Жанр: Драма
Бессонница
...тказываться совсем, просит еще подумать, и я обещаю.
Покидает он приемную с нескрываемым чувством облегчения. Я тоже чувствую
облегчение и даже что-то похожее на жалость. Нелегко быть мужем Зои
Романовны. Мне показалось, что Ольга довольна моим отказом.
В вестибюле заметное оживление, появилось много незнакомых лиц.
Солдатики, сбившись к бюсту Мечникова, расставили пюпитры и вытащили из
чехлов свои сверкающие, как хирургический набор, инструменты. Вот-вот
грянут. Старик Антоневич ушел к себе за барьер. Прошагал через вестибюль
Сергей Николаевич Алмазов. Этот - сразу видно - расстроен. От покойника ему
порядком доставалось, но он многим обязан Успенскому, а в неблагодарности
Алмазова не упрекнешь. В руках у Сергея Николаевича толстая пачка нарукавных
повязок, за ним со следами недавних слез на лице и все же неудержимо
улыбаясь от сознания собственной привлекательности семенит Милочка Федорова
с булавками и разграфленной бумагой - готовится почетный караул. В
конференц-зале светло, шторы раздернуты, много венков с лентами, крышка
рояля опущена, эпидиаскоп выключен, туманный облик юного, быстроглазого Паши
стерт с экрана, а вместо него на стойке для диаграмм укреплен увеличенный
портрет академика Успенского в светлом пиджаке мундирного покроя, с волевым,
недоступным лицом. Монтер Ваня устанавливает штатив с микрофоном. Процесс
отчуждения вступает в завершающую фазу.
До начала гражданской панихиды еще много времени, и я отправляюсь к
себе в лабораторию. Прохожу пахнущим сыростью подземным переходом в
лабораторный корпус и, не заходя в рабочие комнаты, отпираю дверь своего
кабинета. И вздрагиваю - за моим письменным столом сидит Вдовин. В отличие
от меня он не только не вздрагивает, но даже не сразу отрывается от лежащего
перед ним номера "Journal of Physiology". Чистое притворство, ибо
английского он не знает.
Я молчу. Он поднимается мне навстречу и, правильно расценив мое
молчание, считает нужным извиниться:
- Девочки меня еще помнят. Вот и открыли.
- Ясно, - говорю я. А про себя постановляю: сделать девочкам внушение.
- Бета... - Под моим взглядом он сразу поправляется. - Елизавета
Игнатьевна говорила с тобой?
Могу притвориться, будто не понял вопроса. Но притворяться мне
противно, и я неохотно подтверждаю.
- Надеюсь, ты не отказался?
- Я обещал ей поговорить с вами.
- Помнится, мы были на ты? - с кривой усмешкой говорит Вдовин.
- Были. Но во время одной памятной нам обоим дискуссии вы предпочли
публично с трибуны перейти со мной на вы. Меня это вполне устраивает.
- Ну вот, - со скукой говорит Вдовин. Напоминать о прошлом, по его
мнению, - бестактность. - Это совсем другое дело. Тогда мы были идейными
противниками...
В другое время я нашел бы что ему ответить. Но сейчас мне хочется
только одного - чтоб он ушел.
- Поговорить надо, - говорит Вдовин многозначительно. - Очень надо
поговорить.
- Поговорим как-нибудь.
- Зачем же откладывать? - Он смотрит на часы. - Самое время.
Его напор меня бесит. Но я говорю только:
- В рабочее время я не выясняю отношений.
Вдовин смеется.
- А ты все тот же. Такая же язва. - Затем круто меняет тон: - Ладно,
сделаем иначе. Елизавета Игнатьевна сказала мне, что не желает никаких
поминок. Дело, конечно, хозяйское. Так вот, если позволите, я вечерком заеду
к вам домой с бутылкой доброго коньяка, мы по старому русскому обычаю
помянем дорогого покойника и заодно поговорим - по-мужски, начистоту.
