Жанр: Драма
Бессонница
..., правильно сделал.
Маша жила поблизости в одном из замоскворецких переулков. Дом был
старый, обшарпанный. Лида завела машину во двор, мы поднялись по крутой,
пахнущей кошками черной лестнице на второй этаж и при помощи ключа проникли
в темную кухню. Светилось лампадным светом слюдяное окошечко в одной из
выстроившихся в ряд керосинок, свет падал на свисающую со стола резиновую
грелку и выбитый кафельный пол. В коридоре, где была уж совсем непроглядная
тьма, Лида уверенно нашла нужную дверь, щелкнул ключ, и мы вошли в длинную и
узкую комнату. Через единственное окно проникал свет от уличного фонаря, и,
прежде чем Лида включила лампу, я уже понял, кто такая Маша. Наверняка
одинокая женщина, Лидина сверстница или чуть постарше, интеллигентная и
беспорядочная, славная баба, у которой можно попросить ключ от комнаты, не
вдаваясь в объяснения. Затейливая лампа, вся из трубок и шарниров, такие я
видел у чертежников, уютно освещала изголовье тахты, гору разноцветных
диванных подушек, большого плюшевого пса и небрежно брошенный томик стихов.
Чья-то невидимая рука позаботилась о нас - на тахте лежала стопочка чистого
белья, а на тумбочке стоял кувшин с морсом. А дальше все было как у фрау Кюн
и у фрейлейн Тильман, только еще накаленнее, без того ощущения
инопланетности, которое оставалось от наших встреч в Берлине. Берлинские
ночи были реальностью, но это была другая реальность, от нее, казалось,
можно было проснуться, она не вступала в противоречие с моей московской
реальностью, с ней она просто не пересекалась. Здесь все - таинственные
шорохи за стеной и в коридоре, игра бликов и теней на потолке, редкое
шуршание пролетающих мимо машин и потрескивание троллейбусных проводов, -
все напоминало, что я здесь, на этой планете, в этом городе, где мне
предстоит начинать жизнь заново. Мы почти не говорили, во всяком случае,
ничего такого, что могло бы представлять общественный интерес. Под утро я
задремал, а очнувшись, не сразу понял, где нахожусь. Лида тоже открыла глаза
и, охнув, потянулась к тумбочке за своими часиками.
- Скоро придет Маша? - спросил я.
- Маша-то не придет. Но лучше убраться пораньше, пока не проснулись
соседи.
От умывания пришлось отказаться, от чаепития тоже. Дрожа от утреннего
холода, мы наспех восстановили в комнате статус-кво, долго прислушивались к
коридорной тишине и, наконец решившись, выскользнули из комнаты и осторожно
заглянули в еще безмолвный кухонный цех. Одна из керосинок, кажется та
самая, светилась, пламя коптило, дребезжала крышка стоявшего на ней чайника.
Я хотел прикрутить фитиль, но Лида утащила меня на лестницу.
По дороге к гостинице мы не сказали и десяти слов. Но когда машина
остановилась у подъезда, я понял, что разойтись в молчании было бы просто
неприлично.
- Ты куда теперь? - спросил я исключительно для того, чтоб что-то
сказать.
- Домой, конечно.
- Где твой Борис? Как всегда, в командировке?
- Нет, дома.
- Дома?
Вероятно, интонация у меня была почти испуганная. Лида взглянула на
меня и усмехнулась:
- Я его не обманываю.
- Не хотел бы я быть на его месте.
Признаюсь, это было неудачно. Лида взглянула на меня и расхохоталась:
- Ну, знаешь... Ты наглец.
Смутившись, я спросил:
- Записать тебе мой номер телефона?
Она ответила с великолепным презрением:
- Неужели ты думаешь, что у меня его нет?
Мордатый швейцар в расшитой галуном фуражке, принимая приготовленную
мной заранее бумажку, заговорщически подмигнул. Этажной дамы за конторкой не
было, ключ выдала сонная уборщица. В номере все еще пахло мастикой, я
отворил окно, кое-как ополоснул лицо холодной водой и не раздеваясь прилег
прямо на оранжевое вискозное покрывало. Мне предстояло принять важные
решения. Одно из них касалось только меня. Я решил дать согласие на новое
назначение. Второе - меня и Лиды. Ничего не предрешая по существу, во что бы
то ни стало сохранить свободу.
