубу и шляпку и выскочила из комнаты. Йенссон последовал за
ней. Они бросились вниз по лестнице, она поскользнулась и села в плевки и сигарный пепел.
Внизу стояла та же рогатая старуха, она дружелюбно и понимающе ухмылялась в бороду,
кивала головой.
На улице они немного успокоились. Она оделась, привела в порядок свой туалет,
припудрила нос. Йенссон, словно защищая, обнял ее за талию, поцелуями остановил слезы,
готовые брызнуть из ее глаз, он был такой добрый. Они торопливо зашагали к площади.
Черт-распорядитель по-прежнему там прохаживался, они снова на него наткнулись.
- Как, уже все? - сказал он. - Надеюсь, господа остались довольны?
- О, это было ужасно! - воскликнула женщина.
- Не говорите так, быть не может, чтобы вы на самом деле так думали. Посмотрели бы
вы, сударыня, как было в прежние времена! А теперь на преисподнюю просто грех жаловаться.
Мы делаем все, чтобы человек не только не почувствовал боли, но и получил удовольствие.
- Что правда, то правда, - согласился господин Йенссон, - надо признать, что стало
гуманнее.
- О да, - сказал черт, - модернизировано все сверху донизу, как полагается.
- Конечно, ведь надо идти в ногу с веком.
- Да, теперь остались только душевные муки.
- И слава богу! - воскликнула женщина.
Черт любезно проводил их к лифту.
- До свидания, - сказал он, отвешивая низкий поклон, - и добро пожаловать снова.
Он захлопнул за ними дверь. Лифт пошел вверх.
- Как все же хорошо, что это кончилось, - с облегчением сказали оба, когда, тесно
прижавшись друг к другу, опустились на мягкое сиденье.
- Без тебя я бы этого не вынесла, - прошептала женщина.
Он притянул ее к себе, и губы их слились в долгом поцелуе.
- Подумать только, - сказала она, опомнившись после его объятий, - чтобы он мог
такое сделать! Но он всегда был со странностями. Никогда не умел смотреть на вещи просто и
естественно, для него все было вопросом жизни и смерти.
- Ну и глупо.
- Ведь мог же он мне об этом сказать? Я бы осталась дома. Мы с тобой могли бы
встретиться в другой вечер.
- Ну конечно, - сказал Йенссон, - конечно, встретились бы в другой раз.
- Но, любимый мой, что мы сидим и говорим об этом? - прошептала она, обвивая
руками его шею. - Ведь все уже позади.
- Да, моя девочка, все уже позади.
Он заключил ее в объятия. Лифт шел вверх.
Пер Лагерквист.
Приключение
-----------------------------------------------------------------------
Пер. со шведск. - К.Мурадян.
В кн.: "Пер Лагерквист. Избранное". М., "Прогресс", 1981.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 October 2001
-----------------------------------------------------------------------
Пришел корабль под черным парусом, чтобы увезти меня. И я взошел на
борт без особых колебаний, я был не прочь совершить небольшое путешествие,
я был юн и беззаботен и тосковал по морю. Мы отчалили, берег исчез за
кормой, и вот судно уверенно погнал свежий ветер. Команда попалась угрюмая
и неразговорчивая. Мы плыли и плыли день и ночь, вперед и вперед. Земли
все не было видно. Мы плыли и плыли с попутным ветром в открытом море, год
за годом. А земли все не было видно. В конце концов мне это показалось
странным, и я спросил у одного из матросов, в чем же дело. Он ответил, что
земли больше нет. Она уничтожена, погрузилась на дно океана. Остались
только мы.
Это известие поразило меня. Еще долго мы плыли по морскому простору.
Ветер вздувал черный парус. Все было пустынно, только бездна под нами.
Вдруг поднялась ужасная буря. Море гремело и бушевало. Мы сражались со
стихией во тьме. Буря не утихала, не отступала тьма. Так шел год за годом.
Над черным парусом густели облака, кругом чернота, пустыня, бесприютность.
Истерзанные, отчаявшиеся, мы боролись со страхом, тьмою и голодом, почти
потеряв надежду.