- Мне неизвестен такой русский обычай, - говорю я.
- Какой?
- Пить коньяк с идейными противниками.
Вдовин мрачнеет.
- Ну что ж, - говорит он. - Я прекрасно знаю, что вы обо мне думаете,
и, может быть, сужу себя строже, чем вы. Короче: условий не ставлю, а
принимаю заранее.
- Мои условия: никаких коньяков. Минеральная вода и нейтральная
территория.
Вдовин задумывается.
- Может быть, вы с Елизаветой Игнатьевной приедете ко мне в хозяйство?
Территория не моя, - добавляет он с усмешкой. - Государственная. Кстати, и
заповедник посмотрите.
- Идет, - говорю я, как будто согласие Беты у меня в кармане. - На
будущей неделе?
- Да уж, не позже. Только не забудьте предупредить.
- Зачем?
- У нас скорые не останавливаются. А если я буду знать наперед, то
позвоню в обком. Вас с почетом встретят на вокзале и дадут машину до
хозяйства.
- Согласен. А теперь прошу простить, я немножко занят.
Когда Вдовин уходит, я первым делом снимаю пиджак и ложусь на диван.
Просыпаюсь я не от звуков, а от солнца, перевалившего через зенит и
подобравшегося к моему незавешенному окну. Я в жарком поту, рубаха прилипла
к клеенке дивана. В первую минуту я пугаюсь. Похоже, что гражданская
панихида кончилась и Институт опустел. Прислушиваюсь - тишина. Даже собаки
не лают. Наконец догадываюсь взглянуть на часы и успокаиваюсь. Спал я не
больше часа. Снимаю с себя рубашку и подставляю шею под кран умывальника.
Физически это меня освежает, но в голове по-прежнему туман.
Почему-то мне трудно заставить себя выйти на люди. И даже догадываюсь
почему. Я отягощен чужой тайной. Интересно, как чувствует себя человек,
который знает что-то такое, чего не знает все остальное человечество?
Вероятно, по-разному. Коперник знал, что Земля вращается, Эйнштейн - что
пространство искривлено, - это одно. А человек, знающий, что завтра начнется
термоядерная война, - наверно, совсем другое...
Черт знает какая чепуха лезет в голову!
Выхожу. Лабораторный корпус по-прежнему кажется вымершим, но уже в
подземном переходе слышен сдержанный гул толпы. Вестибюль полон, в дверях
конференц-зала затор, через распахнутую парадную дверь мне видна часть
двора, там тоже толпа. Асфальтовые подъездные пути заняты машинами, люди
стоят прямо на газоне, на клумбах. Я никогда не сомневался в значимости и
популярности Успенского, но такое стечение публики для меня неожиданность.
Остается предположить, что биологическая наука и ее выдающиеся представители
популярнее, чем мы привыкли думать.
