Жанр: Драма
От мира сего
... он не мог со
своим одним глазом тягаться с этим кем-то, с двуглазым, и ближний его, то ли брат, то ли сын,
то ли ближе еще кто, выбил глаз то ли основателю этого глазовышибательного движения, то ли
его ближнему или близкому, а тот... и пошло по миру глазовышибание. Кое-кто оставался еще
с двумя очами, а кто и с одним, а многие уже были и вовсе с двумя дырами, а то и вовсе ничего
на месте глаз не было, ибо хирургия к тому времени больших успехов достигла, и могли
хирурги полностью восстановить лицо, ликвидируя эти дыры, иногда кровоточащие, иногда
гноящиеся. Создавать могли хирурги полную гладкость, чистую, того же цвета, что и все лицо,
и совсем без рубцов безо всяких".
Коллеги меня простят, а? Ты простишь, а?
- Читай, читай дальше.
- "Но, с другой стороны, стал замечать я, что солнце вроде бы стало меньше светить или
просто темнее стало. То ли казалось мне, то ли действительно получалось, что и солнце нашими
глазами освещалось. И наконец нет людей зрячих - всеобщая слепота... полная темнота.
Я не знаю, сколько времени длился этот сон, как мы никогда не знаем, сколько времени
наши сновидения длятся, - время в снах течет по своим законам, нам неизвестным пока. Течет
ли оно вперед, а может, и вспять - не знаем. Иногда, точно вычислив, что спали две минуты,
мы с удивлением вспоминаем целую жизнь, прожитую в эти минуты или даже минутицы.
Я не знаю, длилось ли это видение слепопреставления минуту, час или полночи, я точно
знаю, что не всю ночь, потому что помню и другую часть сна, хоть и не знаю, были эти два сна
последовательны, или параллельны, иль перемежались, переплетались".
Снилось-то днем мне, но, для гладкости, про ночь написал.
- Не объясняй. Какая разница?
- "Я отделил их здесь просто потому, что удобнее, так как дальше... Мне виделось
движение, связанное с зубовышибательством, когда люди за каждый выбитый зуб выбивали
тоже зубы, и как люди остались без зубов все. Лишившись всех зубов у всех людей, Земля
перестала говорить о процветании и перспективах, перестала говорить не только о
перспективах светлых, но и всяких, ибо не было зубов и наступил всеобщий голод.
Глупый, очень глупый сон посетил меня.
Проснулся я с сознанием, что у меня наступает обычный операционный день, что
предстоит мне сегодня делать резекцию желудка по поводу рака и ампутацию ноги по поводу
гангрены. Встаю и иду. Удалю желудок и ногу удалю, если по дороге ничего не случится".
А конец и вовсе для гладкости, для литературы, литературщины: лежу и пишу сказочки.
Ты приходи почаще, я лучше тебе их буду читать, а то еще вдруг кому-нибудь прочту -
стыд-то какой.
- А ты все о возмездии думаешь?
- Дура ты. Это я так. Действительно приснилось.
- Тебе вставать разрешили?
- Еще два дня лежать. А чувствую я себя хорошо. Глупо - лежу здоровый как бес.
Уверен, что медицина, коллеги-терапевты ошибаются: не надо, по-моему, с таким маленьким
инфарктиком так долго лежать. Физически здоров, а психологически развалина.
- Ну уж ты, пожалуйста, без новаций, уж долежи два дня.
- Так и делаю. А встанешь, выйдешь - и что?! На работу? Куда? Еще неизвестно, что
будет со мной.
- Выйдешь, тогда и будешь думать. Ну, ты лежи, а я пойду. Такое у нас разделение труда
на сегодня.
ЧЕГО ХОЧЕТ ЖЕНЩИНА - ХОЧЕТ БОГ
Десять часов. А это значит, что сестра входит в палату и говорит: "Спать пора", а за этим
следует наступление темноты, потому что вслед за словом идет дело - сестра выключает свет.
Обычно Сергей в это время включает маленькую, о пятнадцати свечах, лампочку с
колпачком-абажурчиком и кронштейником, прикрепляющимся прищепочной непосредственно
к книге, и читает.