И вот мы услышали оглушительный шум прибоя. Могучий вал бросил нас на
шхеру, выступающую из моря. Судно разбилось, а мы ухватились за уступ
скалы. Вокруг плавали обломки судна, лохмотья паруса, а мы цеплялись за
камни. Потом наконец рассвело, и мы смогли осмотреться. Утес, на который
нас бросило, был шероховатый, темный. На нем стояло одинокое сгорбленное
дерево и не росло ни травы, ни цветов. Мы крепко цеплялись за этот утес.
Мы были счастливы. Припав лицом к земле, мы плакали от счастья. Ведь это
земля снова начала подниматься со дна океана.
Пер Лагерквист.
Летописец
-----------------------------------------------------------------------
Пер. со шведск. - С.Тарханова.
В кн.: "Пер Лагерквист. Избранное". М., "Прогресс", 1981.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 October 2001
-----------------------------------------------------------------------
В захолустном городке - о нем почти никогда не вспоминали, хорошо еще,
если знали о его существовании, - поселился в свое время старый чудак,
человек с виду лет семидесяти, который, хоть и жил в полном уединении, все
же пользовался определенной известностью и по-своему привлекал к себе
людское внимание. Внешне он походил на учителя, только уж в том городке не
учительствовал; может быть, он переехал туда, выйдя на пенсию. А может,
как знать, он вовсе и не был учителем. Он ни с кем не общался, и никому не
довелось свести с ним знакомство. Но при всем том он, можно сказать, был
знаком со всеми. Он любил беседовать с людьми и был одинаково приветлив со
всяким. С любопытством прислушивался он к словам собеседника, глядя на
него своими старыми, умными глазами. Однако о себе никогда никому не
рассказывал. Хоть все и знали его, он оставался для людей чужаком, и, даже
изо дня в день появляясь на улице, все же никогда не расставался со своим
одиночеством.
Длинную, тощую фигуру его примечали издалека. Лицо его, почти
аскетическое, всегда светилось внутренним восторгом, когда он одиноко шел
своим путем. Нередко его встречали в окрестностях городка, где он любил
бродить, но подчас он даже не замечал прохожих; неизменный просторный плащ
внакидку придавал ему вид романтический, если не странный. Но никто не
нашел бы в нем ничего смешного, и если он прослыл чудаком, то лишь по
причине своего отшельничества. У него не было недругов, напротив, к нему
относились с известным почтением, ведь, судя по внешности, он, как принято
говорить, принадлежал к хорошему обществу.
В любом маленьком городе жителям непременно надо знать всю подноготную
о том или ином земляке (иначе они не успокоятся). И многие ломали голову
над тем, кто же, в сущности, этот отшельник. Но больше всего недоумевали,
почему в его комнате ночами напролет горит свет и чем он там занимается -
ведь чем-то он наверняка занят. Прознали каким-то образом, что он сидит
там и пишет. Это показалось народу правдоподобным, и молва тотчас наделила
старика ученостью.
Как бы то ни было, с тех пор прошел слух - откуда он взялся, мне
неизвестно, - будто он пишет какой-то исторический труд. И отныне его
стали звать не иначе как Летописцем.
И он заслужил это прозвище.
Однако он не был обыкновенным летописцем: он писал о будущем. Положив
перед собой большую книгу в пожелтевшем пергаментном переплете, вследствие
чего она уже сейчас казалась древней, он записывал в ней самым изысканным
слогом все то чудесное, что предстоит пережить людям, вел рассказ об
удивительных судьбах, которые ждут их в далеком будущем, о великих,
замечательных явлениях грядущего.
Он писал историю великолепного, бесконечного, ныне почти еще совсем
неведомого будущего.
Он не был дилетантом в этом деле. Он хорошо знал минувшие времена,
долгие годы отдал он их изучению. Все знал он, что надо было знать. Но
прошлое всегда оставляло у него ощущение неудовлетворенности. Слишком
многое угнетало человека, исследующего прошлое, не давало воспарить его
духу. Посвяти он себя прошлому, он не получил бы никакого удовольствия от
своего труда.
