Жанр: Драма
Бессонница
... трясущейся головой, и если я вообще выжила, то потому что
Успенские все время подсовывали мне масло и сахар из своего академического
пайка. Но когда Вере Аркадьевне стало совсем плохо, я не выдержала,
бросилась к ней и ухаживала за ней как сестра, как сиделка. Павла
Дмитриевича часто посылали в командировки, отказаться он не мог, приказы шли
с самого верха, и на эти дни я совсем переселялась к ним. На запретную тему
Вера Аркадьевна больше не заговаривала, но прежняя мысль ее не оставляла, я
чувствовала это по всему, во взгляде, в неожиданных комплиментах моему
характеру, она считала, что у меня сильный характер, именно такой, какой
нужен... Но впрямую она об этом уже не говорила, не говорила и о своей
болезни, хотя знала о ней все. А умерла неожиданно - перед смертью у нее
была короткая ремиссия и она даже вставала. Павел Дмитриевич был в Киеве с
правительственной комиссией, я вызвала его телеграммой, и он прилетел.
Странно - он знал, что она обречена, и говорил со мной об этом очень
спокойно, как ученый, а тут впал в такое отчаяние, что я стала бояться уже
за него самого. Он упрекал себя, что не был с ней в ее последний час, чтоб
вымолить прощение, - и, верно, было за что... Паша мог быть очень добр, а
иногда не щадил самых близких людей, как не щадил и себя. Зато он был не из
тех, у кого всегда готово объяснение любому своему поступку, его совесть не
принимала грошовых оправданий, и когда концы с концами у него не сходились,
он начинал пить. Со дня похорон Веры Аркадьевны он запил так, что я никак не
могла его оставить, я охраняла не столько здоровье, сколько престиж, надо
было прятать его от посетителей, и не подпускать к телефону и что-то врать в
Институте... Иногда я оставалась ночевать в комнате Веры Аркадьевны, и даю
тебе слово - он никогда же позволил себе ни одного вольного жеста, ни одной
двусмысленной фразы. Когда Паша пил, он никогда не превращался в животное, в
последние годы я не любила его трезвого, то есть не всегда, конечно, а сразу
после загула, он догадывался, что напозволял себе лишнего, и становился
жестким, подозрительным, высокомерным, в особенности с теми, с кем пил, -
боялся, чтоб не напомнили. И перед загулом он тоже бывал нехорош -
раздражался и начинал кричать, на меня никогда, но я вообще не выношу, когда
кричат на людей. Так вот, вокруг нас уже шли разговоры, а мы были так далеки
от каких-либо чувств друг к другу, что ни о чем не догадывались. Ну, ты
понимаешь, о каких чувствах я говорю, были и привязанность и уважение, а с
моей стороны еще и благодарность и восхищение талантом - но и только. Так
тянулось долго и, наверно, ни к чему бы не привело, если б во Львове не
арестовали моего отца. Ты знал об этом?
- Нет, - говорю я растерянно. - За что? - И тут же поправляюсь: - В чем
его обвиняли?
- Зачем тебе это? Да и сказали мне только при реабилитации, а тогда я
знала только одно: арестовали моего папу, а он не может быть виноват ни в
чем дурном. Я бросилась к Успенскому: вы все можете, спасите папу. Он
выслушал меня, помрачнел и сказал: надо ждать. Тогда ж закричала на него,
первый раз в жизни: "Вы будете ждать, а у него больное сердце, и я знаю
папин характер, он никогда не признает, чего не было!.." Паша помрачнел еще
больше, оделся и куда-то уехал. Приехал только к вечеру, и мы сели ужинать.
Я его ни о чем не спросила, будь у него хоть тень надежды, он не стал бы
томить. Я поставила на стол коньяк, но он к нему не притронулся, пил только
чай. И уже вставая из-за стола, сказал: "Вот что, Бета, - вам надо выйти за
меня замуж. И поскорее". Это так не походило на предложение руки и сердца,
что я не нашлась что ответить и стояла растерянная. Даже мысль о тебе -
прости! - пришла ему раньше, чем мне, потому что он тут же добавил: "Ты
понимаешь, конечно, что наш брак не накладывает на тебя никаких обязательств
и может быть разорван в любое время. Он поймет". "Он" - это был ты.
Наверное, у меня была очень уж ошарашенная физиономия, потому что он
засмеялся и сказал: "Единственная просьба: соблюдать некоторые предписанные
светом условности, ибо, как вам известно, я весьма щепетилен в вопросах
чести".