Вообще-то в больнице не разрешают читать после отбоя, но для Сергея, как для врача,
делали исключение. Впрочем, исключение делали для всех желающих, а не только для врачей,
но желающих читать по вечерам было мало. А вот о том, что в больнице не было телевизора,
жалели многие. Сергей тоже включался в обсуждение этой проблемы, но он говорил при этом,
что настоящая книга и телевизор так же относятся к жизни, как "Война и мир" и "Бородинская
панорама" к войне двенадцатого года. А потом он ругал себя за непреодоленную жажду
резонерства и занудство.
Когда в палате наступала темнота, Сергей начинал читать, а часто в палате завязывались
длительные беседы, которые почему-то без света оказывались теплее и терпимее. Если в палате
при этом никто не спал, то и сестры на эти недопустимые долгие разговоры в темноте смотрели
сквозь пальцы.
Палата маленькая - четыре человека всего, и, как правило, можно было всегда
договориться о вечернем времяпрепровождении.
Разногласия в палате возникали, лишь когда вставал вопрос о состоянии форточки и
качестве воздуха и температуры внутри и снаружи. Взгляды на проветривание были разные.
Впрочем, нюансов точек зрения было не много - только на уровне "да - нет". Сергей обычно
старался сглаживать эти форточные противоречия, рассказывая к случаю какую-нибудь
байку, - как говорится, "тискал роман" собственного сочинения из жизни докторов. Однако в
нынешнее, так сказать, отчетное вечернее время такого повода для дебатов не было, все жители
палаты были настроены мирно.
- А не хорошо все ж, доктор, - больные часто называли Сергея доктором, хотя он и не
справлял свои функции, данные ему образованием, а был такой же больной, как и они, его
сопалатники, - вот вам говорят все анализы, а нам нет.
- А вам непонятно почему? Ведь так просто говорить.
- Все равно, доктор. Нам-то обидно. На обходе врач садится около вас, показывает
историю болезни. Нечестно. И пускают к вам больше, чем к нам.
- При чем тут честность! - Сергей продолжал мирно отвечать на мирные упреки. -
Просто я понимаю, и скрывать от меня - значит зародить во мне подозрения без всяких к тому
оснований. А пускают - верно, но ведь, опять же, доктор я, ребята, не судите, свой, до костей
своих свой я им, а!
- А мы-то тоже люди - нечестно. Мы тоже хотим знать, что у нас. Скажите, а если б не
было в этой больнице вашего знакомого доктора, все равно б давали анализы и пускали?
- Конечно.
- А ты, доктор, в эту больницу из-за нее, что ли, лег? - вступил в дискуссию еще один
больной.
- Я ж, по-моему, рассказывал вам: инфаркт у меня в машине, в такси случился - шофер
отвез в ближайшую больницу. Я даже не смотрел куда - худо мне было. А мы с ней раньше
вместе работали. Она здесь недавно.
- Нет, ты не так рассказывал. Сказал, что в дороге случилось и ты приехал сюда сам, без
"скорой". - Этот больной приблизительно одного возраста с Сергеем, поэтому он его на "ты"
величает, но отдает дань образованию - "доктором". А помоложе который - на "вы" и тоже
"доктором". А третий больной, постарше, - только Сергеем Павловичем.
- Да, удивительно, Сергей Павлович, как нас, так сказать, настигают болезни. Вот вас в
машине. А я урок вел. И, надо сказать, довел его до конца. Лишь в учительской я, некоторым
образом, сдал, и пришлось звонить в неотложку.
- Доктор, а вы язву желудка резали?
- Конечно. Оперировал.
- Мне говорят, что, если сейчас лечение эффекта не даст, надо резать. Соглашаться? Вот
я и говорю про честность - показали бы мне анализы. Меня же резать! Несправедливо резать,
не объясняя.
- Вы ищете справедливости, или здоровья? Они вам объясняют, но не могут они вам, как
мне, показывать. Мне, например, показывают электрокардиограмму и говорят: "Зубец Т стал
положительным, а зубец Q практически исчез". И я понимаю. А что вам говорить? "Вот
посмотрите, на задней стенке луковицы ниша". Так? Ерунда ведь для вас.