Вот он и стал летописцем будущего.
Великую цель поставил он перед собой. И решил всецело посвятить себя
ей. Отныне ему уже нельзя было разбрасываться по мелочам, он нуждался в
полном покое. Потому и жил отшельником: надо было полностью
сосредоточиться на своем труде.
Тому, кто вздумал писать историю, часто мешает современная ему
действительность, порой она способна совершенно сбить его с толку. Что
только не происходит в мире, что только не вызывает тревогу! Иным событиям
человек склонен придавать чрезмерное значение, порой он отводит им роль
столь важную, столь решающую, что его представление о мире искажается, а
описание грешит против истины. Он может стать жертвой влияний неуместных и
ненаучных. А бывает и так: слабеет мужество, вдохновение, пропадает
радость труда, а ведь они в конечном счете всего важнее.
Вот почему он отошел от мира, вот для чего отыскал этот захолустный
городок, - чтобы написать великий свой труд. Он должен был сберечь верный
взгляд на бытие. А писать историю лучше всего в тиши.
Он следил, однако, за тем, что происходило в мире, он и не думал
отгораживаться от него, как, впрочем, и прятаться от людей. Просто не
хотел допустить, чтобы его смущали ежечасные события, и не позволял себе
огорчаться из-за того, что свершалось или свершится, храня в своей душе
свет надежды. Сколько раз, задумываясь о настоящем, обо всем, что
происходило вокруг, он говорил себе: все это ничтожно в сравнении с тем,
что я написал в своей книге.
Нет, прошлому и настоящему не пригнуть его к земле. Он может лишь
ненадолго огорчиться, но не больше. Он слишком увлечен своей великой
задачей, так велика она, что просто не оставляет места для тоски. Далеко
вперед смотрит он, уносясь в будущее на могучих крыльях вдохновения, на
крыльях мысли.
Сколь ничтожно пережитое человечеством в минувшие времена в сравнении с
тем, что ожидает его в грядущем! Ведь то было просто младенчество мира,
время шумных, необузданных отроческих игр.
Отшельник же писал о деяниях зрелых мужей.
Как далеко продвинулся он в своей летописи? О, совсем немного - всего
лишь на несколько сот тысяч лет вперед.
Окончит ли он вообще когда-нибудь свой труд?
Временами он поднимал голову от книги, испещренной тонкими четкими
строчками, и сидел задумавшись, с пером в руке. Мягкий, пытливый взор
всматривался в ночь. Весь город спал, лишь он один бодрствовал у своей
лампы.
Никто не ведал, о чем думал он в такие минуты.
Хотел бы я знать, что сталось с тем стариком. Жив ли он поныне? Давно я
ничего не слышал о нем. А ведь в ту пору часто видел его и хорошо его
помню. Да, раз я даже проник в его жилище. Он снимал квартиру у столяра, а
с тем мы были знакомы семьями, и, случалось, я заходил в тот дом, когда
меня посылали за сливками: молочник жил там же. Ясное дело, старик вызывал
у меня острое любопытство, как и труд, которому он себя посвятил. И
однажды, когда Летописца не было дома - быть может, он предпринял одну из
своих долгих прогулок, - я не выдержал и прокрался к нему в комнату, горя
желанием заглянуть в его огромную книгу.
Вся комната от пола до потолка была забита книгами. Но та, что лежала
на столе, была много, много больше всех других, какие мне когда-либо
доводилось видеть, я и не думал, что бывают такие огромные книги. Это была
та самая книга. Я приблизился к ней с благоговением. Помнится, она не
показалась мне особенно привлекательной: всюду следы пальцев, потертости,
а переплет выглядел так, будто побывал в огне. Да, судя по всему, переплет
видал виды.
И все же это была прекрасная книга.
Я с великим трудом раскрыл ее. Только тщетно старался я разобрать
написанное, ничего у меня не получилось. Летописец изъяснялся совершенно
необычным слогом, и я ничего не понимал. Я знал лишь те слова, которые мы
читали и писали в школе. Но было приятно даже просто сидеть и смотреть в
эту книгу. Он не дописал ее до конца, это я точно понял.