Подражать манере Успенского у нас в Институте умеет любой аспирант, но
Бета показала его так неожиданно и точно, не столько голосом, сколько
характерным, похожим на легкую судорогу движением лицевых мышц, что если б у
меня и были сомнения в истинности рассказанного, они должны были мгновенно
рассеяться.
- И что же дальше? - спрашиваю я. Знаю, что не надо задавать вопросов,
но пауза кажется мне невыносимо длинной.
- А дальше - мы разошлись по своим комнатам. А еще через несколько дней
по дороге в Институт мы заехали в загс, и я переменила фамилию. В наших
отношениях это ничего не изменило. Паша в то время был еще слишком потрясен
смертью Веры Аркадьевны, чтоб обращать на меня внимание. Вздор я говорю, он
был бесконечно внимателен, но по-другому. И совсем не был ласков. Наоборот,
он заставлял меня работать до изнеможения, с утра до ночи, без выходных, не
знаю, как я выдерживала. Позже он говорил, что от горя есть два лекарства -
водка и работа. Работа лучше... Мы были женаты около месяца, когда пришло
приглашение на дипломатический прием. Господина Успенского с супругой
просили пожаловать... Паша не любил приемы и, если мог, уклонялся, но
почему-то именно на этот было невозможно не пойти. У меня не было вечернего
платья, и мне сшили за три дня в правительственном ателье. Все эти дни я
умирала от страха, казалось, стоит мне войти в большой, ярко освещенный зал,
как все догадаются, что я ряженая. В машине меня била дрожь, но в вестибюле
я взяла себя в руки и с этой минуты вела себя так, как будто всю жизнь
ездила на приемы. Пока шла официальная часть, я даже немножко передохнула,
делала внимательное лицо и хлопала вместе со всеми, но когда нас позвали
ужинать, я опять растерялась. Во время ужина отношения становятся проще -
стало быть, сложнее для меня. Успенского знали многие, кое-кто уже слышал о
его женитьбе, и нас сразу окружили. Будь это обычный банкет, еще куда ни
шло, разговаривать надо только с двумя соседями, а остальным достаточно
улыбаться, но, как назло, ужин был на западный манер, a la fourchette. Паша
этих аляфуршетов терпеть не мог, он говорил, что есть и заниматься любовью
стоя прилично только лошадям. И тут выяснилось: умею говорить с
посторонними, но не умею говорить с Пашей при посторонних. Понимаешь,
говорить как с мужем. А от меня только и ждали - как она? Мы стояли с
тарелками в руках, я давно не видела такой великолепной еды и с утра ничего
не ела, но кусок не шел мне в горло, все казалось пресным, как эта гадость,
которую дают перед рентгеном. Смотрю на Успенского, ты знаешь, каким он
умеет быть в компании, но тут он упрямо молчал, и я поняла: не хочет ничего
подсказывать. И тогда я громко сказала: "Паша, посмотри, нет ли там на столе
горчицы". Это был первый раз, когда я назвала его Пашей и обратилась к нему
на ты. И Паша сразу оживился, бросился за горчицей, а через пять минут
вокруг нас было столпотворение, все обступившие нас важные люди были им
заворожены, они смеялись каждому его слову, чокались с ним и со мной и
посматривали на меня - во всяком случае, мужья - без всякого осуждения. А
затем мы пошли танцевать, и, несмотря на весь ужас моего положения, это
доставляло мне удовольствие. Этот выход в свет нас очень сблизил, но близки
по-настоящему мы стали не скоро, уже после победы. Ты был в то время в
Берлине. Я видела, что ты не торопишься ко мне, и считала себя свободной.
- Ты была замужем, - говорю я, отлично понимая, что это уже не довод.
- Вот видишь, была и еще не была. А про тебя мне доложили: от него без
ума какая-то генеральская дочка. Летала к нему в Берлин, и он вскорости на
ней женится.
- Я и женился. Когда увидел, что ты для меня потеряна.