- Верно, но лучше бы они не при мне вам все про вас говорили.
- Это, может быть, и верно.
- А ты как, доктор, почему заболел, расскажи?
- А черт его знает как... Были вот у меня неприятности всякие. И официальные
неприятности, и вообще, тошно на душе было.
- А-а! По амурной части, наверное?
- Нет. Все чисто медицинское. Был я неверен в своих действиях. А может, и вообще
неправ. Теперь думаю так, а потому болезнь, так сказать, расцениваю как наказание. - Сергей
хохотнул. - Так вот, ехал я в такси, думал про что-то, и вдруг как схватит, сожмет сердце, пот
сразу выступил, хоть зима и холод, еле языком ворочать стал, только и сказал шоферу, что
плохо мне, чтоб в ближайшую больницу гнал. Он и не спрашивал меня больше ни о чем, -
видно, выглядел я достаточно красноречиво, - сюда и привез. Вот и все. Так что не по блату, а
по чести и справедливости, а также по велению судьбы я и попал сюда.
- Честно. Никто и не говорит про честность. А у доктора в любой больнице блат сам по
себе получается.
- А хотите, я вам насчет честности и блата сказочку медицинскую расскажу? Только
если вы ничего не поймете - спросите потом, а меня не перебивайте: я слагать буду -
запутаете.
- Давай, доктор, давай.
- Да, Сергей Павлович, очень мне нравятся ваши историйки скорбные. Вроде бы и
впрямь скорбные, а как-то вдохновляют. Наверное, так же в тюрьмах радуются уголовники
пересказу всяких романов, когда в компанию, в камеру, попадает интеллигент. Интеллигент,
знакомый с литературой и обладающий памятью.
- Хотите сказать, что в больнице как в тюрьме? Что вы на положении заключенных? Ну
что ж, пусть будет так. Слушайте...
"У меня тогда целую неделю болела рука. Я с трудом ею двигал и с еще большим трудом
работал, что было довольно наглядно, и все мои коллеги это видели и иногда даже спрашивали:
"А не болит ли у тебя рука?" Я отвечал, что болит. А они спрашивали: "А не болит ли она
слишком?" Я отвечал, что болит слишком. А тогда они говорили: "Надо бы заняться ею". Я
соглашался с моими коллегами-докторами и смотрел свою руку. А они меня через некоторое
время спрашивали: "Ну что?" И я им говорил, что отек нарастает и даже появляется краснота.
Они говорили: "Надо же! А температура есть?" Я отвечал, что пока еще нет. И тогда они
высказывали мнение: "Смотри, как бы флегмона не началась" - и давали советы. И я опять
отвечал, что действительно похоже на начинающуюся флегмону, и что их рекомендации
обязательно буду выполнять, и что уже даже начал все это делать.
Они не говорили мне: "Ну покажи же твою руку", а я им не говорил, чтобы они
посмотрели ее. Они, наверное, не хотели быть назойливыми и неделикатными: ведь у нас много
хирургов разной квалификации, и они могли думать, что я кого-нибудь из них предпочитаю,
кого считаю наиболее квалифицированными. А я ни к кому не обращался, потому что,
обратившись к одному, я мог невольно обидеть другого, а еще потому, что я никогда ничего не
просил ни у кого: ведь люди окружающие всегда знают в основном, что мне нужно, а значит,
могут и сами предложить, - зачем же я буду к ним обращаться.
А может быть, я думал, что, попросив кого-нибудь о чем-нибудь, я буду вынужден
следить за их нуждами, откликаться на их беды и недуги. Я не знаю, что мною руководило, но я
никогда никого ни о чем не просил и никогда никому ничего не предлагал. Правда, я всегда все
делал, если меня о чем-нибудь попросят, но никогда не делал ничего ни для кого с энтузиазмом,
хотя быстро, четко и обязательно.
