Жанр: Драма
Семь лепестков
...повторила она про
себя.
Спохватившись, что пластинку он так и не переписал, Нордман достал из пакета диск, на
котором четыре одетых в белое негра летели сквозь звездное небо. Женька рассматривала
обложку, пока Поручик соединял проводками магнитофон и проигрыватель.
- Классная группа, - сказал Поручик, - удивительно даже, что они к нам приехали.
Знаешь, кстати, анекдот, про то, как у них поломался ревербератор?
- Нет, - сказала Женя и напряженно замерла: было известно, что Поручик любил
только пошлые анекдоты.
- Ну вот, приехали "Бони эМ" в Москву, а у них ревербератор поломался. А на утро -
концерт. Что делать? Вызывают ремонтника, который в ЦК электронику ремонтирует.
Посмотрел, говорит: "Сложный прибор, ничего не могу понять, за ночь не справлюсь". Ну,
вызвали еще кого-то, скажем, из секретной лаборатории КГБ. Тот тоже отказался. А тут барыга
приходит, фарцовщик. Говорит, починить я вам не могу, а вот продать - продам. Секретная
разработка, только у меня и есть. Лучше западной. Ну, "Бони эМ" приходят, стоит ящик с
микрофоном. Он говорит: крикните "Раз" Они крикнули, а он им отвечает "Раз-раз-раз".
Крикнули "Два!", он им отвечает "Два-два-два". Короче, класс. Ну, заплатили они тысячу
рублей, приходят на концерт, начинают петь. А у них получается "Сале-раз-раз-раз,
Сале-два-два-два".
Женя с некоторым разочарованием рассмеялась. Анекдот оказался, конечно, глупый, но
не пошлый.
- А, кстати, - спросила она, - что такое "тост номер два"?
- Предупреждаю, сказал Поручик, - он похабный.
- Я догадалась, - сказала Женя.
- Давай договоримся, - предложил он, - я тебе рассказываю тост номер два, а ты мне
переводишь какую-нибудь песню "Бони эМ".
- Идет, - сказала Женя.
Нордман вылил остатки вина.
- Ну, тост номер два, - он поднял бокал, - иными словами, чтобы член стоял, и деньги
были.
- Фу, - сказала Женя и выпила, - а почему "номер два"?
- Чтобы при дамах говорить. А что такое номер один, все забыли давно.
И Поручик пересел на диван.
- Теперь переводи, - сказал он.
Женя сразу поняла, в чем тут наколка: "Rasputin" была единственная песня, которую
Boney M не пели в Москве - или, по крайней мере, единственная, которую не передавали по
телевизору. Впрочем, можно было и так догадаться: только у нее и были интересные слова. В
"Сале-але-але" пели про любовь - собственно, так и пели, I love you, и никаких двухгодовых
занятий с репетитором не надо, чтобы в этом разобраться, а другая, любимая, которой концерт
завершался, была просто непонятная: "На реках вавилонских мы сидели и кричали / И даже там
помнили о Зайоне". Ясно, что это был какой-то религиозный гимн - об этом Женя догадалась,
потому что читала "Библейские сказания" Зенона Косидовского - но общий смысл был
неясен: наверное, имелось в виду вавилонское пленение древних евреев, но что такое Зайон,
она не знала.
К счастью, со словами в той песне, которая интересовала Нордмана, было куда проще:
Жил-был человек,
В России давным-давно
Большой и сильный
И с огненными глазами
Большинство людей смотрели на него
С террором и со страхом
Но для московских модниц
Он был как любимый мишка,
переводила Женя, а Поручик придвинулся уже совсем вплотную - вероятно, чтобы
лучше слышать перевод. Луна светила сквозь открытую балконную дверь, и на словах Russian
crazy love machine он прошептал "Русская секс-машина - это я", и поцеловал Женю. Это было
так глупо и вместе с тем смешно, что она неожиданно для себя ответила на поцелуй.
- У тебя дома курят? - спросила Лера.
- Да, - ответил Антон, - причем преимущественно траву.