Я уже готов отказаться от мысли протиснуться в конференц-зал, когда
толпа раздается и из зала выходит незнакомый мне коротконогий меднолицый
человек в синем бостоновом костюме. На рукаве у него широкая повязка
распорядителя, но в ней даже нет необходимости, столько властности в его
лице и походке. За ним гуськом тянется восьмерка разномастных интеллигентов
академической наружности, они ступают робко, стесняясь своего нестроевого
вида. Оглядываюсь и вижу Ольгу, делающую мне таинственные знаки. Она сидит
за шатким столиком из карельской березы и формирует очередной почетный
караул. Поблизости толчется по меньшей мере два десятка кандидатов, но нет
такой области, где личные связи не имели бы веса, и я попадаю в очередную
восьмерку. Милочка Федорова, уже несколько поблекшая, прикалывает траурную
повязку к моему рукаву с таким видом, как будто я рыцарь, поклявшийся всюду
носить ее цвета. Впрочем, я не обольщаюсь - совершенно так же она смотрит на
моего соседа, седовласого академика. Затем мы поступаем в распоряжение
меднолицего, он выстраивает нас в затылок; седовласого академика,
заглядевшегося на Милочку, он отечески берет за плечи и разворачивает в
нужном направлении. Затем он пересчитывает нас и громким шепотом
инструктирует каждого, я слышу только одно слово: "в головах". Выждав время,
он подает знак, и мы трогаемся. Он идет впереди, пятясь, как тамбурмажор, я
замыкаю шествие. Перед нами расступаются, мы входим в конференц-зал, где,
против ожидания, не так тесно, и происходит смена караула. Мы с седовласым
академиком становимся к изголовью, я - так близко, что, вытянув шею, могу
увидеть грубо подгримированную щеку покойника. Я и не тяну, мне не хочется
расставаться с туманным отражением на полотне экрана. Зато я очень хорошо
вижу Бету. Справа от постамента стоят два ряда стульев, первый занимают
какие-то старики и старухи, во втором сидит Бета. Сидит очень прямо, глаза
ее сухо блестят. Она верна себе - не демонстрирует свое горе и не прячет его
под вдовьим покрывалом. Рядом с ней начинающий лысеть инженер-майор с
летными петлицами и некрасивая женщина в темных очках - это взрослые дети
Успенского. На Пашу они похожи мало, больше на Веру Аркадьевну. Насколько
мне известно, они примерно одних лет с Бетой, но выглядят старше. Меня Бета
не видит, и я не ищу ее взгляда.
Солдатики в вестибюле потихоньку начинают траурный марш из Седьмой
Бетховена, я по-военному подтягиваюсь и застываю. О чем я думаю? Ни о чем и
обо всем. Почему-то мне вспоминается вопрос Ольги: кому нужен почетный
караул? Она спросила это так забавно, что при воспоминании я с трудом
удерживаю улыбку. Действительно, кому? Тому, кто в гробу, все безразлично.
Близким - пожалуй. Стоящему в карауле? Да, если в эти минуты он не
демонстрирует себя, а мысленно прощается с умершим. Вспоминает о нем все
хорошее и пытается великодушнее взглянуть на плохое. Если он на короткое
время ясно представит себе, что рано или поздно ему тоже придется лежать
таким образом, и это несколько сдвинет его привычные точки отсчета и поможет
ему хотя бы временно отрешиться от застилающего глаза пылевого облака
повседневных интересов. Вспоминаю Алешку с его присловьем: "Все это тлен и
чепухистика по сравнению с вечностью". Даже краткое размышление о вечности
подрывает основы чепухистики, выправляет привычные вывихи в оценках, а
иногда вызывает те недостаточно исследованные нейрофизиологией раздражения
центральной нервной системы, которые в быту называются угрызениями совести.
Нечто подобное происходит со мной. Я стою, полузакрыв глаза, и думаю, какой,
в сущности, черствой скотиной я был, когда в чужой стране сводил с больным
человеком какие-то счеты (соблюдал, видите ли, свое достоинство), я стыжусь
своего недавнего озлобления против Беты, успеваю помянуть добром Алешку и
заодно попрекнуть себя за постыдное невнимание к своему единственному
настоящему другу и еще больше - за оттенок снисходительного превосходства,
появившийся в моем отношении к нему. Я думаю о своем отце, бабе Варе, Ольге,
Илюше Славине, думаю с нежностью. И даже о Вдовине вспоминаю без особого
ожесточения. Я так занят своими размышлениями, что меднолицему приходится
дернуть меня за рукав: я задерживаю смену караула. На обратном пути прохожу
мимо Беты и ловлю взгляд, укрепляющий меня в решении сделать для нее все
возможное, даже если для этого мне придется пожертвовать своим покоем и
некоторыми взлелеянными в ночной тиши планами.
