Жанр: Драма
От мира сего
...м, и сам отзыв напишу. Давно я сам отзывы не писал. Ребята у меня хорошие, не
отказывают. А имеют право отказать. Впрочем, должны же они мне помогать. Присылают мне
- но это коллективу. Мое имя - вывеска только. Да и болен я. Трудно мне. Мне трудно не от
болезни - от работы. Они ж не знают ничего. Тоже чудо, что не знают. Надо написать
рецензию. Выздоравливают всё ж. Выздоравливают".
Начальник повернулся к машинке и стал выстукивать: "Статья написана на чрезвычайно
актуальную тему. Ясно, что любые сообщения об излечениях от злокачественных
новообразований должны в обязательном порядке быть доступны широкому кругу
практических врачей. Стиль изложения удовлетворительный. Анализ материала соответствует
требованиям. Материал может быть опубликован". Стук в дверь.
- Я ж просил - до часу ко мне не заходить.
- Вас срочно в приемное отделение вызывают.
- А что, уж никого, кроме меня, нет в клинике?
- Старший просил.
- Черт! Скажите, иду.
"Может, еще и ошибка. Поеду туда, в институт. Хорошо, что я не здесь снимки делал".
Начальник закурил, очень недолго смотрел в окно, а затем быстро пошел к дверям.
Бежал по лестнице, как обычно: быстро и через ступеньку, как бегают все здоровые
сотрудники клиники.
В коридоре было несколько пьяных. С одним объяснялись. Другой кричал, что он сюда не
разговаривать приехал и не отдыхать, а лечиться. Третий...
- Почему столько пьяных?
- Праздник на носу.
- Черт побери! Вечная история. Куда меня?
- В малую операционную. - Он ткнулся в дверь...
- Я ж просил позвать Начальника!
- Не кричи. Что случилось?
- Здравствуйте. Простите, что позвали, но больной тяжелый и какой-то непонятный.
- Я для того здесь и нахожусь. А сам что, маленький?
- Не пойму. Упал с лесов. Сорок лет. Слева переломы голени и предплечья. Закрытые.
Давление - семьдесят. Пульс - сто двадцать. Пот холодный. Вроде шок. С другой стороны,
возбуждение. Давление поднять не можем.
- А как живот?
- В том-то и дело. Посмотрите. Не пойму. Вроде бы хорошо, спокоен.
По-видимому, приоткрыли дверь. Вкатился пьяный хоровод спотыкающихся криков:
"Витьку куда дели?! Не кричи под ухом, сука... Сейчас врежу, очкарь!.. Ви-итьку позовите!..
Ви-итенька! Давай врача сюда..."
Начальник дернулся. Старший сделал знак за его спиной, по-видимому чтоб заткнули
пьяных.
- Он как упал?
- На бок, на левый. На руку и ногу.
- Так и сломан. А живот вообще-то мягкий.
- Вот и говорю.
- Говоришь. Говоришь! А слева-то притупление. Кровь?!
- Не похоже на притупление. Не похоже.
- Почему кровь в один канал льют? Наладьте в ногу тоже. Пусть в два канала идет кровь.
Сами не понимаете, что ли?
"Ви-и-тенька-а-а!.."
Старший. Сейчас я прекращу этот шум.
Начальник. Ты, парень, не суетись. Во всяком деле, как и в жизни, главное всегда что-то
должно быть. Сейчас главное - жизнь этого мужика. А тебе пьяные почему-то мешают.
Работай! А ими другие займутся. Чудес на свете не бывает. А может, бывает. Селезенка здесь!
Срочно оперировать, пока не упустили. Какое давление?
- Шестьдесят пять.
- Видишь. Усильте струю и наркоз давайте.
- Здесь?!
- А куда ж ты его повезешь?! Давление падает. Начинайте наркоз. А я начинаю мыться.
А он мне поможет.
- Сами будете?
- Ну что вопросы ненужные задаешь? Я здесь что, к обеду мыться буду?
Начальник пошел в предоперационную, старший - распорядиться.
- Иди мойся. Самому помогать будешь. - Старший нашел второго дежурного.
- Да он что?!
- Что, что! А я знаю? Свет переворачивается.