Но на мою свободу никто не покушался. Приняв новый пост, я закрутился в
организационных хлопотах, а через несколько дней вылетел со специальным
заданием на Дальний Восток. Позвонить Лиде перед вылетом я не мог, а звонить
из штаба фронта мне по многим соображениям не хотелось. Командировка
затянулась, вернулся я уже в другую гостиницу, к слову сказать, гораздо
лучшую, надо было позвонить Лиде и сообщить свои новые координаты, но моя
совесть была уже нечиста, и, как большинство людей с нечистой совестью, я не
спешил очиститься.
Лида позвонила мне сама. Веселая, дружелюбная, без единого слова
упрека.
Мы стали встречаться. Иногда под гостеприимным Машиным кровом, иногда
днем у меня в номере. Виделись и открыто - в доме ее родителей, где она жила
с мужем и сыном. Этого знакомства мне избежать не удалось. Муж оказался
очень бледным, очень вежливым и молчаливым человеком в темных очках.
Вероятно, любая профессия накладывает на людей свою печать. Лидин муж
настолько приучил себя не говорить лишнего, что не всегда говорил
необходимое. Мальчишка мне не понравился, в отличие от своего закованного в
латы отца он был очень развязен, и развязность эта поощрялась.
Почему я все-таки женился на Лиде? Конечно, это была ошибка, но ошибка
неотвратимая. Сказать, что меня к этому принудили, было бы злейшей клеветой.
Я никогда не слышал от Лиды ни малейшего намека на то, что наши отношения ее
не устраивают, ни жалобы, ни попрека, ни самомалейшей попытки заставить меня
произнести какие-то обязывающие слова. Она была ровна, заботлива и как-то
вызывающе покорна. В моменты близости мы говорили все слова, которые говорят
любовники, кроме слова "люблю". У каждого из нас были на то свои причины, и
она и я одинаково, хотя и по разным причинам, избегали выяснения отношений.
Со стороны Лиды это было проявлением величайшего такта, тем более
удивительным, что с другими людьми, включая родителей и мужа, она не слишком
церемонилась. Обостренным чутьем она понимала, что любая попытка наложить на
меня лапу вызовет единственную реакцию - отталкивание. Поэтому она
безоговорочно выполняла неписаный договор: никаких обязательств, никаких
конфиденток, кроме Маши, - с этой Машей мне в конце концов пришлось
познакомиться, и она оказалась совершенно такой, как я себе ее представлял.
Лида почти никогда со мной не спорила, предоставляя мне тешиться моим
мужским превосходством, продолжалась начатая еще в Берлине игра в "как
скажешь", в такой игре прошло полгода, и оказалось, что эта, вероятнее
всего, неосознанная тактика куда вернее, чем любой нажим, толкала меня к
женитьбе. Никто не говорил мне в глаза, что я мучаю женщину и должен на
что-то решиться, мне не угрожал расправой ревнивый супруг, но я все больше
уставал от пронизывающих взглядов этажных дам, от ласкового укора на лице
Маши, от непроницаемой вежливости Лидиного мужа. Еще труднее было с самой
Лидой. Она вела себя безупречно, не жаловалась и не устраивала сцен. Об ее
недовольстве существующим положением можно было догадываться только по
приступам беспричинного веселья (заканчивались они слезами), по сумасшедшей
езде на своем видавшем виды "опельке" (конфликты с милицией улаживал обычно
папа) и по молчанию, нисколько не враждебному и даже не демонстративному, но
создававшему некий вакуум, дышать в котором становилось все труднее. С мужем
она в конце концов разошлась. Как и когда, я до сих пор толком не знаю,
объявлять об этом Лида не сочла нужным, прошло месяца два, прежде чем я
заметил его отсутствие. Вместе с молчаливым Борей исчез последний
сколько-нибудь уважительный повод скрываться.
Насчет своих чувств я нисколько не обманывался. Я знал, что на свете
существует только одна женщина, которую я люблю, - Бета. То, что временами я
ее ненавидел, ничего не меняло. Не заблуждался я и насчет характера Лидии
Васильевны. Я прекрасно видел, что она избалована, взбалмошна и небрежна с
людьми, но со мной все было иначе, и, вероятно, где-то в глубине души мне
это льстило. Для того чтоб понять, нравится ли тебе женщина, полгода
близости - достаточное испытание, мне она нравилась, и то, что она нравилась
многим, а ее собственный муж был ею совершенно очарован и порабощен,
странным образом подогревало меня. Все это не слишком хорошо меня
характеризует, но я пишу не для того, чтоб хвастаться.