Народу еще прибыло, вестибюль стал похож на метро в часы пик. Я с
трудом протискиваюсь к столику, чтобы отдать повязку. В момент, когда
Милочка, жарко дыша, возится с заевшей английской булавкой, я вдруг замечаю
пробирающегося сквозь толпу костлявого субъекта с давно не стриженными
охряными патлами, я поворачиваюсь вслед ему так резко, что Милочка
вскрикивает. Ныряю в толпу, чтоб догнать и заглянуть в лицо. Заглядываю.
Субъект действительно похож на Алешку, каким тот был лет двадцать назад, и
уже поэтому не он. Разочарованный, проталкиваюсь к дверям. Какой-то
милицейский чин в белых перчатках пытается освободить подъездные пути.
Поймав мой сочувственный взгляд, жалуется:
- По мне, эти похороны хуже всякого футбола. А тут иностранцев полно,
говорят, правительство будет...
Правительства пока не видно, а иностранцев действительно много. Есть
ученые, но больше журналистов. Узнать их нетрудно, и не столько даже по
внешним атрибутам вроде фотокамер и портативных магнитофонов, сколько по
жестко-деловитому виду - они пришли сюда не горевать, а работать. Один из
них, судя по акценту, француз или бельгиец, разлетается ко мне с вопросом,
не знаю ли я, что послужило причиной кончины господина Успенского, и не
считаю ли я ее преждевременной. Вопрос, вероятнее всего, не заключает в себе
никакого коварства, но я мгновенно настораживаюсь. Отвечаю (по-французски):
причиной смерти, насколько мне известно, была острая коронарная
недостаточность, но я не терапевт, и самое лучшее, если мсье ознакомится с
медицинским заключением. Корреспондент благодарит, умело скрывая
разочарование, - с заключением он наверняка знаком. Затем задает неожиданный
вопрос: почему в России пьют так мало виноградного вина? Если в вопросе и
заключена какая-то каверза, я не обязан ее замечать, поэтому ограничиваюсь
самым банальным объяснением: суровый климат, виноград у нас почти не растет.
Впрочем, говорю я, мне приходилось бывать во Франции, и, по моим
наблюдениям, жители этой солнечной страны наряду с виноградным вином охотно
пьют и коньяк, и джин, и виски, и русскую водку. Только сказав все это, я
улавливаю исходящий от моего собеседника запах спиртного. Корреспондент
делает комплимент моему парижскому произношению, и мы расстаемся, я -
совершенно успокоенный. В худшем случае он что-то слышал о Пашиных загулах.
Выхожу за ворота. Есть мне не хочется, но домой я попаду еще не скоро и
потому решаюсь перекусить в расположенном поблизости предприятии
общественного питания. Я в нем никогда не бывал, но давно приметил вывеску.
Называется оно почему-то кофейная. Мне кажется, правильнее было бы кофейня,
как у дедушки Крылова, но, в конце концов, это не мое дело. Кофе здесь не
варят. Утомленного вида женщина за стойкой берет один из десятка стаканов с
заранее отмеренной порцией чего-то сгущенного и доливает его горячей водой
из кипятильника. Столиков всего четыре, и все заняты. Молоденькие девушки в
синих халатиках пьют этот самый кофе, заедая лимонным кексом, названным так,
по-видимому, из-за внешнего сходства с гранатой-лимонкой. За одним из
столиков сидят двое рабочих, пожилой и молодой, явившиеся сюда как бы
специально для того, чтобы доказать, что в России пьют мало виноградного
вина. Я подсаживаюсь к ним со своим кефиром. Перед ними три бутылки темного
стекла, одна без этикетки, две с грушевым напитком. Они пьют этот тепловатый
напиток, закусывая бутербродами с килькой, и с жаром говорят про свое.
Некоторые производственные детали мне непонятны, но основная мысль ясна:
Шапкин безусловно сволочь, а Иван Николаевич безусловно хороший человек. В
этой оценке оба собеседника совершенно единодушны, и поначалу я недоумеваю,
почему их беседа так похожа на спор. Потом начинаю догадываться: спорят они
не между собой, а с кем-то, находящимся вовне, за пределами кофейной. Суть
спора, если попытаться ее сформулировать, примерно такова: есть на свете
хорошие люди и есть сволочи, хороших людей больше, почему же хорошие люди
никак не могут справиться со сволочами и частенько пляшут под их дудку?