- А что там?
- Говорит, селезенка. Не трепись! Иди мыться быстрей. Ведь даст свечу сейчас.
Второй дежурный подошел к Начальнику:
- Можно мыться?
- Господи! Да вы что, играете в вопросы и ответы? Если я уже моюсь, то тебе по закону
давно пора у стола мытым стоять. Давай быстрей.
"Ви-и-тенька-а!.. Ща врежу... Молчи, алкаш... Ви-и-тенька! Болит!.."
Начальник. А ты не уходи - будешь на стреме. Может, рук не хватит. А потом, я давно
экстренную травму не оперировал.
Старший. Я здесь. Куда ж я уйду?
Когда вскрыли живот, обнаружили кровь.
- Вот он, твой живот спокойный.
- Каюсь. Но ведь был спокойный. Вы ж сами говорили.
- "Говорили, говорили"! Говорил бы - не стал оперировать. Оттяни крючком -
посмотрю селезенку. Нет, сначала пощупаю. Как давление?
- Шестьдесят пять.
- Конечно. Разорвана селезенка. Оттягивай. Дай-ка зажимчик. Еще. А теперь
федоровский дай. Оттяни получше. Вот. Так, так. Все. Зажал. Давай отсос. Кровь уберем и
посмотрим, что там еще. Живот спокойный! Давление?
- Семьдесят.
- Ага! Теперь спокойная работа. Сосет хорошо? Впрочем, и сам вижу.
"Ви-и-тенька-а-а!" - всхлип.
- Двери закрывайте! Не торопитесь. Потихоньку сейчас вытрем, потом уберем сгустки, а
тогда посмотрим остальное. А что наверху, в операционной? Все, здесь сухо! Дай-ка ножницы.
Вон! Смотри какая! Пополам разорвана. Ну-ка, а что делается еще здесь? Сюда крючок. Так -
ничего. Сюда. Тоже спокойно. Давление?
- Восемьдесят пять.
- Видишь! Все в порядке. Надо зашивать. Я спрашивал же, что наверху делается?!
"Ви-и-тенька-а!.."
- Вы будете двери закрывать? Да что это такое! А ну пойди дай разгон.
Старший вышел и у двери встретился с одним из оперировавших наверху.
- Что там у вас?
- Селезенку убрал Нач.
- Здорово!
- Молодец он. И в диагнозе попал, и операцию сделал будь здоров. А я не угадал.
- Фитиль вставил?
- А что ж: он в яблочко, а я в молоко. Его правда.
- Ты куда?
- С пьяным бороться. Дела добрые делать. Выяснять, можно ли делать доброе, будучи
самому злым. Он спрашивает, что у вас наверху.
- Сейчас мне фитиль будет.
- Что? С диагностикой? Или маху дали руками?
Ничего не ответил, лишь рукой по воздуху плеснул и пошел в дверь.
- Ну, как у вас?
- Накладка у нас.
- Что еще?
- Ничего не оказалось.
- У кого?
- Три раза на рентгене смотрели...
- У кого?!
- У рака кардии - нет там ничего. Нет рака и ничего. Вроде бы мы всё сделали...
- Накладка! Бога благодарить надо! Накладка. Это ж везение. Господи! Они еще
недовольны! Да вы должны думать категориями судеб больных, а не только своего дела.
Здоров, значит! Две недели - и в жизнь! Зашьешь сам. Я пойду. На таких чудесах и держится
мир. Накладка! Где больной? Пошли к нему. Как же у него протекало все?
- Он спит после наркоза.
- Все вам дело, дело. А тут человека жизнь. Пойдем ко мне. Я тебе диссертацию дам на
отзыв. Мне уже уезжать надо.
- Сегодня Совет?
- Какой Совет! В онкологический институт.
- На консультацию вызывают?
- Пойдем. Накладка!
ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ
Я вспоминаю тот последний день, когда мы виделись с тобой в нашей больнице. Еще не
было ни моей поездки, ни наших болезней. Мы сидели тогда вдвоем у тебя в кабинете и
разговаривали. Это было уже вечером, все ушли. Мне было почему-то просто лень идти, уж
чего-чего, а невзгод у меня тогда было полно. А тебе тоже, наверное, тяжело было почему-то
сделать этот решительный шаг, встать, переодеться, выйти на улицу и где-то в наших переулках
ловить такси. И даже не "почему-то": мои невзгоды были ведь и твоими невзгодами, да и,
наверное, тебе уже тогда немоглось, но мы еще этого не знали - ни ты и уж подавно ни я. Мы
не знали, что это был наш последний день и наш последний добрый и "здоровый" разговор.
Разговор был спокойный, медленный, тихий. Ты говорил, что не любишь ездить на работу
городским транспортом: толкаешься, тебя толкают, говорил ты, - с утра заводишься, как
оголтелый в клинику приезжаешь. А тогда обязательно надо на ком-то сорваться, чтобы в
норму себя привести. А то на весь день останешься на взводе. Плохо будет всем и в конечном
итоге тебе тоже.
Я заметил, что ты, как и я и, наверное, как многие, подходишь к окну, когда хочешь
отвлечься от своих мыслей, а может быть, побольше на них сосредоточиться, а может быть,
скрыть свою реакцию от других, а может быть, просто не желая видеть и угадывать реакции
собеседника на твои слова или мысли.
Ты отошел к окну и дальше говорил, повернувшись ко мне спиной:
- Вот так утром нападу на первого подвернувшегося, и знаю, что зря обижаю человека, а
уж ничего не могу поделать. И обижаю дальше. А потом уж довожу до конца, и даже не
появляется у меня желание загладить несправедливость. Да и, в конце концов, какого черта
обижаться? Тупость это - обида. Обида не имеет права на существование! - Тут ты
единственный раз за весь разговор повысил голос. - Либо ты человека принимаешь, какой он
есть, либо просто имеешь с ним дело постольку, поскольку это необходимо. А обида, как
сравнивал Чернышевский, - ты хохотнул, - сапоги всмятку.
Я с тобой согласился, но все же сказал, что лучше стараться не обижать. Ты
расчувствовался, а я не сумел удержаться - когда я еще мог бы тебе сказать такое. Но ты ведь
сам был виноват, что никто из нас никогда не опускался (или не поднимался) до уровня
нормального человеческого разговора с тобой. В любом положении, при любом разговоре ты
всегда в наших умах оставался Начальником. Конечно, когда мы говорили один на один, ты в
большей степени был человек, но... Да и мы уже не могли с тобой говорить как человек с
человеком. Теперь мне горько и от этого.
А дальше ты говорил тихо то, что обычно кричал.
- Какого же черта, сам подумай. Вот сегодня, прихожу утром. Встречает дежурный и
говорит: "С вчерашней резекцией плохо". А что плохо? Надо меня тоже понимать. Я ж
оперировал ее. Ну хорошо, разошлись швы анастомоза, но прежде все-таки надо сказать -
жива больная или нет. Почему обо мне никто не думает? Я и накричал. А в это время второй
мудрец: слышит ведь, о чем речь идет, и тем не менее говорит, что болен, но остается работать.
Скажи, на черта мне его героизм. Болен! - пусть идет и гниет. Ну конечно, все безумно
обиделись. Теперь обид у всех невпроворот.
Я слушал и удивлялся необычайной тихости твоих слов. Успокаивала прежняя
многоречивость. Я ж не знал, что ты уже болен, что ты болен смертельно, что я буду отлучен от
нашей работы, что это наш последний спокойный разговор. Поэтому я слушал, как всегда,
вполуха - и сейчас с трудом восстанавливаю все, что ты говорил тогда. У меня ощущение, что
я тебе возражал через каждую фразу, но почти не помню своих возражений. Я ведь часто тебе
возражал про себя и редко вслух. Как было тогда - не помню. А ты продолжал так же с жаром
и так же тихо и плавно:
- В конце концов, мне не нужны помощники, которые справнее всего обижаться умеют.
Все вы безумно эмоциональны. А мне не нужны эмоции. Нужны знания. Ох уж эти
эмоциональные - никогда не знаешь, что они устроят через пять минут. А мне нужно
правильное понимание происходящего с последующим правильным действием. Так или не так?