- Видишь, мы оба думали друг о друге хуже... Но сейчас поздно об этом
говорить. Я стала Пашиной женой, только убедившись, что люблю его, я прожила
с ним двенадцать лет и была с ним счастлива, если, конечно, не понимать под
счастьем покой и тупое довольство. В моем счастье было много горечи, меня
мучило и то, что у нас не было собственных детей, и то, что взрослые дети от
Веры Аркадьевны меня не признали, я их понимала, но скорей умерла бы, чем
стала оправдываться. Я несла двойную тяжесть, потому что видела, что не дает
покоя Паше, а в то же время была бы в ужасе, если б знала, что у него
спокойно на душе. Я мучительно ревновала Пашу к Ольге, одно время мне
казалось, что Оля-маленькая - от него. Он очень заботился о девочке, и это
бросалось в глаза. И даже потом, когда я поняла свою ошибку, продолжала
ревновать - но уже по-другому. Она была к нему слишком близка... Ладно, -
обрывает она себя, - с этим я как-нибудь сама разберусь. Ну вот, если после
всего сказанного ты не потерял интереса к дальнейшему разговору, то теперь я
скажу то, что могу доверить тебе одному. Я не беру с тебя никаких клятв.
Если веришь человеку, клятвы не нужны, а если не веришь - бесполезны. Это
было самоубийство, Леша.
Это говорится без предварительной паузы, без многозначительной
интонации, так что я вполне мог не понять, о чем и о ком это сказано. Но
почему-то понимаю мгновенно. Понимаю не в переносном, а в самом ужасающем
буквальном смысле.
- Не может быть, - говорю я, похолодев.
- Почему не может быть? Потому что ты читал медицинское заключение,
подписанное четырьмя уважаемыми врачами?
- Ты что же, хочешь сказать, будто они...
- Ни в малейшей степени. Заключение абсолютно безупречно. Он всех их
обвел вокруг пальца. Только не меня.
Я гляжу на Бету с опаской, боясь увидеть в ее глазах маниакальный
блеск. В моей военно-хирургической практике мне приходилось наблюдать людей,
у которых тяжелое душевное потрясение вызывало кратковременные психозы. Но
нет, это прежняя Бета, конечно, измученная и потрясенная, но вполне
владеющая собой. Бета ловит мой взгляд и невесело смеется.
- Я знаю, о чем ты сейчас подумал, - говорит она. - Не беспокойся и
выслушай меня до конца. Почему же не может быть? На свете происходят тысячи
таинственных смертей, и эксперты с чистой совестью констатируют естественную
смерть или несчастный случай. А между тем это самые настоящие убийства. Или
самоубийства. У больного человека бывают кризы, когда его жизнь висит на
тонкой ниточке, оборвать ее ничего не стоит. Неужели ты думаешь, что такой
знающий физиолог, как Паша, не знал, как разорвать свое и без того
надорванное сердце, и при этом так, чтоб об этом никто не догадался?
Догадалась я одна, потому что слишком хорошо его знала и еще потому, что он
чересчур тонко все рассчитал. Он переоценил наблюдательность врачей и
недооценил мою. Когда вы прилетели из Парижа, я была у мамы. Он мог меня
предупредить, что возвращается раньше, и не предупредил. И вернувшись домой,
не позвонил к маме, хотя знал телефон соседей. Он хотел остаться один в
квартире. Мне это показалось странным. Я приехала поздно, его уже увезли.
День прошел в кошмарной суете, а ночь я провела без сна, за разбором бумаг.
Все его бумаги я нашла в образцовом порядке, и это меня насторожило еще
больше. Я притерпелась к хаосу, а тут было такое впечатление, как будто
аккуратный чиновник подготовил дела к сдаче, все лишнее уничтожено, все
важное и срочное подобрано, подколото, подчеркнуто, я просидела до утра,
разбирая ящики стола, и с каждым часом мне все яснее становилось, что
человек, никогда не помышлявший о завещании и твердо решивший не оставлять
предсмертного письма, находит способы как бы невзначай продиктовать свою
последнюю волю и даже проститься со мной. - Голос ее прерывается, но она
сразу же овладевает собой. - Утром я перебрала все бутылки и аптечные
склянки и шаг за шагом восстановила его последние минуты. Ему стало дурно за
письменным столом, и он прилег на диван. На столе в пустой чернильнице
лежало сильное лекарство, присланное ему из Канады профессором Стайном, я
подсчитала таблетки - он к нему не притронулся. У изголовья дивана был
телефонный аппарат, но он никому не позвонил, ни в поликлинику, ни
Шиманскому. Лев Петрович живет в нашем подъезде и прибежал бы в любой час
ночи, как прибегал уже не раз. Но Паша не позвонил. Когда-нибудь я расскажу
тебе все, что я передумала за эти дни, и мы с тобой вместе проверим каждое
звено, а пока мне достаточно твоего молчания.
- Ответь мне только на один вопрос. Можешь не отвечать подробно. Ты
считаешь, у Паши были причины так поступить?