Старший - его зовут Авдей Михайлович - высказывает предположение: не потому
ли, что в хорошем человеке тоже понамешано всякого дерьма, - и младший с ним
полностью согласен. После этого спорить уже решительно не о чем. Авдей
Михайлович дружески улыбается мне и щелкает ногтем по моей бутылке:
- Что? Замучила, проклятая?
Мысль опять-таки ясна: только злодейка язва может заставить
довольствоваться такой недостойной мужчины пищей. Мне не хочется его
разочаровывать, и я киваю.
- Ульсера дуодена? - спрашивает Авдей Михайлович, и я лишний раз
убеждаюсь, как глубоко проникли медицинские сведения в гущу населения. -
Спиртом не пробовали лечить? У нас диспетчер был, Спектор фамилия. Вчистую
вылечил, следа нет. Только спирт должен быть медицинский, девяносто шесть,
не сырец какой-нибудь. И закуски - нисколько. Не то чтобы селедочки или там
лучку - хлебушка и то нельзя.
- Спектор медом закусывал, - говорит молодой. - Медом можно.
Меня трогает их доброжелательность, и я обещаю попробовать. Медицинская
тема исчерпана. Отдаленный медный вздох оркестра. Авдей Михайлович тоже
вздыхает и спрашивает:
- Не слыхали - кого хоронят?
Я объясняю - профессора Успенского. Профессор - это понятнее, чем
академик.
- А - хороший человек?
Его не интересует специальность профессора Успенского, его интересует,
хороший ли он человек. Конечно, он мог бы задать мне вопрос полегче, но я в
том состоянии, когда меня покидает всякая язвительность, и, вместо того чтоб
отшутиться, я начинаю рассказывать про Пашу. О том, как мы с Алешкой Шутовым
пришли к нему продавать собаку. И о том, как он учил нас работать. Авдей
Михайлович слушает сочувственно и даже подталкивает молодого.
- Хороший человек, - подводит он итог моему рассказу, затем
ополаскивает фруктовой водой мой стакан и твердой рукой разливает на троих
остаток водки. - Помянем, братцы, хорошего человека, - говорит он строго, и
я не решаюсь отказаться.
Пьем в торжественном молчании, не чокаясь.
После этого надо бы встать и уйти, но мои новые знакомые проявляют
такой живой и бескорыстный интерес к покойному профессору и деятельности
нашего Института, что я, еще недавно сердито отказывавшийся тратить время на
публичные лекции и всякого рода устные журналы, сижу за мокрым от пролитого
грушевого напитка игрушечным столиком и, водя пальцем по пластику, объясняю
механику обратных связей в организме. Мои новые знакомые -
рабочие-зеркальщики, Авдей Михайлович - мастер, а Толик еще только учится.
От них я, в свою очередь, узнаю много интересного. Оказывается, зеркальное
дело требует тонкого подхода и не у всякого человека есть к нему дарование.
И есть еще, к сожалению, люди, которые все меряют на квадратные метры, и им
до лампочки, какая в этом зеркале будет у человека рожа. Для меня уже не
представляет загадки, почему Шапкин сволочь, и я всей душой на стороне Ивана
Николаевича. Наши бутылки пусты, и я предлагаю поставить по сто коньяка,
этот благородный напиток не противоречит статусу кофейной, но, как видно, не
пользуется спросом. Авдей Михайлович решительно восстает:
- При язве мешать - последнее дело.
- Я сбегаю, - робко предлагает Толик.
- Не спеши, - веско говорит Авдей Михайлович. - Свет не без добрых
людей.
Он подходит к прилавку и вступает в секретные переговоры. Возвращается
довольный.