Я сидел, глядя в книгу, и вдруг почувствовал, что кто-то стоит за моей
спиной. Обернувшись, я увидел старика; я не заметил, как он вошел в
комнату, - ведь я забыл притворить за собой дверь. В своем просторном
плаще, совсем вымокшем от дождя, он стоял и разглядывал меня. Я сильно
перепугался, ожидая, что он сейчас рассердится не на шутку. Но к удивлению
моему, он и не думал сердиться. Он положил мне на голову ладонь и кротко и
приветливо взглянул на меня своими странными, чуть влажными глазами. Потом
кивнул мне, но ничего не сказал.
Да, я не раз потом думал об этом. И часто вспоминал, как он стоял у
меня за спиной, вспоминал его старые, но все еще лучистые глаза и длинную
фигуру в романтическом старомодном плаще.
Жив ли он сейчас? Не знаю. Я давно покинул тот тихий городок. Все это
было так давно. И может статься, старика там уже и нет.
И все же я надеюсь, что он по-прежнему где-то сидит по ночам над своим
трудом. И как знать, быть может, не зря.
Может, он вправду был чудаковат, а может, просто мечтатель. И возможно,
он не снискал бы одобрения своих коллег - профессиональных историков.
Но все же... Что, если никто больше не сидит над огромной книгой и не
пишет историю будущего?
Пер Лагерквист.
Брат ищет брата
-----------------------------------------------------------------------
Пер. со шведск. - Н.Мамонтова.
В кн.: "Пер Лагерквист. Избранное". М., "Прогресс", 1981.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 October 2001
-----------------------------------------------------------------------
В одном городе жили два брата: старший, Микаэль, и Стефан, на несколько
лет моложе. У них была кузница, которая досталась им в наследство от отца,
человека строгого и сурового нрава. Кузница находилась на окраине городка,
у самой дороги, что вела в деревню. Беленые стены кузницы были покрыты
сажей, а крохотные оконца затянуты паутиной. Тесно и темно казалось
внутри. Там стояла наковальня, в горне жарко пылали угли, со стоном и
шумом вздымался и опадал кузнечный мех. Кузница была старая, и окружала ее
потемневшая, вытоптанная земля. А жили братья на другой стороне дороги, в
старинном домишке. С ними вместе жила их мать. Она готовила им обед,
варила мясо, которое покупала у крестьян, проезжавших мимо и везших с
собой освежеванные туши. И она стелила им белоснежное белье на кровати,
где по ночам они вкушали покой.
Когда братья работали в полутемной кузнице, казалось, будто это один
человек, только в двух разных обличьях. Но стоило им выйти на яркий
дневной свет, как сразу делалось заметно, сколь несхожи они друг с другом.
Оба носили бороду, но редкая бородка эта не могла скрыть глубоких различий
в облике братьев. У старшего были твердые, резкие черты лица, жесткий рот,
суровый, пронзительный взгляд. Лицо младшего выражало мечтательную
нежность, и рот у него был нежный и мягкий, а в темных глазах таилась
смутная тоска.
Пока был жив их отец, различия в облике и характере братьев не столь уж
сильно бросались в глаза. Он подчинял всю семью своей воле, и слово его
было закон. Он был здоровый, могучий мужчина. Но как-то раз вечером, когда
он стоял у наковальни и на окнах лежал кроваво-красный отсвет горна, он
вдруг рухнул замертво, еще даже не успел отзвенеть последний удар его
молота о наковальню. Братья вынесли его из низкой, темной кузницы, где
прошла его жизнь, и перенесли в дом на другой стороне широкой дороги. Они
сняли с него рабочее платье и омыли тело, очистив его от сажи. Затем
надели на него белоснежный саван и предали прах отца земле.
После того как старик ушел из жизни, различия между братьями стали
проявляться все явственней: Микаэль хотел снести старую тес
...Закладка в соц.сетях