Когда на тебя давят, естественно, думаешь прежде всего о себе, когда
давления не ощущаешь, начинаешь думать о других. Извне на меня никто не
давил, давление шло изнутри, я чувствовал себя, как глубоководная рыба,
вытащенная на поверхность, моя распухшая совесть все настойчивее говорила,
что постыдно эксплуатировать всепоглощающее чувство, которое мне
посчастливилось (вариант: я имел несчастье) вызвать. Решающий момент
подошел, когда после долгих скитаний по гостиницам я наконец получил
квартиру. Размер квартиры зависел от состава семьи. Лида понимала: я никогда
не пойду в зятья в генеральский дом, но взявши однокомнатную квартиру, я
наносил ей незаслуженное оскорбление, я как бы говорил: единственное, что
мешает нам соединиться, это то, что ты мне не нужна.
Одно тянет за собой другое. Получение ордера на квартиру - регистрацию
брака, регистрация - бессмысленное свадебное торжество, о котором я уже
упоминал. Поздней осенью сорок пятого года мы съехались. Потребовалось
примерно два месяца, чтобы ошибка выяснилась, Новый, сорок шестой год подвел
черту.
X. К вопросу о несходстве характеров
В любой стране, где разрешен развод, существует примерно одинаковый
набор законных поводов - душевная болезнь, осуждение на длительный срок или
безвестное отсутствие одного из супругов, супружеская измена и, наконец,
самая туманная и наименее уважаемая судебными органами причина - несходство
характеров. Представ перед народным судьей, мы с женой не смогли выдумать
про себя ничего более убедительного и, естественно, успеха не имели. Судье,
добродушной женщине пикнического типа, казалось, что нет ничего проще, чем
изменить свой характер. Она уговаривала нас примириться. В следующей
инстанции судья, худощавый мужчина астенического склада, обрушил на нас
примерно ту же аргументацию, но примириться он уже не предлагал. Он
требовал, чтоб мы смирились.
К счастью, никто не обязывал меня публично изложить, в чем же
заключается несходство наших характеров, это нелегко сделать даже наедине с
собой. Становясь на путь противопоставления, неизбежно скатываешься к
утверждению, будто твой собственный характер не в пример приятнее и
благороднее. Мне же хочется в меру сил сохранить объективность. Опыт
экспериментатора говорит мне, что объективность - это прежде всего
способность отвлечься от личных, обычно близлежащих, интересов в интересах
истины или хотя бы удержаться на границе, за которой избирательность нашего
сознания переходит в предвзятость. Естественно, возникает взаимосвязанный
вопрос - что такое истина и существует ли она вообще? В сфере точных наук
понятие истины реже подвергается сомнению и устанавливается легче - чем чище
поставлен эксперимент, тем ближе мы к объективной истине. Основа научной
этики - не задавать природе вопросов, на которые у тебя есть готовый и не
подлежащий пересмотру ответ. В сфере гуманитарной, будь то история народов
или семейные отношения, чистый эксперимент невозможен, поэтому мы чаще всего
заменяем понятие истины понятием общественного блага. Однако общественное
благо не всегда обладает теми надежными признаками истинности, как формулы,
выведенные математическим путем. Судьи, препятствовавшие нашему разводу,
несомненно руководствовались интересами общества, однако в моем стремлении
порвать мучительные для обеих сторон отношения заключалось больше
объективной истины, чем в стремлении судей сохранить семью, в конце концов
оно восторжествовало и нас развели.
Применительно к моей бывшей жене быть объективным практически
означает - отрешиться от накопившегося раздражения и попытаться понять
логику ее поведения, не считая себя при этом эталоном ума и порядочности.
Это не помешает мне считать некоторые, наиболее противопоказанные мне
свойства ее натуры недостатками, а отсутствие у меня этих черт -
достоинствами. Но тут уж ничего не поделаешь.