- Траву сейчас не хочется, - она пожала полными плечами и потянулась к сумочке, -
принеси мне, пожалуйста, пепельницу.
Антон встал, шлепая босыми ногами по линолеуму, пошел на кухню и вернулся с
пепельницей. Лера, обмотавшись простыней, сидела в постели и курила Lucky Strike.
Антон присел на край кровати.
- А что ты делала в Англии? - спроил он.
- У меня была там стажировка, - ответила Лера.
- И как?
- Интересно. Европейский вариант феминизма вообще интересней американского.
- А что, существует несколько феминизмов?
- Феминизмов существует более чем несколько. Их basically существует до хуя и
больше.
- И как они различаются? - спросил Антон, не столько потому, что ему это было так
интересно, сколько из-за того, что он вообще не знал, что надо делать после секса. Хорошо,
когда можно вместе покурить или - еще лучше - когда девушке надо куда-то бежать. Это
незнание, не особо удручавшее его во время редких половых контактов, сейчас беспокоило не
на шутку - пожалуй, впервые он трахался со взрослой женщиной, которой - страшно сказать
- было за тридцать. Наверняка у нее было больше мужчин, чем у всех подруг Антона вместе
взятых. К тому же она только что вернулась из Англии, танцевала в "Гасиенде" и была
феминисткой.
- Весь вопрос заключается в том, - объясняла тем временем Лера, - является ли
разница между мужчиной и женщиной биологической или социально-конструируемой.
- Ну, это вроде как ясно... - сказал Антон несколько смущенно, - у мужчин типа
мужской половой член...
- А у женщин - женская половая пизда, - кивнула Лера. - Но каковы отсюда
следствия? At first, мужская сексуальность сосредоточена в одной точке, в фаллосе, то есть на
хую. А он, как ты знаешь, либо стоит - либо нет. Отсюда - приверженность мужчин к
бинарной логике, принципу either/or то есть, прости, или-или. Во-вторых - сосредоточенность
на одном. В смысле - на одной идее, одной мысли или одном чувстве. И причина этого - то,
что если у женщины вся поверхность тела эрогенна, то у мужчины - только хуй.
- Почему это - только хуй? - возмутился Антон. - Да я каждый раз, когда
хорошенько покурю, чувствую, что у меня все тело открыто космосу. А от кислоты, сама
знаешь, вообще кончаешь всей поверхностью. И внутренними органами тоже. Хуй при этом
лично у меня вообще не стоит. Да и у других, похоже, тоже.
- Вот поэтому наркотики и запрещены, - сказала Лера, - потому что наше общество, в
смысле европейское, фаллоцентрично... то есть ориентировано на мужское начало. И потому
женщины и так называемые наркоманы - естественные союзники.
Естественные союзники сидели на большой разложенной тахте, посреди однокомнатной
квартиры, которую Антон снимал. Только воспитанная Лера могла спросить, курят ли здесь,
потому что даже стены, казалось, пропахли застарелым запахом травы, смешанной с
"Беломором". Из мебели в комнате были еще два стула и этажерка с дешевым
двухкассетником. Антон собрался было включить Shaman, которых он слушал последний
месяц, но подумал, что музыка может напомнить Лере о смерти ее подруги, и поставил Moby.
- А что ты делала у Шиповского? - спросил он.
- Где? - не поняла Лера. - А! в конторе этой? пыталась купить квартиру... точнее,
приносила извинения по поводу сорванной сделки.
- Так это про тебя Гоша рассказывал? - догадался Антон. - Ну, про расселение
коммуналки.
- Угу, - кивнула Лера, - мне Поручик обещал дать денег и в последний момент
передумал.
- В смысле - в долг дать?
- Как бы в долг. Беспроцентным кредитом с неопределенным сроком возврата. Какая,
впрочем, разница, раз все равно не дал? С другой стороны, чего удивляться? На него никогда
нельзя было положиться.
- А вы правда со школы все знакомы?