- Что я могу тебе ответить? В общедоступном смысле - нет. Ему нечего
было бояться. Ему ничего не грозило, кроме старости и упадка. Он страдал от
мысли, что жизнь кончается и поздно начинать другую, а он многое передумал
за последний год, он считал себя виноватым и перед наукой и перед многими
людьми, и уже нет ни времени, ни сил все исправить. Помнишь его юбилей в
прошлом году? Как он его не хотел, его чуть не силой заставили согласиться
на чествование, он еле высидел всю эту процедуру и был неприлично хмур, а
когда я спросила, чем он недоволен, посмотрел на меня как на идиотку. И
только дома сказал: "Чем я недоволен? Не чем, а кем. Собой. Мало сделано,
много напутано. Скажу тебе без лишней скромности: я был рассчитан на
большее. Но теперь уж ничего не поправишь..." Последнее время он все чаще
заводил разговор о своем возрасте; дескать, он слишком стар для меня и ему
предстоит печальная судьба дряхлого мужа при молодой жене. Говорилось это
будто бы шутя, но я-то понимала, как нестерпима для его самолюбия самая
мысль, что он может быть слаб или зависим. Конечно, его независимость была,
как и все на свете, весьма относительной, до поры до времени он мог
уговаривать себя, будто все его поступки полностью совпадают с его
убеждениями, но это становилось все труднее и труднее. В пятьдесят четвертом
году к Паше пришла без звонка какая-то женщина, как я потом узнала, жена его
покойного друга Вани Боголюбова, и потребовала разговора с глазу на глаз.
Паша сказал, что у него от меня нет тайн, но я все-таки ушла к себе.
Разговор был недолгий и, вероятно, тяжелый для обеих сторон, я поняла это по
тому, как Паша провожал ее до дверей - почтительно, но молча. Мне он ничего
не рассказал, а я не стала допытываться. На следующий день он запил. Он
выпивал и раньше, но с этого дня он стал пить опасно... Не знаю, надо ли
было рассказывать тебе и это, но раз я уж начала, мне трудно отмерять от сих
и до сих, правда не делится на порции. Да что там - это было. Но было и
другое. Он десятки раз выручал людей, он и тебя однажды спас от крупных
неприятностей, тебе он не говорил, не сказал даже мне, но я-то знала
наверное. Не подумай, что я хочу связать тебя благодарностью, просто я хочу
быть откровенной во всем. И потом, мне хочется, чтобы ты знал: Паша часто на
тебя сердился, но любил, ценил как ученого, а главное, уважал. Уважал за то
самое, на что иногда сердился.
В таких случаях никогда не знаешь, что сказать, и я прошу:
- Давай перейдем к делу.
Бета улыбается.
- Не спеши. Ты только что сказал: "Этого не может быть". Сейчас ты
скажешь: "Это невозможно".
- Давай станем на почву опыта. Я слушаю.
- Ну, хорошо... Скажи, у тебя был Алмазов?
- Был. И Петр Петрович тоже.
- Вот как?
- Да. Оба очень встревоженные.
- Еще бы! Как ты, вероятно, догадываешься, в эти дни решалась судьба
Института.
- Но почему такая срочность?
- Так уж сошлось. Решение о переводе Института на территорию
заповедника готовилось давно, много раз откладывалось, и Паша был уверен,
что его уже удалось спустить на тормозах. Но как раз во время вашей поездки
позвонили, что вопрос включен в повестку, ну а ты знаешь: директивные
организации не любят отменять своих решений. И когда стало известно - ну, ты
понимаешь, о чем я говорю, - у Института оказалась тьма непрошеных друзей.
Болельщиков и советчиков. И куча вариантов. С разделением Института. И,
наоборот, со слиянием. И с приглашением варягов. Что было делать? Вице -
тряпка, растерялся, да его и слушать бы не стали. Я - никто, вдова, но я
понимала, что дело идет о жизни и смерти, и взяла все на себя. За три дня я
обзвонила и объездила всех, кого только можно, я своротила горы, и вот
результат: Институт остается на прежнем месте и в прежнем составе, ему
присваивается имя Успенского...
- Прекрасно, - говорю я.
- Погоди, это еще не все. Мне предложено стать директором.
- Прекрасно, - повторяю я.