Поэтому я не знаю, не могу теперь сказать, почему никто не предложил мне свою помощь,
и дело дошло до высокой температуры, до настоящей флегмоны, до того, что пришлось мне
приехать к себе в больницу вечером и сделал мне операцию дежурный наш хирург. Сделал он
хорошо - я никого не обидел, никого не выбирал, никого ни о чем не просил, ни у кого не
одалживался. Я, как и все не связанные с медициной, приехал в больницу, и мне в общем
порядке, как для всех, сделали операцию.
В больнице я не лежал, а ходил к нам в отделение на перевязки и очень скоро стал
работать, хотя и не мог оперировать, так как в руке у меня был гнойный процесс, а это не
давало мне права принимать участия в операциях.
Перед началом работы я приходил в перевязочную и просил сестер перевязать меня. Я
приносил с собой свой бинт, свой йод, свою мазь для перевязок, чтоб никто не мог упрекнуть
меня в том, что я пользуюсь казенным имуществом. Мне говорили сестры: "Зачем вы это
делаете? У нас все это есть". Но я не вдавался в объяснения и не искал убедительных
аргументов. Я продолжал лечиться, как привык жить, и невероятно гордился ночью, когда я
один на один был с собой, со своей честностью. Почему-то я не гордился тем, что дышу, или
сплю, или разговариваю.
Годы шли, и естественно, но странным образом менялся я. Менялись мои воззрения на
мир и на окружающих меня людей, на творящиеся вокруг меня деяния.
Я, например, с детства ходил в очках. Я смотрел на проходящих мимо меня женщин и
девушек, и всегда казалось, что мимо ходит необычайно мало красивых, симпатичных женских
лиц и фигур. Но по мере моего возмужания, а может быть, даже старения все больше и больше
я встречал на пути своем привлекательных женщин и девушек, и я решил, что просто с годами
становлюсь менее взыскательным, а иногда называл... вернее, считал себя менее нетерпимым.
Я и сейчас не могу сказать, что ж это - невзыскательность или терпимость. Хотя, наверное,
если я имел с ними дело, как с собой, - это была, по-видимому, невзыскательность; а если
просто не судил их - терпимость.
Годы шли, зрение мое менялось, у меня уменьшилась близорукость и наконец наступила и
стала нарастать возрастная дальнозоркость, и вскоре я снял очки и стал ходить без очков и
вдруг обнаружил, что все те, кого я считал привлекательными, оказываются столь же
неприемлемы, как и в молодые годы. Наверное, очки столь странным образом видоизменяли
мир и людей.
История с рукой уже постепенно начала забываться, и боли стали проходить, и я уже
работал и оперировал, как всегда, в полную силу, в свою силу, в какую оперировал до болезни,
когда ко мне обратились и сообщили, что меня ввели в комиссию по инвентаризации
имущества больницы, предупредили, что никакой у меня дополнительной обременяющей
работы не будет, но просто время от времени я буду подписывать акты о списании
обветшалого, или сломанного, или просто отработанного, или морально устаревшего
имущества (впрочем, у нас редко что-нибудь морально устаревает, чаще напрасно что-то
приобретается), а ко мне обратились просто потому, что всем известна моя скрупулезная
честность, и фамилия моя под актом таким будет в каком-то смысле гарантией истинности
ситуации.
Я подписывал эти акты, но невольно стал следить за тем, каким образом и достаточно ли
полноценно используется наше больничное имущество. Я обратил внимание, что многие мои
коллеги-врачи, болея, используют не свои лекарства, а больничные, дежурные сестры иногда
едят больничную еду, пользуются больничным перевязочным материалом - ватой и марлей, и
многое тому подобное заметил я, вернее, обратил на это свое внимание, столь многое, что всего
и не перечислишь.
Я удивлялся, как мои коллеги, возмущавшиеся недомыслием и негодующе говорившие о
людском достоинстве, вернее, негодующе говорившие об его отсутствии и возмущавшиеся
людским недомыслием - например, они видели на торце дома, в котором помещался
абортарий, плакат, рекламирующий молодежную прессу, где громадными буквами высотой в
полтора этажа было написано: "Это тебе, молодежь!", и возмущались, что не думают люди о
людях; они возмущались тем, что специализированный магазин для слепых называется
"Рассвет", и ругали предложивших и утвердивших это название, как при всем этом своем
абстрактном псевдогуманизме они совершенно не думали о достоинстве собственном и
пользовались больничным имуществом, лекарствами и едой.