- Ну да. Basically. Ромка был немного в стороне, он был типа главный комсомольский
босс, едва ли не в райкоме сидел... мы его не очень любили. Леня и Альперович были два
самых умных мальчика в классе и, соответственно, дружили... или, если угодно,
конкурировали. Поручик, то есть Боря, и Володя Белов тоже были ближайшие друзья, а мы с
Женькой вообще в соседних подъездах всю жизнь прожили.
Лера замолчала, и Антон неожиданно сообразил, что Shaman ей бы ни о чем не напомнили
- ведь кассету-то слышал он один. Вот идиот, обругал он себя, а вслух сказал:
- Какая ужасная смерть...
Лера кивнула и полезла за следующей сигаретой.
- А ты не знаешь, - осторожно спросил Антон, - что значили ее слова про последний
лепесток?
- Ну, - задумчиво протянула Лера, щелкнула Zippo, затянулась и, помолчав,
добавила, - догадываюсь в общих чертах. Это была такая детская игра... помнишь сказку про
цветик-семицветик?
Антон кивнул, хотя сказку помнил смутно.
- Ну, Женька верила в то, что иногда ее желания сбываются... собственно, это я
придумала. Она как-то раз не хотела в школу идти, и я ее уговорила съесть таблетку
пенициллина, на который у нее была аллергия. И стишок прочитала. А потом еще раз, летом
после десятого класса, она загадала... ну, в общем, чтобы трахнуться хорошо... и я позвонила
Поручику, с которым у нас осенью как раз был роман, и он к ней очень удачно сходил в гости.
Потом они еще несколько месяцев встречались, и вообще с тех пор все у нее с мужиками было
хорошо... в смысле, нормально. Как у всех, одним словом.
Лера погасила сигарету и добавила:
- Третье желание было как-то связано с Володькой Беловым, это уже в институте было...
мы тогда меньше общались. Ну, потом их было еще три, видимо. И это было как раз последнее.
Ты же помнишь, она еще стишок читала: лети, лети лепесток, через запад на восток...
- Не, не слышал, - сказал Антон, - я в ушах был... в смысле, музыку слушал. А с чего
вы, кстати, взяли, что это была марка с кислотой? От кислоты ведь никто еще не умирал.
Может, там как раз и был тот самый пенициллин?
Лера возмущенно заговорила - мол, непонятно, откуда это Антон может знать, что от
кислоты никто не умирает, вот от экстази уже человек десять в Англии умерло, может, у
Женьки была индивидуальная непереносимость и вообще... и с каждым сказанным словом она
все яснее понимала, что все ее возмущение вызвано лишь одним: она ни за что не хочет себе
признаться, что Женьку убили. И убил ее кто-то из своих, из тех людей, которых она знала всю
свою жизнь. И все это время стишок про лепесток, облетающий землю, вертелся в голове у
Антона, и он все пытался вспомнить, где же видел его совсем недавно.
Нет ничего противней, чем телефонный звонок, который будит тебя ни свет, ни заря - в
одиннадцать или даже в десять часов. Канабиол все еще гуляет в крови, и спросонья ты с
трудом различаешь границы яви.
- Алло, - пробормотал Антон.
- Это Владимир Белов, - сообщила телефонная трубка, - мне Поручик... то есть
Нордман... сказал, что ты Лере рассказывал кое-что интересное... про Женькину смерть.
- Да, - ответил все еще непроснувшийся Антон.
С их встречи прошло уже два дня, и сейчас было трудно вспомнить, что он говорил
тогда... да, про смерть, конечно. Сон подобен смерти, надо проснуться в конце концов.
- Подъезжай ко мне в офис прямо сейчас, - сказал Белов не терпящим возражений
тоном, - перетереть надо.
- Что перетереть? - спросил Антон и почему-то подумал про шишечки. Но в ответ
раздались гудки, и он понял, что Белов повесил трубку.
Офис Владимира находился в маленьком особняке, затерявшемся в чистопрудных
переулках. Собственно, Антон не знал, принадлежал ли весь особняк Владимиру, арендовал он
его целиком или по частям - да это было и не важно: с точки зрения Антона, сумма,
предполагаемая любым из перечисленных вариантов, была столь астрономически велика, что
разницы, фактически, не было.