Самое простое - назвать мою бывшую жену эгоисткой, не желавшей
считаться ни с моим образом жизни, ни с моими научными интересами. Но
назвать женщину законченной эгоисткой, а затем толковать о несходстве
характеров, не значит ли это аттестовать себя как законченного альтруиста?
Так далеко моя самоуверенность не заходит. Да и по существу это неверно.
Лидия Васильевна добра. Во всяком случае, бывает доброй. Равнодушной ее тоже
не назовешь. Она бывает самоотверженной, точнее самозабвенной. Другое дело,
что ее доброта часто приобретает тираническую форму. Ее жизненной энергии
нельзя не позавидовать, когда у нее появляется цель, для нее почти не
существует преград. Отсутствие преград не всегда признак сильной воли,
неумение себе отказывать скорее признак безволия. Безволие тоже бывает и
темпераментным и агрессивным.
Любила ли она меня? Вероятно, да. Каждый любит как умеет. Она хотела
получить меня - и получила. Зачем? Даже в состоянии крайнего раздражения мне
не приходило в голову обвинить ее в расчете. Тщеславие тут тоже ни при чем -
я не красавец, а на иерархической лестнице ее таинственный супруг стоял не в
пример выше меня. О духовной близости говорить не приходится - несходство
характеров - это ведь и есть юридический синоним отсутствия духовной
близости. Что же привлекло ее ко мне? По всей вероятности, глубочайшее
равнодушие, проявленное мною при первом знакомстве, равнодушие не
наигранное - его женщины превосходно распознают, - а совершенно искреннее, в
ту пору я думал только о своих раненых и, когда наступал какой-нибудь
просвет, о Бете. Для натур, подобных моей бывшей жене, невыносима сама
мысль, что им отказывают в признании, у них появляется неудержимое желание
преодолеть, завладеть, поставить на своем. Естественный и присутствующий во
всех наших эмоциях инстинкт самоутверждения у них гипертрофирован.
Образуется некоторая доминанта, мобилизующая все заложенные в характере
резервы вплоть до аварийных запасов. Среди этих запасов у Лидии Васильевны
оказались и ум, и такт, и женственность, и терпимость, эти запасы были
выложены до дна, и к победному финишу она пришла опустошенной. Вместе с
последней преградой рухнула и она сама, на смену напряжению всех душевных
сил пришла усталость и, быть может, неосознанная жажда реванша. Отпала
необходимость контролировать себя, и подавляемые ранее стороны ее характера
распустились пышным цветом. Все это говорится не для того, чтоб обесценить
наше недолгое счастье или поставить под сомнение искренность ее поведения.
Так или иначе, в первый же месяц совместной жизни вскрылись непримиримые
противоречия, превратившие наш союз в мучение для обеих сторон.
Если бы меня спросили, какая черта характера моей бывшей жены была для
меня самой непереносимой, я, прекрасно понимая всю шаткость моей позиции,
назвал бы крайнюю необъективность. Пока эта необъективность выражалась в
необоснованном преувеличении моих достоинств, я относился к ней терпимо и
даже с юмором. Когда мы начали ссориться, терпимости у меня заметно
поубавилось, а юмор пропал совсем. Я тоже бываю необъективен, и все-таки
между мной и моей бывшей женой существует некоторое различие. Многолетняя
исследовательская работа выработала у меня глубокое уважение к истине
независимо от того, удобна она мне или нет. Чистота эксперимента и строгая
логичность выводов всегда были для меня conditio sine qua non*, и я сурово
осуждал себя всякий раз, когда посторонние соображения (чаще всего робость)
мешали мне посмотреть правде в глаза. Лида всякую объективность откровенно
презирала. Не будучи лгуньей, она удивительно умела в зависимости от своих
симпатий и антипатий извращать любые факты, а изловленная с поличным,
грубила или смеялась: "Да, я пристрастна! Ну что же, я живой человек. Ты
коммунист и патриот - разве партийность и патриотизм не то же пристрастие?"
Уличенная в противоречии, огрызалась: "Противоречия - основа диалектики".