- Хорошая женщина, - говорит он. - А муж у ней - зараза. Никакой меры
не чувствует. Она правильно говорит: ну пил бы он, как вы, культурно, под
разговор, я бы ему слова не сказала. А он - драться. Пустой человек. А
женщина - хорошая.
Через минуту или две хорошая женщина выходит из-за прилавка и с
перевальцей направляется к нам. Пока она наводит порядок на столе, я
наблюдаю за ней. Она была бы даже хороша собой, если б не тяжелые ноги и
печать преждевременного увядания на лице. Лет ей, наверное, не более сорока,
но по сравнению с ней Бета и Ольга - девушки. Когда она удаляется, на столе
по-прежнему стоят три темного стекла бутылки, две с натуральным грушевым
напитком и одна без этикетки. Наш разговор вступает в новую фазу. Говорим мы
довольно бессистемно, но это не важно, важно, что мы отлично друг друга
понимаем, радует и печалит нас примерно одно и то же. Меня провожают до
ворот Института, мы сердечно прощаемся, и я узнаю от знакомого милиционера,
что правительство было и уехало, а траурный митинг вот-вот кончится. Мне
удается войти в вестибюль, но в конференц-зал уже не пробиться, и я слушаю
митинг по трансляции. Говорит представитель министерства, затем кто-то из
Комитета по защите мира...
Наконец гражданская панихида кончается. Оркестр играет что-то мажорное.
Приоткрывается дверь конференц-зала, и из нее спазматическими толчками
выдавливается наружу спрессованная человеческая масса. Те, кто подобно мне
стоял в вестибюле, тоже приходят в движение, заставляя потесниться тех, кто
ждал выноса под открытым небом. Начинается шествие. Впереди идет Петр
Петрович, у него вид заправского церемониймейстера, не хватает только жезла,
чтоб стучать им о пол. За ним с десяток сотрудников несут на малиновых
подушечках (в отчете все равно будет сказано "алых") Пашины ордена и медали.
Все ордена с ленточками, кроме одного - Боевого Красного Знамени времен
гражданской войны, этот орден Паша любил и не соглашался ни обменять, ни
припаять к нему ушко. Вслед за ними движутся венки из хвои, жести и
искусственных цветов, перевитые красными и белыми шелковыми лентами, венки
так велики, что их несут по двое, лиц не видно, видно только согласно
шагающие ноги. Наконец проплывает гроб весь в живых цветах, его несут на
плечах ученые мужи, цвет нашей биологической науки, среди них я замечаю
Вдовина. Из полутьмы вестибюля мне виден только кусочек голубого неба, на
секунду гроб вписывается в этот голубой квадрат и плавно опускается, слышно,
как рычит мотор автобуса и лязгает откидная дверца. Вестибюль постепенно
пустеет. Я тоже выхожу. Пытаюсь разыскать Бету, но ее нет нигде. Заглядываю
поочередно во все автобусы и легковые машины, многие думают, что я ищу для
себя место, и предлагают потесниться. Кончается тем, что головной автобус
трогается, а за ним, урча и испуская бензинный чад, выползает за ворота вся
процессия, и я остаюсь один в разом опустевшем дворе. Бросаюсь обратно в
вестибюль. Он тоже пуст, уехали все, даже старик Антоневич. Толкаюсь в
приемную, сверх ожидания, она не заперта, и вижу Ольгу за пишущей машинкой.
Я поражен:
- Оля! Вы здесь?
- Конечно. Должен же кто-нибудь подходить к телефонам. - Как бы в
подтверждение ее слов один из аппаратов звонит, и Ольга берет трубку: - Да,
уехала... Нет, минут пять... Пожалуйста.
- Уехала, - говорю я растерянно. - Я ее не видел.
- Ее увез Андрей на своей машине. Я выпустила их через служебный ход.
Андрей - это сын Успенского. Тот самый лысеющий инженер-майор.
- Олег Антонович, а вы? Решили не ехать?