Охранник спросил в переговорное устройство имя и цель визита; щелкнул замок, Антон
оказался в предбаннике. Детина в камуфляже посмотрел паспорт и вернул его Антону.
- Куда идти-то? - стараясь придать голосу независимую интонацию, спросил Антон.
- Вас проводят, - ответил охранник с точно выверенной смесью подобострастия и
презрения.
И в самом деле - раздался цокот каблучков, и из-под подмышки вохровца появилась
полноватая брюнетка.
- Вы к Владимиру Сергеевичу? - спросила она.
Антон кивнул, и девушка повела его по длинному коридору. Они вошли в полуоткрытую
дверь. Брюнетка нажала клавишу переговорного устройства и доложила:
- Владимир Сергеевич, пришел Антон, - и она назвала его фамилию.
- Пусть заходит, - раздался искаженный интеркомом голос Белова. Секретарша указала
Антону на следующую дверь, а сама села за стол. Кроме компьютера на нем ничего не было -
"Тетрис" заменил секретаршам полировку ногтей и разговоры о дефиците. Последние,
впрочем, были знакомы Антону в лучшем случае по фильмам Эльдара Рязанова.
Потому он равнодушно скользнул взглядом по секретарше, привычно сосредоточившейся
на дешевом EGA мониторе, и подумал о том, что путешествие через вложенные друг в друга
двери напоминает ему не то знакомую по книгам структуру Запретного Города в Пекине, не то
русскую матрешку. Впрочем, учитывая, что матрешка - тоже восточное изобретение, разница
невелика. Как ни верти, все это вместе было похоже на многоступенчатый галлюциноз, с
каждой новой дверью норовящий обернуться бэд трипом. Всплыло из памяти знакомое по
рассказам Горского словечко "шизокитай", и Антон в который раз подивился величию
медгерменевтов.
Впрочем, кабинет Белова не напоминал ни о Китае, ни о последней матрешке - это был
обычный советский кабинет, со столами, составленными буквой Т. О том, что на дворе не 1984,
а 1994 год, свидетельствовал разве что компьютер, стоявший на главном столе, да отсутствие
портрета Ленина на стене.
- Садись, - сказал Владимир, и Антон сразу же попался в геометрическую ловушку:
заняв место за длинным столом, он оказался боком к собеседнику - чтобы посмотреть на
Белова, ему каждый раз приходилось выворачиваться, от чего чувство дискомфорта все
возрастало.
- Так ты говоришь, от ЛСД нельзя умереть? - спросил Владимир.
- Умереть можно от чего угодно, - ответил Антон, - но вообще-то ЛСД считается
безопасным наркотиком. От героина умереть проще простого, от кокса тоже, в общем, можно
кинуться... амфетамины вроде сердце сажают и обезвоживание опять-таки, - Антон внезапно
понял, что для драгюзера со стажем он непозволительно мало знает о медицинских эффектах
различных веществ.
Он полез в рюкзак и достал оттуда папку Горского.
- Вот тут, - сказал он. - "Токсичность ЛСД определялась на нескольких видах
животных. Нормой для измерения токсичности вещества является индекс ЛД50, то есть средняя
летальная доза, от которой погибает 50% испытуемых животных"
- Что это за хуйня? - спросил Белов.
- Это из книги человека, который открыл ЛСД, - сказал Антон, - вот, он пишет
дальше... так, для мышей, для крыс, для кроликов...один слон, которому ввели 0.297 грамма
ЛСД, умер через несколькоминут. Вес этого животного определили как 5000 кг, что
соответствует летальной дозе 0.06 мг/кг... ага, вот оно - малые дозы, вызывающие смерть у
подопытных животных, могут создать впечатление, что ЛСД очень токсичное вещество.