Термины марксистской философии в устах людей, подобных моей бывшей жене,
приобретают опасную разрушительную силу. Если же, не мудрствуя лукаво,
перечислить основные противоречия, из коих соткана натура моей бывшей жены,
то вот они: когда ей плохо, она требует сочувствия, причем сочувствие она
трактует буквально, как со-чувствие, плохо должно быть всем; радуясь, она не
понимает, что кому-то может быть грустно; любит поддразнивать, сама же
обидчива; беззащитна перед самой грубой лестью, но не прощает другим
нескромности, часто меняет свои оценки, но всегда готова подметить
непоследовательность в чужих суждениях, самоуверенность заменяет ей
храбрость, в толпе она всегда идет грудью вперед в расчете, что перед ней
расступятся, получивши отпор, сердится и требует защиты. Привычка верить
только себе, вернее, своему чувственному опыту, делает ее недоверчивой. Она
наблюдательна, как индеец, идущий по следу, приметы она с легкостью
превращает в улики, объяснениям не верит, сама же приходит в ярость даже от
осторожно выраженного недоверия. Умна она или глупа? Этого я до сих пор не
знаю. Должен признаться, она имела на меня влияние несомненно большее, чем я
на нее. Даже подчиняясь, она оставалась верна себе. Цепи - всегда цепи
независимо от того, добровольны они или нет, рано или поздно они становятся
тяжелы. Всякий народ, имеющий такое правительство, как моя жена, должен
восстать, и я восстал - это было единственным способом сохраниться. Я ни на
минуту не сомневаюсь в том, что поступил правильно, но сегодня в моем сердце
уже нет былого ожесточения, и я даже чувствую что-то вроде вины - не за то,
что ушел, а за то, что не любил.
______________
* непременное условие (лат.).
Ссориться мы начали с первого дня совместной жизни. Даже самые
неудачные браки начинаются с медового месяца, у нас его не было, всю
положенную порцию безмятежных радостей мы забрали авансом, пока были
любовниками.
Мой гипотетический читатель, вероятно, помнит неожиданное появление
Успенского на нашей свадьбе и мой новогодний визит в Институт. Паша не
бросал слов на ветер, я получил обратно свою лабораторию с правом совмещать
работу в Институте со службой по военно-медицинскому ведомству, льгота
немалая, Успенскому было нелегко ее дать, а мне еще труднее принять. Я брал
на себя двойную ношу, даже не двойную, а тройную, за годы войны я поотстал
от науки, предстояло наверстывать упущенное, а мне уже было под сорок, чтоб
выдержать такую нагрузку, нужен железный режим и обеспеченные тылы.
Лида была слишком умна, чтоб открыто воспротивиться моему возвращению в
Институт. Она говорила "как хочешь" или "тебе виднее", но лицо ее каменело,
и я понимал: все связанное с Институтом для нее навсегда останется
враждебным. Причин тому много, и было бы неверно выбрать из них простейшую -
как бы Институт не помешал моей столь блистательно начавшейся военной
карьере. Лида была генеральской дочерью, а по материнской линии еще и
внучкой генерала, золотые погоны ей импонировали больше, чем застиранный
лабораторный халат, но сводить все к этому значит недопустимо упрощать Лидин
характер. Главная причина заключалась в ревности, всеобъемлющей ревности к
прошлому, к дорогим мне воспоминаниям, к прежним дружеским связям, к
Успенскому - Паша ей нравился, но она совсем не хотела, чтоб он занял
прежнее место в моей жизни, - и, наконец, самая элементарная женская
ревность - к Ольге и Бете. Ей доставляло странное удовольствие расспрашивать
меня - об Ольге насмешливо, о Бете с почти не скрываемой злостью. Не
замечать ее тона - походило на предательство, замечать и обрывать значило
подливать масла в огонь.
Стоило нам съехаться, как выяснилась наша полная бытовая
несовместимость. Идти в зятья в генеральский дом я не захотел. Для Лиды это
было большим ударом. В просторной шестикомнатной родительской квартире она
жила, не зная забот. Сын накормлен и ухожен, можно ходить на работу и
развлекаться. Отдавая матери (не очень регулярно) какую-то часть своей
зарплаты, Лида искренне считала себя материально независимой и плохо
понимала, почему люди, зарабатывающие больше, частенько перехватывают у нее
несколько рублей до получки.
Я никому не навязываю своих привычек, но еще меньше способен
подчиняться чужому распорядку. Чтоб работать как следует, мне нужен был
жесткий режим. Мой образ жизни обеспечивает мне работоспособность и свежую
память, качества, необходимые для любой научной работы. Кроме того, во мне
живет воспитанное отцом глубокое убеждение, что проповедь любых принципов,
не подкрепленная личным примером, есть не что иное, как профанация; я не
верю военачальникам, не обладающим личной храбростью, и настораживаюсь,
когда о ленинской скромности и демократизме мне толкуют люди чванные и
требующие для себя особых привилегий.