А эмоции ваши - от неправильного выбора дела жизни. Выбирать профессию надо не по
душевным запросам, от этого только метания и эмоции. Выбирать себе дело жизни надо со
знанием, сознательно, а если не нравится, что ж: стерпится - слюбится.
Когда я впоследствии вспоминал все твои речи, они казались мне прерывистыми от моих
постоянных несогласных и возражающих реплик, но когда я вспоминал лучше - они были
гладки, все твои рассуждения. И в этот раз мне вроде бы сначала вспоминается моя реплика: а
кто же судья, что считает именно это понимание правильным, именно это действие
правильным? Но потом вспомнил, что вслух я ответил: "Конечно, так".
- Они думают, что наиболее правильное действие вытекает из непосредственной
эмоциональной реакции. А вот и нет. Эмоции появляются тогда, когда происходящее выходит
за пределы знаний. Вот любовь, например. Зачем и почему люблю? Ответишь? Никогда.
На этот раз я согласился совершенно искренне.
- Когда я смотрю кино, спектакль, читаю что-нибудь и меня начинают душить слезы - я
понимаю, что это дешевка, а не искусство. Искусство должно вызывать мысли, целую эстафету
мыслей, искусство затрагивать должно центры интеллектуальные, а не слезные. Слезливость -
чаще всего безмысленность. Я слезы взял просто как крайнее проявление эмоциональности.
Для наглядности. Хирургу страшно на операциях, пока не знает и не умеет. А настоящий,
знающий хирург оперирует и не боится. Не боится, а делать, что знает, вернее, что может. И
никаких эмоций.
Я точно помню, что удержался и ничего не сказал об очень даже эмоциональных криках в
операционной. Я был с тобой совершенно согласен. Значит, крик на операциях - это или игра,
или распущенность, или тяжелый несчастный случай, когда не знаешь, удастся справиться или
нет, или неуверенность. А у тебя это, скорее всего, была игра. Хочется думать, что это была
игра. Ты ведь любил играть. Я помню, как ты говорил: "Играй больше - так жить легче. Тебе
щи, а ты деревянную ложку проси". И конечно, распущенность. Ведь ты не на всех орал, и все,
и ты в том числе, прекрасно знали, на кого ты позволял себе орать, а на кого и нет. На кого
орать можно было, обижая, а на кого лишь покрикивать. Но даже в распущенной злобе ты,
слава богу, все-таки играл. И хотя операция не место и не время для игры, мы все-таки все
немного играем. Как же! "Я такой творец, делатель!" А игра у разных проявляется по-разному
- в зависимости от характера, культуры и еще чего-нибудь.
А ты продолжал:
- Да-а! Никаких эмоций. Надо - так надо. И делай, что надо, без эмоций, а как надо. А
если что мешает - убрать.
Я понял, что ты опять заводишься. Как легко тебе это всегда удавалось. Ведь еще три
минуты назад ты был даже вял, а теперь - Юпитер!
И я возразил - занудно, все равно ведь очень приятно резонерствовать, в эти моменты
так бываешь доволен собой, испытываешь такое приятное ощущение, и уж если выпала тебе
такая возможность, обязательно морализируешь. А теперь себе простить не могу. Но всегда это
поздно, уже на лестнице, а то и дома, в кресле, на тахте или за столом.
- Все-таки убирать надо с осторожностью: невинного так можно трахнуть. Или того, кто
еще человек. Ан все - уже убрали. Вы ж Начальник. Вы ж должны думать о тех, кто работает с
вами.
Я увидел, что ты хоть и взорвался, но смолчал и продолжал сидеть спокойно. Наверно,
тебе тоже не хотелось портить разговор. Когда еще удастся. А ведь всем приятно поговорить
спокойно, пофилософствовать, полюбомудрствовать. А ты слушаешь, и тебя слушают, и сам
себя тоже - и все с удовольствием. А взорвешься - и кончен разговор.
- Знаешь, от твоей осторожности, я бы сказал, квазиосторожности, пока пользы никакой
не было. Злу, какое бы оно ни было, как бы мало оно ни мешало, надо противиться, и
противиться любыми средствами. И если в этом кто-то и может случайно пострадать, что ж...