Однако, если сравнить летальную дозу для животных с эффективной дозой для человека,
которая составляет от 0.0003 до 0.001 тысячной грамма на килограмм веса тела, выясняется
необычайно низкая токсичность ЛСД. Только 300-600-кратная передозировка ЛСД, если
сравнивать с летальной дозой кроликов, или даже 50000-100000-кратная передозировка, в
сравнении с токсичностью у мышей, могла бы вызвать смертельный исход у человека. И
дальше: "летальная доза для человека не установлена. Насколько мне известно, до сих пор не
зафиксировано ни одной смерти, которая была бы прямым последствием отравления ЛСД.
Многочисленные случаи смертельных последствий, приписываемые употреблению ЛСД,
действительно имели место, но все это были несчастные случаи, даже самоубийства, которые
можно отнести на счет дезориентирующего состояния, возникающего при интоксикации ЛСД.
Опасность ЛСД лежит не в его токсичности, а, скорее, в непредсказуемости его психических
эффектов".
- Так он, небось, на содержании у наркомафии был, этот писатель, - кивнул на папку
Белов.
- Он был на содержании швейцарской фирмы "Сандоз", - ответил Антон, - а
наркомафии, я думаю, вообще не существует.
- Завидую твоей наивности, - сказал Белов, - так он пишет, что летальная доза не
установлена?
- Фактически это означает, что чистая кислота абсолютно безопасна, - сказал Антон, -
В марках могут быть всякие примеси...
- В каких марках? - перебил его Владимир.
- Ну, то что Женя приняла... кусочек бумажки такой. Его называют маркой или еще
промокашкой, а по-английски dotted paper. Обычно это такой большой лист плотной бумаги, с
определенным рисунком, поделенный на такие квадратики... вот такого размера, - Антон
показал ноготь мизинца. - Технология здесь такая: делается раствор кислоты, то есть ЛСД,
иногда туда еще добавляют чего-нибудь, ну, по вкусу - амфетаминов обычно или еще чего, -
потом опускают в раствор лист бумаги, он впитывает все зто дело, его сушат, а потом продают
кусочками или там целиком. Обычно это делают где-нибудь в Голландии, а сюда уже потом
привозят. ЛСД в России никто не производит, по-моему. Если не считать питерской кислой, но
это вообще пиздец и ее в марках не бывает.
- Но может же быть, что в той марке, которую Женя приняла, была какая-то опасная
примесь?
- Я же объяснил, - сказал Антон, - если бы там была опасная примесь, то еще марок
сто таких же ходило бы по Москве... я бы знал уже давно про это. Так что проще
предположить, что кто-то специально изготовил для нее эту марку... взял раствор пенициллина
и...
- А ты сам откуда все так хорошо знаешь? Сам, небось,балуешься ? - тоном
вызывающего на откровенность учителя спросил Владимир.
- Я не балуюсь, - с достоинством ответил Антон, - я употребляю.
Антон считал, что психоделики не выносят баловства, а требуют ответственного подхода.
Цель приема кислоты, грибов или калипсола - не банальныйкайф , о котором так любили
писать газеты и журналы, - эти статьи Антон читал еще в школе, - а прорыв за грань
реальности. Обретение Истины с большой буквы, сокровенного смысла бытия. Однако он не
успел объяснить все это Белову, потому что дверь резко распахнулась, и на пороге появился
Андрей Альперович.
- Занят? - спросил он Белова, в несколько гигантских шагов преодолевая пространство
кабинета.
- Так... беседую, - уклончиво отвели Владимир, кивая на Антона. - Юноша мне
лекцию о наркотиках читает.
- А что, - сказал Альперович, садясь на главный стол и, тем самым, сводя на нет всю
столь продумано выстроенную геометрию кабинета, - а что, ты тоже считаешь, что Женю
убили?
- Что значит тоже, - опешил Владимир, - а кто вообще так считает?
- Я, - ответил Альперович, - я так считаю.
Антон видел только его согнутую спину. Длинные пальцы барабанили по столу.
- А ты что, тоже стал специалистом попси-ха-ди-лическим веществам? - сказал
Владимир, выделив незнакомое слово.
- Вещества тут ни при чем, - сказал Андрей, - просто слишком многим женькина
смерть на руку.
- Многим - это кому?