Я некоторые акты не подписывал, я указывал на недопустимое разбазаривание (как будто
бывает разбазаривание допустимое), я напоминал о необходимости режима экономии (сознавая,
что режим экономии бывает и без необходимости). А мне демагогически говорили о том, что
благосостояние увеличивается не в результате экономии, а в результате прибылей.
Но я еще не снял очки, и у меня продолжала развиваться эта самая терпимость или
невзыскательность. По ночам я обдумывал все, что происходит со всеми и со мной, думал, что
люди должны быть честными, что отсутствие честности есть нарушение порядка, а порядок
есть основа спокойных взаимоотношений людских. "Вот я же ничего не беру и ничем не
пользуюсь, а что они, лучше? Если могу я, то могут и другие". Что лишь честные, искренние
люди могут заниматься наведением порядка, и то когда сами они абсолютно не грешны. Вот к
слову, сомнительный, правда, в историческом смысле, пример, но сделаем поправку на время,
так вот, например, аскет Торквемада пользовался необычайным авторитетом и уважением как
великий инквизитор - он был почти святой, и то, что мы сейчас его осуждаем, так это развитие
науки только, но порядок в то время могли создать вот такие, как он, бескорыстные и честные
люди, и это был порядок, который создал в то время всеобщий покой, а отдельные
пострадавшие случайно погоды не делают. Ночью, в думах, стало мне ясно, что нужен нам
порядок и в больнице. Если мог и могу я ни о чем не просить никого, то почему остальные не
могут. В конце концов, если и попадет под суд один из таких, таскающих из больницы себе не
принадлежащее, другой уже не посмеет это сделать..."
- Я извиняюсь, конечно, доктор, так ты что ж такая гнида?!
- Я ж говорю - сказочка, а вы сразу ищете реальную основу. Не надо так. Представляю,
как тяжело писателям среди знакомых и коллег - тоже так же, наверное, ищут во всем и
вовсех реальную основу.
- Это действительно было с вами, доктор?
- Сказочка. Сказочка это. Впрочем, конец я придумал. На этом кончим. Это не из жизни.
Миф.
- Да, Сергей Павлович, радость узнавания заставляет искать реальный прототип, а вы так
убедительно употребляли первое лицо, что, естественно, возник этот вопрос. Люди любят
узнавания и предсказания - фотографии и сводки погоды, а?!
- А вы отнеситесь, как к художественному произведению.
- Так вы что ж, доктор, вы против честности?
- Конечно, за. Только не надо из честности делать орудие сражения, наказания... вообще
оружие.
- Не понял.
- Да, Сергеи Павлович, это, я думаю, надо все обдумать и завтра обговорить. Эту
философию - обдумать и обговорить. Хотя думаю, что честность есть честность, а
справедливость есть справедливость. Но... подумаем... А, товарищи? Утро, так сказать, будет
мудренее вечера, а?
- Небось и не заснешь сразу теперь.
Однако все быстро заснули, а Сергей продолжал читать. Он еще полчаса почитал, потом
погасил лампочку, встал, оделся и вышел в коридор. Сестры сидели у столов и занимались
обычными делами: подклеивали анализы, вкладыши, чертили листы для назначений и прочие
подобные необходимости осуществляли.
- На всю ночь клейка? - Сергей, по праву коллеги, вопросы задавал деловые.
- Нет, осталось немного. - Ответ подтвердил его право.
- Тяжелых больных нет?
- Сегодня спокойно.
- Дежурный терапевт на посту бдит или на посту спит? - Как говорится, дали ему
ногтевую фалангу, а он по локтевой сустав норовит откусить, - это он уже спрашивал лишнее,
даже для врача; он же не работал здесь.