- Пожалуйста, не делай вида, будто ты не удивлен. Я сама была удивлена
не меньше тебя. Не будем сейчас касаться высокой политики и обсуждать,
почему выбор пал именно на меня, это увело бы нас в сторону. Поверь, я
нисколько не обольщаюсь на свой счет и прекрасно понимаю, что в нашем
Институте есть люди более достойные. Я сопротивлялась, и совершенно
искренне. Говорила, что не обладаю необходимым опытом и научным авторитетом,
в Институте нужна твердая мужская рука, а я женщина и вдобавок сбитая с
толку. На это мне ответили: как известно, последние исследования академика
Успенского проводились им совместно с женой - совсем супруги Кюри, не правда
ли? А насчет мужской руки мне было сказано, что в критические для Института
дни я проявила твердость и энергию, которым может позавидовать любой
мужчина, но чтоб не слишком отвлекать меня от чистой науки, мне найдут
заместителя, который полностью освободит меня от организационной суеты,
оставив за мной общее руководство и координацию исследовательской работы. И
такой человек уже есть.
- Кто же этот человек?
- Вдовин.
На этот раз я и не пытаюсь скрыть удивления.
- Вдовин? Ты с ума сошла. Ты забыла, что такое Вдовин?
- Нет, не забыла. Но он получил хороший урок. Люди меняются. Мы легко
прощаем ошибки себе и своим близким, почему же мы так беспощадны к чужим?
- Потому что они чужие.
- Я говорила с Николаем Митрофановичем и была поражена, как
подействовала на него смерть Паши. Ты знаешь, он плакал здесь.
- Рыдал, как ребенок...
- Ты, кажется, считаешь меня полной идиоткой?
- Нисколько. Женщиной. Вдобавок сбитой с толку.
- Ох и мерзкий у тебя характер, Лешка.
Я не смотрю на Бету, но по голосу догадываюсь, что она улыбается.
Улыбка слабая, на смену ей вновь приходит озабоченность.
- Может быть, ты и прав. Но у меня хватило ума понять, во что это
выльется, если я останусь одна. Будет как в английском анекдоте. Я буду
решать все первостепенные вопросы, а он все второстепенные, и в один
прекрасный день все первостепенные кончатся, останутся только
второстепенные. Поэтому я поставила условием триумвират. Я сказала: мне
нужен еще один заместитель, причем именно первый, настоящий ученый,
способный направлять исследовательскую работу.
- Кто же этот человек?
- Ты.
- Это невозможно!
Черт меня знает, как это вырвалось. Бета смеется.
- Вот видишь, - говорит она с грустью. - Я тебя предупреждала. В таком
случае мне придется отказаться. Но учти - все другие варианты будут хуже.
Хуже для Института.
С минуту мы молчим.
- Я все понимаю, - говорит наконец Бета. - Ты залез в башню из слоновой
кости, и мое предложение рушит все твои планы...
- Не в этом дело.
- И в этом тоже. Но главное - Вдовин?
- Да. Он мне противопоказан.
- Люди меняются. Он получил хороший урок. Поговори с ним. Никто не
требует, чтоб вы бросились друг другу в объятия. Достаточно нащупать почву
для... коалиции?
- Консолидации, - говорю я. - На принципиальной основе.
- Вот видишь, ты все понимаешь лучше меня. Тебе не придется делать
первого шага. Он сам будет просить тебя о встрече. Отказаться ты всегда
успеешь. У нас с тобой еще есть время на размышление. Немного, но есть.
Я смотрю на Бету, на ее чистый лоб и твердые губы, и думаю: понимает ли
она, что если я не говорю сразу "нет", то причина не в том, что я вдруг
проникся самоотверженной заботой о судьбах Института, а вот в этом "мы", в
этом случайно вырвавшемся "у нас с тобой".
- Хорошо, - говорю я. - Я подумаю.
VIII. В тумане
На этом разговор и кончился. Вошла Ольга и сказала, что третий раз
звонит товарищ Пескарев, - соединить? Я поднимаюсь, и Бета меня не
удерживает. Из кабинета я выхожу с туманом в голове. Основное мое желание -
побыть одному и хотя бы начерно разобраться в услышанном. Не мешает также
подумать о своем выступлении на гражданской панихиде, но это мне явно не по
силам.
Подхожу к окну. Машин заметно прибыло. Подкатывает зеленый грузовик с
солдатами в новеньких мундирах. Солдаты молодые и веселые. С быстротой и
ловкостью десантников они прыгают через борт, затем выгружают пюпитры. Это
оркестр.