- Во-первых - Леньке, Ромке, мне и тебе. Как ты знаешь, мы все получили четвертую
часть от ее доли, - сказал Альперович.
- Ну, это еще бабушка надвое сказала, что там за доля, - отмахнулся Владимир.
- Да? - Андрей саркастически приподнял брови. - Во-первых, Поручик готов ее хоть
сейчас купить, а во-вторых, как раз сейчас должна пройти первая проводка...
- Я понял, - перебил его Владимир, - тогда мы можем исключить Ромку. Потому что
так на семью он получил бы прибыль в размере двух долей, а так - только одну с четвертью.
- Это если бы они не развелись, - сказал Андрей, - а они были в ссоре, как ты знаешь.
- Но Ромка не стал бы убивать Женьку из-за денег.
- Никто из нас не стал бы убивать Женьку. Но ее убил кто-то из нас.
- Похоже, что так, - согласился Белов.
- Так что, - продолжал Альперович, - у всех есть свои резоны. Но мне не кажется, что
сейчас время об этом говорить, - и он повернулся к Антону.
- Я пойду? - сказал тот, вставая.
- Постой, - прервал его Владимир, - у меня к тебе дело. Я хочу, чтобы ты нашел того,
кто торгует этим говном.
- Да таких людей несколько десятков в одной Москве, - неуверенно возразил Антон:
честно говоря, цифру он взял из головы.
- На этой марке был изображен лепесток, - твердо сказал Владимир, - Я близко стоял
и успел рассмотреть, до того как Женька... - и он сделал неопределенный жест рукой,
могущий равно означать забрасывание марки в рот и истечение встречным курсом Женькиной
души.
- Я попробую, - неуверенно начал Антон, но Андрей перебил его:
- Мне бы не хотелось подключать к этому делу посторонних...
- Наоборот, - ответил ему Владимир, - только посторонним это дело и можно
доверить. Потому что только в них и можно быть уверенным. Так что, - он опять обернулся к
Антону, - считай себя моим консультантом по этому делу. Если что узнаешь - получишь
денег. А нет - так всегда можно посчитать, что это ты Женьке марочку продал. И сделать
выводы.
Возможные выводы Антона почему-то не страшили - на самом деле его волновало
сейчас только одно: как бы спросить Владимира про третий лепесток.
Третий лепесток
- Угораздил меня Бог родиться 10 ноября, - жаловался Леня Онтипенко, - нет,
удружили мне пэрента, ничего не скажешь, крепко удружили.
Марина затянулась "Космосом", которым угостил ее Альперович, и сказала:
- А чем тебе не нравится? Хороший день для бездника. Самая середина Скорпиона.
- Какого скорпиона? - Леня поправил очки и посмотрел на нее так, словно она сама
была если не скорпионом, то пауком или мухой.
- Знака зодиакального, - сказала Марина, - не знаешь, что ли? Я тебе дам почитать, у
меня ксерокс в общаге есть.
- Да я не верю в это, - Леня раздраженно пожал плечами.
- Это неважно, - ответила Марина, - веришь, не веришь - знак зодиака он и есть знак
зодиака. Скорпионы, кстати, очень сексуальны, - неожиданно сказала она.
Онтипенко сегодня выглядел еще менее сексуальным, чем обычно. Съежившись в своей
осенней куртке, как всегда не сходившейся на его животе, он сидел на скамейке рядом с
кинотеатром "Литва". Сумка из кожезаменителя стояла тут же, скрывая три бутылки вермута.
Андрей, Крис, Марина и Женя сидели рядом. Настроение у всех было подавленное.
- Куда пойдем? - спросил Альперович, барабаня длинными пальцами по скамейке.