Зато зло искоренено.
- Да почему ж среди средств противоборства мы должны сохранять и зло? Злом против
зла ради дела?! Зло, умноженноена зло, дает лишь зло в квадрате. И все. - Не тебе говорить о
пользе добра.
Ты больше ничего мне не сказал, а мне казалось, что хочешь продолжить мысль, но ты
стал с интересом смотреть в окно и куда-то унесся со своими мыслями, оставив меня одного со
всей нелепой моей риторикой. Я тоже подошел к окну. Лицо твое помягчело, расслабилось. На
улице девочки прыгали через веревочку. Ничего интересного, а в лице у тебя появился живой
интерес. Веревочка крутилась все быстрее и быстрее, девочка прыгала все быстрей и быстрей, и
когда она все ж таки задела, ты был явно огорчен. Твои интересы были, наверное, где-то там,
куда мне доступа еще не было. А я все еще пытался с тобой говорить совсем на другом уровне.
Да и ты тоже еще пытался говорить на прежнем уровне. Ты уже ушел, по-видимому, от всего
этого, а в разговоре хотел вернуться к прошлому, как потом и в действиях ты вдруг иногда
уходил к прошлому. А ведь мы, врачи, знаем, что время не имеет обратного хода. Только, к
сожалению, часто мы это знаем слишком поздно. Ты стал смотреть на весенние игры - на
веревочку, классики, а я стал морализировать, но уже про себя. Я стал вспоминать утро этого
дня. Как ты ругал дежурного, как ты ругался по поводу небывало малого количества студентов
на лекции в канун этого запомнившегося мне дня. Ты кричал, а я пошел на утреннюю
конференцию, радуясь, что удрал и оставил тебя в самом центре крика твоего.
Я сидел на конференции в аудитории. На возвышении сидели четыре зава на пяти сбитых
вместе стульях. Как в зале. Отчитывался дежурный.
Ты вошел в аудиторию, поднялся на возвышение, сцену, эстраду. Все встали, застыли.
- Ну, докладывайте. - Ты так начал.
- Уже, - ответил дежурный.
- Больно быстр. Тогда идите.
Дежурный пошел, и все завы тоже пошли с возвышения. Пришел ты, и им всем там делать
было нечего. Ты посмотрел на стулья. (Так и хочется сказать: "Помнишь, как ты посмотрел на
стулья".) Потом посмотрел в зал и начал:
- Если я в театре или в кино и меня толкают локтями - ничего не поделаешь, на то и
шел. Но когда я сижу здесь, в президиуме, я хочу сидеть свободно. Кто здесь главный,
ответственный за аудиторию?! Что, не доверяют вам?! Утащат, что ли?! Сколотили! А
седалища, между прочим, у нас у всех разные. Даже если стулья будут здесь отдельные,
товарищи из администрации, мы их не украдем. Ручаюсь за себя и за всех моих сотрудников.
Сколько у меня здесь помощников, и никому в голову не придет - полное безразличие ко
всему. Убрать это надо. А я уже не в силах таскать весь этот ряд. Вот если бы двадцать лет
назад, я бы вас всех мог еще покидать. А теперь уж увольте меня от силовых упражнений. Мне
вполне достаточно операций для этого. Два молодых доктора кинулись за стулом для тебя и от
страха принесли два. Зато ты получил возможность увидеть, как неправ, помощникам не все
равно - вот и стулья тебе принесли, и даже два. Ты хмуро посмотрел на них, и на лице твоем
обозначилось: "Вот дураки, я ж не о том", и еще: "А ну-ка я еще... Все они не мыслят. Тяжело
мне. Не так я... но надо". И вслух:
- Эх-хе-хе. Ну ладно. Теперь так: после окончания конференции пересчитать и
переписать всех студентов, которые здесь, а которые опоздали и сидят в коридоре -
немедленно отправить в деканат, а список мне на стол. Насчет зачета пусть теперь со мной
говорят. И чтобы так каждый день. Вам ясно, товарищи преподаватели? Вот так, а теперь
продолжим.
Один из докторов докладывает свою диссертацию. Он говорил пятнадцать минут и вдруг
остановился: "Я не успеваю".