В моей новой семье мой режим не имел сторонников. Лида вставала поздно
и на работу шла часам к одиннадцати. Впрочем, и на эту работу она ухитрялась
опаздывать. Вообще это была какая-то странная работа. Синекурой ее назвать
было нельзя хотя бы потому, что за нее мало платили. Со своим высшим
образованием моя жена зарабатывала меньше водопроводчика. Зато можно было не
вешать табель. Служила Лида в редакции одного из многочисленных
ведомственных журнальчиков, объединенных под одной крышей в своеобразный
комбинат; журналы были всякие, тонкие и полутолстые, но все так или иначе
популяризировали передовую науку, жена считалась редактором, что и как она
редактировала, для меня навсегда осталось загадкой, дома она никогда не
работала. Вести такое существование было совсем необременительно при условии
обеспеченных тылов. С переездом на отдельное житье хлопот заметно
прибавилось, и тут я впервые узнал, что я такой же, как все мужчины, то есть
узкий эгоист, холодный себялюбец, только и мечтающий, как бы превратить жену
в домашнюю клушку, целиком зависящую от прихоти повелителя.
У меня и в мыслях не было превращать Лиду в домашнюю хозяйку хотя бы
потому, что хозяйничать она не умела. Совращать ее в свою веру я тоже не
собирался и рассчитывал только на дружественный нейтралитет. Может быть, мы
в конце концов и поладили бы, если б не Вадик. Этот шестилетний тиран
оставался по-прежнему на попечении бабушки и теток и выдавался матери только
на субботу и воскресенье, однако и этих двух дней оказалось совершенно
достаточно, чтоб отравить мне жизнь на неделю вперед. Моя холостяцкая душа
давно уже тянется к детям, женившись, я был совсем не прочь завести своего
ребенка и даже готов прилепиться душой к чужому, но мне не повезло, Лида ни
за что не хотела второго ребенка, а мой пасынок невзлюбил меня с первого
взгляда. С поразительной для его возраста проницательностью он разглядел во
мне будущего отчима и занял жесткую оборонительную позицию. Откровенно
сказать, мне он тоже не понравился. Меня в детстве не баловали, и, может
быть, поэтому я не люблю избалованных детей. Парень же был избалован до
такой степени, что уже не умел относиться к взрослым иначе как свысока.
Баловать детей - занятие вполне эгоистическое. С моей точки зрения, покупать
любовь ребенка ничуть не нравственнее, чем покупать любовь женщины, пожалуй,
даже хуже, как всякое развращение малолетних. Взрослые, считающие, что
маленький ребенок ничего не понимает и поэтому при нем можно говорить все
что угодно, проявляют ту самую наивность, которую они приписывают детям.
Люди, неспособные за время обучения в институте сносно овладеть каким-нибудь
иностранным языком, забывают, что ребенок в возрасте до пяти лет в
совершенстве усваивает любой язык со всем богатством грамматических форм.
Принято думать, что детям доступны только ясно выраженные мысли, нюансов они
не понимают. Это ошибка. Дети отлично разбираются в подтекстах, даже если им
непонятен самый текст. В этом отношении они напоминают собак, которые не
столько понимают слова, сколько улавливают интонацию. В свои шесть лет мой
пасынок прекрасно разбирался во всех сложностях домашнего механизма. Он
раньше, чем я, углядел, что к взаимному восхищению, связывающему Василия
Даниловича и Катерину Флориановну, примешивается некоторая доля ласкового
презрения, что в отношениях между матерью и взрослой дочерью при несомненной
сердечности существует оттенок неосознанного соперничества, и уж наверняка
гораздо лучше меня разбирался в отношениях Лиды с его отцом. Всех этих
совсем не плохих людей объединяла привязанность к мальчику, объединяла, но и
разъединяла благодаря умелому применению Вадиком древнего принципа "разделяй
и властвуй". Не было такой щели, куда бы он не проник, и такой трещинки в
отношениях взрослых, из которой он не извлек бы для себя пользы.
Н
...Закладка в соц.сетях