Он чувствовал себя немного виноватым: ведь именно он обещал, что можно будет
вписаться в общагу и там отметить день рождения Онтипенко. У Лени в этот момент были
напряги с родителями, и потому он был рад этой идее. Альперович гордился своей
способностью вынуждать других людей делать то, что ему было нужно: вот и неделю назад он,
как ему казалось, блестяще провел переговоры, посулив обитателям комнаты 244 бесплатную
выпивку в обмен на вписку именинника и его друзей. Но тут грянуло 10 ноября, траурные
митинги, печальная музыка по всем каналам - и хозяева сдрейфили, сказав, что боятся
устраиватьв такой день шумную пьянку, так что и сам Альперович, и Леня с Женькой
обломались. Впрочем, на лестнице они встретили Маринку и попытались вписаться к ней в
комнату, но тут ее соседка заявила свое твердое "нет" и в результате, захватив с собой
маринкиного Криса, они выкатились на улицу. Теперь они сидели и ждали Белова, который
вот-вот должен был появиться.
- Может, к Ромке? - предложил Леня.
- Да ну, - сказал Альперович, - он наверное скорбит сегодня. Поставил перед собой
портрет Леонида Ильича и плачет.
Марина засмеялась, и Женька поняла, что та страшно ее раздражает. Мало того, что
Марина прибилась к чужой компании - так она ни на секунду не переставала тянуть одеяло на
себя. В конце концов, Леня, Андрей и она, Женька, знали друг друга десять лет как минимум, и
хотелось бы, чтобы сегодня был такой ностальгический праздник, воспоминание о школе, о
времени, когда они были молодыми,... тем более, что и траурная музыка, беспрерывно нудящая
вот уже два дня, настраивала на элегический лад.
Вот и сейчас - чего она засмеялась. Она же Ромку никогда не видела и не может понять,
какая это смешная картина: Рома, маленький крепыш в вечно отутюженном костюме с
комсомольским значком на лацкане, рыдает над портретом генсека, сохраняя то же серьезное
выражение лица, с которым он вел все школьные собрания.
Впрочем, Женя была готова простить Маринке ее бесцеремонность - потому что Крис,
который был как бы ее друг, оказался действительно очень классным. Хайр до плеч, тертая
джинсовая куртка, колокольчик на штанине - плюс полный набор системных штучек:
расшитый бисером ксивник, шерстяной хайратник и фенечки на запястьях мускулистых рук.
Маринка училась в Универе вместе с Альперовичем, а вот Крис был настоящим системным.
Его цивильное имя было Витя, но под этим именем его никто, кажется, не знал.
- А если к Лерке? - предложил Андрей.
- Она болеет, - сказал Леня, - я звонил ей.
- А чего с ней? - спросил Альперович.
Женька лучше других знала, что произошло с Леркой, но промолчала. На первом курсе ее
подруга вдруг начала стремительно поправляться - и никакие диеты (ни по Шелтону, ни по
Грэггу) не помогали ей. Сейчас родители уложили ее в какую-то блатную больницу - едва ли
не в "десятку" - в надежде, что удастся хоть что-то изменить. Сама Женька, словно по
какому-то неведомому закону равновесия, за эти несколько лет похорошела: казалось ее ноги
стали длиннее сантиметров на десять, а грудь неожиданно для нее самой увеличилась на один
размер. Может быть, за это следовало благодарить ее активную половую жизнь и
сопутствующие гормональные изменения - а может быть, просто кончился подростковый
возраст.
Белов подкрался незаметно: с шумом хлопнув по плечу Онтипенко, он заорал на всю
улицу:
- Леонид умер, да здравствует Леонид!
- Ты охуел, что ли? - испуганным прошептал Ленька.
Обернувшись на Володю, он так и замер. Сегодня Белов был при полной выкладке:
начищенные сапоги, гимнастерка, блестящая пряжка кожаного ремня. Вся его фигура, казалось,
сошла с плаката "На страже мира и прогресса" - и только глумливый огонек в глазах давал
окружающим понять, что перед ними скорее персонаж дембельского альбома.
Белов бухнул на скамейку зачехленную гитару и спросил:
- Чего ждем?
Альперович в двух словах доложил ему диспозицию.
- Обломись, бабка - мы в пролете, - подытожил Белов. Он с интересом посмотрел на
Криса и тоном знатока сказал: - Классный прикид.
- Ну ч
...Закладка в соц.сетях