Возвращается Ольга. По ее лицу невозможно понять, догадывается ли она,
о чем шел разговор в кабинете. Идеальный секретарь. Суровую школу должна
была пройти милая Олечка, не умевшая скрыть ни одного душевного движения,
вспыхивавшая от всякого обращенного к ней взгляда, чтоб выработать эту
тончайшую и невидимую, как слой бесцветного лака, защитную броню.
- Кофе? - спрашивает Ольга.
Варить на старинной спиртовке очень крепкий кофе - одновременно
искусство и традиция, заведенная еще во времена наших ночных лабораторных
бдений. Я тронут, но мне хочется поскорее уйти.
- В другой раз, - говорю я.
- В другой раз?
По интонации я догадываюсь, что нечаянно коснулся больного места.
- Оля, вы что же думаете... (Ох, только бы не проговориться!) Вы что
же, хотите уйти отсюда?
- Конечно, не хочу. Я люблю Институт, и, к сожалению, - она обвела
рукой свое хозяйство: пишущую машинку, телефоны, справочники, - это
единственное, что я умею. Но придет новый директор, а значит, и новый
секретарь.
- Оля, но почему вы думаете... (Опять я почти проговариваюсь!) Почему
бы новому директору не получить в наследство идеального секретаря? Павел
Дмитриевич всегда говорил, что вы незаменимы.
- Может быть, именно поэтому.
Лицо Ольги по-прежнему непроницаемо, и мне становится грустновато
оттого, что женщина, когда-то близкая, так наглухо для меня закрыта. И не
сразу вспоминаю, что откровенный разговор между нами невозможен в такой же
степени из-за меня самого. Если я хочу быть честным по отношению к Бете, это
обязывает меня к скрытности со всеми другими людьми, и с Олей в первую
очередь.
От этих невеселых мыслей отвлекает меня появление Петра Петровича. Вид
у него еще более торжественный, чем обычно. Это понятно: похороны - обряд. К
рукаву его темно-синего, в тончайшую белую полоску костюма приколота
двухцветная траурная повязка, его внушительная фигура так же хорошо
вписывается в похоронный антураж, как во всякое другое мероприятие. Мы
здороваемся, и по тому, как он трясет мне руку, я угадываю смущение.
Действительно, Петру Петровичу как члену высокой комиссии по организации
похорон поручено переговорить со мной - не соглашусь ли я ввиду крайней
перегруженности повестки гражданской панихиды выступить не в конференц-зале,
а на кладбище, где у открытой могилы будет организован второй траурный
митинг.
- Дорогой друг, - говорит Петр Петрович, и хотя его голос, как всегда,
бесцветен, я понимаю: поручение ему неприятно. - Я надеюсь, вы не усмотрите
в нашей просьбе никакого или, лучше сказать, никакой... - Он запинается, у
него нет готового слова, а выбирать их сам он не любит и боится.
Положим, я усматриваю. Усматриваю свинство. На кладбище нет микрофона
и, чтоб быть услышанным, надо кричать. Пожалуй, я нашел бы что сказать, но
мне решительно нечего выкрикнуть. Но возмущает меня все-таки не это, а
начавшийся процесс отчуждения покойника от родных и близких. Как видно,
похороны такого человека, как Успенский, перестают быть частным делом и
гораздо важнее, чтобы говорили о нем не друзья, а представители разных
учреждений, плохо знавшие, что за человек был Паша, но зато отлично знающие,
каким он должен быть и каким должен остаться в памяти потомства. Усматриваю
я и некоторую личную заинтересованность Петра Петровича. От сотрудников
Института будет выступать он, и отказаться от этого выше его сил, это
значило бы без боя сойти в тень, а у него сейчас единственная задача -
удержаться. Не всплыть, а сохранить свою нулевую плавучесть. Остаться тем,
чем был. Я совсем не мечтаю занять его место, но меня злит его виноватое
блеяние.
Ольга смотрит на меня умоляюще. Знает, я умею ответить резко, и чем-то
ей даже нравится моя резкость, но в данном случае она призывает меня к
смирению. Она права. Я предоставляю Петру Петровичу самому выпутываться из
начатой им фразы, а затем со всей возможной кротостью говорю, что меня
нисколько не обижает, а даже устраивает просьба моего дорогого друга, ибо по
ряду чисто субъективных причин, которые вряд ли интересны высокой комиссии,
я сам хотел просить освободить меня от публичного выступления. Говорю я это
процентов на девяносто искренне, а искренность всегда производит
впечатление. Моя кротость радует и немножко пугает Петра Петровича, он
уговаривает меня не о
...Закладка в соц.сетях