Ты. Ничего.
Он. Мне еще десять минут надо.
Ты. Что? У нас нет столько времени.
Он. Но мне необходимо расск...
Ты. Не торгуйтесь, это всегда оставляет плохое впечатление. Докладчик стал снова
говорить и через три минуты кончил.
Ты. Вот! Другое дело. Вот докладчик показал нам образец. Меньше двадцати минут. Как и
положено. И все. Это наука! Никому никакой поблажки. У нас нет времени на разговоры. Здесь
наука. Пятнадцать - двадцать минут - и все. Говорить надо так, чтобы словам было тесно, а
мыслям просторно. Дома можете говорить сколько угодно. А здесь не детский сад. У нас
времени нет. Кто какую голову имеет - столько тот и говорит. Надо уметь отобрать главное и
важное. Каждый, кто язык имеет, может говорить часами, а нам этого не надо. Прошу вопросы.
Но чтобы они не повторялись. Следите за вопросами других и фиксируйте их. А то ведь
каждый придумает вопросы, да так они ему самому поправятся, что других он уже не слушает,
а лишь ждет своей очереди. Сначала вопросы. А когда начнутся ответы, я уже не позволю
задавать новые вопросы. Иначе это будет до бесконечности. У нас каждая минута на учете.
После ответов только выступления. После заключительного слова докладчика и моего - все, и
никаких слов. Должен быть порядок. Это наука, а не парламентские словопрения. И так чтоб
всегда, даже когда меня не бывает. Итак, вопросы.
Никто не знал и ты тоже не знал, что это было твое последнее выступление в аудитории.
Но сказал ты навек - чтоб так всегда. И без меня.
А после ты говорил свое заключительное слово. Я это все помню, как будто у меня оно
записалось. А почему? Откровений не было. Ты говорил в своем обычном стиле. Говорил так,
как, считал, надо было говорить. Может быть, всегда у нас в голове так записывается, и нужно
что-нибудь невероятное, чтобы это записанное полностью всплыло на поверхность нашей
памяти. И может быть, мое странное положение в клинике, твоя невероятная болезнь, а затем
невероятно простая смерть и подняли на поверхность моей памяти весь этот обычный, совсем,
совсем будничный день. Итак, ты стал говорить:
- Хорошее исследование. Молодые исследователи всегда очень увлечены своими
исследованиями и хотят все сказать, что есть у них в голове. Потом они начинают больше
ценить свои слова и время аудитории. Учтите, что мы не знаем всего, что может рассказать нам
докладчик, специалист этого узкого вопроса. Поэтому вы должны говорить только основы...
Тут я отвлекся и вспомнил конференцию, на которой я вот так же докладывал свою
диссертацию перед защитой. И ты мне тогда сказал, что здесь сидят не школьники, чтобы я не
рассказывал основы, а только сообщил полученные мною факты. Может, в тот раз ты считал,
что "тогда надо было так".
- ...И здесь, в этой больнице, окопалось много не знающих и знать не желающих.
Думающих, что наука - это так просто. А это жизнь людей в конце концов. А вы, товарищ
докладчик, с моей точки зрения, истратили времени в четыре раза больше, чем на самом деле
вам надо. На защите вы за это получите черные шары.
Затем ты поздравил докладчика с успехом, напомнив, что кому коврижки, кому тумаки и
шишки, и снова обратился ко всем:
- Чтобы через неделю мне представили все данные о количестве, какие именно, и как
часто, и у какого контингента больных берутся, и какие выводы сделаны при следующих
исследованиях, - ты назвал несколько специальных лабораторных анализов, которые нужны
не столько больным или врачам, сколько диссертациям, ВАКу и оппонентам. - Мне нужны
истинные цифры, а не франко-потолочные. С потолка я и сам могу взять. Эти высосанные
цифры может принять администрация больницы - они любят науку. А я, профессор, я люблю
практику. Мне надо знать... Кто пишет протокол конференции? А то будете потом из себя
девственниц корчить, будто ничего не знали, будто я ничего не говорил. Про вас, товарищ
заведующий, говорят, что вы порядочный человек и будто это хорошо. Так думают мои
помощники, а мне на это наплевать - клиника не выставка моральных ценностей. Мне нужна
работа, нужны знания, поэтому все эти данные вы должны мне представить через десять дней.