- Спит пока. Тьфу, тьфу, не сглазить - все спокойно. Вам всего неделю как разрешили
ходить, а вы уже и удержу не знаете, Сергей Павлович. - Девочки все же поставили его на
место.
- Так меня, по моему соображению, на две недели больше в лежке держали, чем
следовало.
- А с вами, докторами, сами знаете как.
- Это верно. С нами лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорят солдаты.
- А вы на хирургию опять?
- Умница. Сегодня Людмила Аркадьевна дежурит.
- Только ненадолго, Сергей Павлович.
- Нет. Что ты, детонька. Немножко окунусь в пену хирургического моря - и в
постельку.
- У вас сегодня вон сколько народу было! И товарищи, и с работы, наверное.
- Вот как раз с работы-то и не было, потому и тащусь в хирургическое поговорить со
своими. Только дежурному - ни-ни.
Сестра засмеялась, а он тихим ходом направился в хирургический корпус. Хорошо, что
переход в тот корпус начинается с этого же этажа. Сергей вроде бы и не боялся, даже
легкомысленно ко всему относился, а перед лестницей почему-то испытывал страх.
Мистический страх, основанный, по-видимому, на обычном отношении к инфаркту.
Люся сидела в ординаторской и писала историю болезни.
- Много работы? Привет.
- Здорово, Сереж. Прибежал? Нет, мало. Дописать только эту, вот и все. И еще один
аппендицит. Ребята его без меня сделают.
- Говорить, что я прибежал, - явное преувеличение. Просто удивительно, как люди
поддаются страху при инфарктах. И ведь знаю это - все-таки не могу себя перебороть -
боюсь. Ползаю, а не хожу.
- Ну ничего, Сережа, скоро уже домой. Восстановишься. А я рада, что коль тебе уж так
не повезло, так хоть попал в эту больницу - где я.
- Да, не хотел бы я попасть туда, к нам. К нам... К "бывшим нам". А ведь это, Люсь,
просто удивительно распорядилась судьба. Я ведь даже не знал, что ты здесь теперь работаешь.
Последний раз, когда я с тобой говорил, ты еще искала место. Да?
- Нечего о судьбе говорить. Не люблю, когда инфарктники начинают о судьбе говорить.
Хватит. Скоро домой. "То ли дело быть на месте, по Мясницкой разъезжать, о деревне, о
невесте на досуге помышлять!"
- Я не знаю этих стишков, но наверняка Пушкин.
- Точно. "Дорожные жалобы".
- Скажи честно. Ты каждый день перед сном по стишку учишь?
- А я его и не знаю вовсе. Вдруг в какие-то моменты всплывает в голове какая-нибудь
строка. Я, наверное, просто люблю его.
- Это ж надо, как судьба нас столкнула. А все инфаркт.
- Эх, Сережка, ты как стал инфарктником, так зазнался и стал нудным. - Люся
захохотала. Очень непохоже на себя захохотала.
"Вечно я сбиваю ее на дурацкие разговоры, а то и поступки, - подумал Сергей. -
Все-таки она должна мне помочь".
- Люсенька, раз ты гуманист, должна мне помочь. Ладно?
- А что тебе?
- Ты согласна, что инфарктные больные должны себя взнуздывать и должны сами
суметь отринуть от себя страх болезни? Инфарктные больные особенно; особенно - супротив
всех других болезней.
- Ну?
- Так помоги.
- Ты ж говоришь: сами - как же я могу помочь?
- Дай сделать этот аппендицит, что ждет очереди.
- Ты что?! Если бы я была ты, я бы сказала: "Офонарел?" Ты что хочешь, чтоб я грудь
рассекла мечом и сердце трепетное вынула?
- Вот именно. И почти в пушкинском смысле. Сделай божескую милость. Не иди по
канонам, Люсь, прошу тебя. Я ж боюсь, Люсь, даже по лестнице ходить. А, Люсь.
- Да как я могу?! А если что случится? Я ж повешусь.
- Люсенька, ну что может случиться! Инфаркт же пустяковый, ты знаешь. Ничего ж не
будет. Ты только захоти помочь. Ты же знаешь главное: "Чего хочет женщина - хочет бог".