Я молчу. Ехать мне действительно не хочется. Я не люблю это кладбище,
хотя на нем похоронен мой отец, а также многие другие близкие и уважаемые
мной люди. Последний раз я был там, когда хоронили Каминского. Работал у
меня в лаборатории старший научный сотрудник Каминский, шестидесятилетний
кандидат наук, человек порядочный и дельный, но не более того. В пору своего
могущества Вдовин несколько раз пытался его спихнуть, чтоб освободить место
кому-то из своих, а я не давал. Какова реальная доля участия Николая
Митрофановича в прикончившем Каминского инфаркте, судить не берусь, наука
еще до этого не дошла. У Каминского было два брата, один крупный педиатр,
другой известный дирижер, оба умерли в тридцатых годах и похоронены на этом
самом кладбище. Родные, естественно, захотели похоронить его рядом с
братьями, не закопать даже, а захоронить урну. Толкнулись туда-сюда, -
отказ, и я пошел к Успенскому, чтоб он позвонил куда надо. Паша поморщился,
он не любил просить ни для себя, ни для других, но все-таки обещал. Ольга
соединила его с человеком, от которого зависело разрешение, и через минуту
услышала яростный вопль. Он кричал...
- Что он кричал, Оля? Парфенон?
Ольга сразу понимает, о чем я ее спрашиваю, и улыбается.
- Я всего не расслышала. Что-то страшное. Потом выбежал из кабинета и
завопил: "Где Юра? Если опять уехал без спросу - выгоню!" Пока искали Юру,
он ходил здесь, как тигр в клетке, и только ворчал себе под нос:
"Парфенон... Ах, сволочь". Я не посмела его ни о чем спросить. Через час он
приехал обратно еще злой и бросил мне на стол заявление родственников с
резолюцией председателя горисполкома. Все в порядке. В конце дня захожу - он
уже совсем веселенький, смеется: "Понимаешь, Оля, я тому чинуше толкую:
случай бесспорный, там лежат родные братья", а он мне говорит: "Это
кладбище - наш советский Парфенон". В смысле Пантеон, наверно"...
Мы с Олей смеемся, нам приятно вспомнить Пашу таким. Люблю слушать, как
Ольга смеется. Раньше она была смешлива, теперь все чаще я вижу ее серьезной
и озабоченной.
- Знаете что, Олег Антонович, - говорит Ольга. - Поезжайте-ка вы домой.
- А что?
- Вы не в себе.
- Вы хотите сказать, что я пьян? - Я пытаюсь шутить, но у меня это
плохо получается.
- Скажем так: не такой, как всегда. Машина в моем распоряжении, и я
могу сказать Юре, чтоб он отвез вас, куда вы хотите. Но лучше поезжайте
домой. А вечером позвоните Сергею Николаевичу, и он вам все расскажет.
Ухожу, как всегда благодарный Оле за такт и внимание и чуточку
виноватый, хотя меня никто ни в чем не упрекает. Толстяк Юра мрачен и всю
дорогу молчит. По-моему, он даже похудел.
Вечером я звоню из автомата Алмазову и среди всяких маловажных
подробностей узнаю одну любопытную. У открытой могилы говорил Вдовин. По
мнению Сергея Николаевича, говорил замечательно, с большой любовью к
покойному и очень самокритично. На глазах у многих были слезы. Вдовин уехал
и просил передать мне, что ждет меня и Елизавету Игнатьевну в заповеднике.
Я ложусь спать в обычное время, сразу засыпаю и просыпаюсь через два
часа без всякой надежды заснуть еще раз. Но туман прошел, голова опять
ясная, я зажигаю настольную лампу и сажусь за письменный стол.
Часть вторая
IX. День первый...
Итак, три дня на размышление...
"На похоронах Успенского ты прошел мимо меня и не поздоровался. Видел,
но нарочно отвернулся. Вероятно, мадам была поблизости.
Я потратила на тебя лучшие годы
...Закладка в соц.сетях