И не запоминайте, а записывайте. Записывать надо все, что говорит начальство. На память не
надейтесь. Все.
Вот так ты и завершил свое последнее явление хирургическому корпусу.
И пока ты смотрел в окошко на детей, я вспоминал утро и этот еще продолжающийся
разговор. А может, тебя было два? Три? А может, всех нас - два, три?..
Ты отвернулся от окна и сказал: "Смотрю я на детей и думаю: все-таки очень силен
материнский инстинкт у женщин. Они даже любят, когда близкие болеют, особенно если это
взрослые дети. Они снова утверждаются в мысли, что без них не обойтись. Они себя снова
чувствуют носителями жизни, собственно, каковыми они и являются. Поэтому плохо, когда у
нас вместо сестер в больнице появляются братья. Они физиологически не могут ухаживать за
больными. А вот дети требуют максимального ухода, заботы, и пока здоровые - тоже".
Я тупо кивнул головой и продолжал думать о конференции, и, наверное, я тебя
индуцировал, потому что вдруг ты сказал: "Знаешь, мы всегда говорим о своих ошибках: ищи
дефект в своих действиях, ошибся ты сам, если кровит сильно - не перевязал сосуд, например,
и тэдэ, только при анализе своих ошибок возможно совершенствование, это выгодно скажется
на больных и тэдэ и тэпэ. И много еще правильного мы говорили по поводу своих ошибок.
Вообще, будешь копаться в собственных ошибках - обретешь свет. А вот в сегодняшнем
докладе он хорошо сказал, что, когда начинается кровотечение, хирург прежде всего ищет не
перевязанный или плохо перевязанный им сосуд и теряет время. На самом деле просто кровь
стала плохо свертываться, и нужно быстро применять соответствующие медикаменты. А время
теряется из-за неуверенности в себе и поиска собственных ошибок. Нет, наверное, все-таки
нужна не только уверенность, но и самоуверенность. А с другой стороны, почему так здорово
эволюционировала европейская медицина по сравнению с китайской, тибетской или
африканской? Европейские врачи и шаманы ничего не умели, не знали и всегда были на самом
деле не уверены в своих действиях. Поэтому искали и прогрессировали. А у тех врачей было
много всяких действенных средств, они много умели, даже кожу шить муравьями могли, они
были очень уверенными и застыли у своих вершин на века. А? Как думаешь?"
И я опять не выдержал, опять порезонерствовал: "Конечно, приспособились к
существующему, и кончилось развитие".
Ты посмотрел на меня внимательно и пусто. Ты куда-то еще посмотрел за меня и сразу
заторопился домой.
Вот и весь наш последний день в клинике. Ты не оперировал в тот день, но ты уже болел,
поэтому и не ехал домой так долго.
Когда мы вышли на улицу, ты забыл, что торопился домой, и предложил пойти пообедать
в ресторан. Тихо и спокойно предложил пойти пообедать в ресторан. Я не понимал, что с тобой
происходит, да и сам ты тоже не понимал тогда ничего.
Мы сели в такси, я сел сзади и приготовился к разговору с затылком, я весь день не
учитывал твоего необычного настроения, необычного состояния. А ты повернулся ко мне
полным фронтом:
- Знаешь, Сереж, настроение у меня что-то... Ничего, что ты со мной пойдешь? Не
спешишь?
"Просьба начальства - уже приказание", - вспомнил я один из твоих любимых
серьезных шутливых афоризмов. Я думал по привычке, по шаблону.
- Нет, не спешу.
В ресторане мы заказали себе водки. Заказали много, ты заказал много, и я, живя по
твоему шаблону, думал, что, как всегда, ты пить не будешь, будешь бояться сказать лишнее,
хотя, если б я думал как внимательный товарищ, без предвзятости, я бы понял, что водка тебе
необходима для продолжения тона нашего разговора, а я думал, что придется пить в основном
мне. Тогда я так ничего и не понял. Еще не понял.
Ты сразу же нача
...Закладка в соц.сетях