Люсь, я уже не человек - я больной, только больной. Я ведь, по существу, здоровый, а совсем
больной. Люсь, мне нужна операция. Я понимаю, что мне ничто не может помочь - разве
только ты с Пушкиным.
- Не морочь голову, Сережк. Кстати о Пушкине: мне вот попался стих у него, который я
раньше никогда не читала, да и непохожий на Пушкина: "Здесь больной лежит студент, его
судьба неумолима, несите прочь медикамент, болезнь любви неизлечима".
- Ты меня всегда ругаешь за ерничанье. А сама?
- А что мне делать?! Ты понимаешь, что ты просишь?
- Ну, а если отвлечься от любви - ты разве не считаешь, что "судьба неумолима".
- Да как я это сделаю, миленький! Что я скажу своим ребятам?
- А ты с кем дежуришь?
- Двое ребят молодых. Кстати, один твой бывший студент.
- Тем более! Неужели не договоришься с ними?
- Сереж, я боюсь просто.
- Да-а. Ну ладно. Вообще-то права, наверное. Если уж решил биться головой о стенку,
так биться надо только своей головой.
- Ну хорошо, Сергей. Давай позовем ребят моих, проведем с ними консилиум, посчитаем
тебе пульс, измерим давление, и если будет общее согласие, тогда... Но предварительно ты все
равно примешь нитроглицерин. Договорились?
- Люсь, милая ты моя девочка, я на все согласен. Я знал, что только ты могла бы...
- Ладно тебе. Как я тебе бы сейчас... Ух, зла не хватает.
Сергей уже зашивал живот, когда мысли его пришли в некоторый порядок и он стал
думать о всей ситуации.
В общем, он поступил как сволочь. Он поставил в тяжелое положение Люсю. Сейчас он
стал понимать, что явно бился головой о стенку, и не только своей головой. Он решал за других
- он решал за Люсю, может ли она рисковать и чем она может рисковать. Он стал клясть себя,
он бичевал и корил себя, но, с другой стороны, в нем рождалась новая сила, вернее,
возрождалась старая сила, сила, которая была еще и до болезни и, более того, до операции
глухонемого, до поездки. Нет, все же другая сила. Он сильнее стал. "Все же какая я сволочь!
Только Люся могла на это пойти".
Сергей положил последний шов. Сестра сказала ему:
- Идите, доктор, я заклею. А говорят, вы больной. Все бы больные так оперировали. Вы
приходите к нам работать после.
"И она хочет приятное сказать", - подумал Сергей и вслух:
- Если бы вы не были стерильная, я б вас расцеловал. Впрочем, не уверен, что вам это
нужно, вернее, уверен, что не нужно, но сейчас я о себе только думаю. - Тихонько
хохотнул. - Спасибо ж вам всем большое, ребята. Ну, такое спасибо!..
- Ну ладно, ладно, Сереж, иди в палату. Я без тебя запишу, - Люся проводила его до
отделения.
- Ида, Люсь, иди. Все в порядке.
- Нет, милый мой, ты при мне ляжешь и примешь опять нитроглицерин, тогда я
спокойно пойду додежуривать.
- Ну хорошо, я согласен на все, что ты ни скажешь. Ты ж меня родила, понимаешь! А
ничего плохого быть и не могло; по-моему, все было истинно, честно. Правда? Главное, чтоб
ты хотела помочь. Я это точно знаю: "Чего хочет женщина - хочет бог".
НАКЛАДКА
"За двадцать лет восемь случаев самостоятельного излечения. Я и не думал, что так
много. Это только в одном институте. Все случаи достоверны. Надо печатать эту статью, надо.
Сколько же у меня скопилось их! Надо успеть все прочитать. Это чудо будет для редакции,
если они сейчас, сразу, получат все рецензии от меня. Бывают же чудеса. Бывает же, что чудо
на чуде сидит и чудом погоняет. Статьи сам прочту. Диссертации ребятам раздам. Кроме этой.
Эту са
...Закладка в соц.сетях
