Жанр: Драма
От мира сего
...имость казаться чуть глупее своего начальника".
Может быть, это они просто хорошо все усвоили, но, так или иначе, на него приятно было
смотреть, а на них - нет. Все было хорошо в нем. И фигура. И ловкость. И решительность в
лице. И легкая седина на голове. И вообще она его любила и не желала ни в чем разбираться
объективно. Других таких же она не знала. Так сказать, интегрально все ее знакомые ему,
безусловно, уступали.
- Людмила Аркадьевна, ваш больной умер.
Люся выбежала из кабинета. Никто там даже не заметил. Больной был обычный.
Операция обычная. Ничего особенного. И вот опять эта злосчастная эмболия легочной артерии.
На двенадцатый день после операции молодой человек исчез с белого света. С ума сойти!
Выбежала она, конечно, зря. Больной был безнадежно мертв. Его уже пытались оживлять - все
напрасно.
А через несколько дней была жалоба. Конечно, можно понять жену. Молодой человек лег
в больницу для пустяковой, казалось бы, операции, и вдруг... Естественно, чаще всего так и
бывает - хочется искать чью-то вину. Недаром все ж говорят, что нет пустяковых операций.
Шофер опять:
- Вы говорите, планировать...
- Я не говорю - планировать. Знаете, один английский писатель сказал, что планы -
это игры-головоломки, от которых устанешь раньше, чем успеешь свести концы с концами.
- Вот именно. Я тут к брату на свадьбу в Ленинград летал. Кончил утром работу, чуть
поспал и поехал в Шереметьево. Билет был, ехал так, чтобы успеть к загсу, к пяти. Все
рассчитал. А они там рейс не набрали, так объединили несколько. И я вылетел лишь в четыре.
Объясняют мне, что нецелесообразно. А мне-то какое дело! Если б я знал - на дневном бы
поезде сидячем поехал. В два раза дешевле. Вот и планируй. И не с кого спросить. В общем-то
верно. Не лететь же самолету с пятнадцатью пассажирами. Ну вот, теперь мы переехали мост,
уж здесь не задержат, если, правда, не перекопали какую-нибудь улицу. Вам, кстати, тоже в два
раза подороже получится.
Люся вспоминала...
Жалобу сначала разбирали в больнице. Собралась комиссия в составе заместителя
главврача, заведующего терапевтическим отделением и одного из завов хирургии. Начальник
тоже был, как главный шеф хирургов.
Зам главврача. Какая неудача, Людмила Аркадьевна. Главное, чтобы это сейчас не вышло
за пределы больницы. Представляете, как начнут нас полоскать в горздравотделе. Во всех
отчетах будут поминать. А тут ведь не только больница не виновата, но и вы, хирург, нисколько
не виноваты.
Люся. А чего же тогда бояться?
Терапевт. Как чего! Вы что, не понимаете? Умер человек, который не должен был
умереть. Значит, кто-то виноват.
Люся. Но ведь каждому врачу ясно, что нет вины никакой. Только я могу себя винить и
находить какие-то грехи. Но это я делаю сама и не здесь, а дома в подушку.
Хирург. Ты же понимаешь, что подушка никого не интересует. Твоя постель - твоя
проблема.
Начальник. Сейчас не до шуток. Совершенно правильно, что в первую очередь надо
думать о больнице, об отделении, надо спасать репутацию клиники.
Люся. Я ж не против. Только как?
Зам главврача. Надо вынести выговор. Тогда родственники будут удовлетворены, и дело
дальше не пойдет.
Люся. За что же вы можете вынести выговор? Никаких даже формальных оснований нет.
Я не представляю.
Терапевт. Людмила Аркадьевна, вы дитя! Опытный хирург, не первый год работаете, а
спрашиваете ерунду какую-то. Вот я смотрю историю болезни и сразу же вижу основание.
Люся. Интересно?
Терапевт. У вас в день операции не измерено давление. Годится ли это?
Люся. Господи! Но на операционном столе всем измеряют, и в записи анастезиолога это
отмечено.
Терапевт. Запись эта говорит о том, что было на операционном столе, а с какими
показателями его взяли на стол - неизвестно.
Люся. Но какое это имеет значение?! Даже формальное?!
Начальник. Это неважно. Это формальный повод и выход из положения.
Люся. Нет, нет. На это я пойти не могу. Да вы что?! Человек умер, вы находите какую-то
вину - и даете выговор. Если я виновата в смерти - судить надо. Я с этим категорически не
согласна.
Хирург. Но это ж надо, Люсь. Надо же спасать всех. Надо же думать о всех.
Люся. Привет. Все рассчитал, все продумал, и, главное, за меня. Ты будешь думать об
общей репутации, а меня со своего счета сбросил. Я должна незаслуженно страдать. Шуточки
ли, обвинение вырисовывается!
Начальник. Людмила Аркадьевна, вы должны думать не только о себе. Нам всем за вас
больно и обидно. Морально мы этот выговор все на себе будем ощущать тяжким камнем. Мы
же по-хорошему с вами говорим.
Зам. главврача. Напрасно вы так волнуетесь. Что вам этот выговор? Он же никак не
повлияет ни на что. Вы же это отлично понимаете.
Люся. Как это не повлияет? А если они в суд подадут, то там скажут: выговор -
виновата. И не хочу я, в конце концов, выговор за это. Мало мне моих переживаний? Если есть
истинная погрешность - другое дело. Вынесете выговор - буду жаловаться в горздрав.
Начальник. Людмила Аркадьевна, не надо быть такой эгоцентристкой. Ведь если мы не
вынесем выговор, родственники будут жаловаться дальше, в горздрав, в суд. Тебе же будет
хуже. Что ты как маленькая? А мы еще вынуждены вас уговаривать, в то время как мы спасаем
вас.
Так думал он.
Все эти обсуждения были прерваны звонком из горздрава. Сообщили, что жалоба
одновременно поступила и туда. В ближайшую среду будет обсуждение. Велели приехать шефу
и обвиняемому с историей болезни.
На этом местное обсуждение закончилось. Люся лишь написала объяснительную записку.
В горздраве было все то же самое. Там тоже пугали Люсю судом, говорили, что выговор
лучше дать и все локализовать на медицинском уровне. Надо успокоить родственников.
Поскольку фактически никакой вины не было, хотели, чтоб Люся сама согласилась с
необходимостью выговора. Не хотели без ее согласия. То есть, конечно, власть, она все может,
но делать это столь вопиюще и им всем было неприятно. Пусть сама.
Ей говорили и грозили, упоминали ее молодость и что она жизни не знает, свою старость
и многоопытность, приводили тысячи примеров из прошлого. Не соглашалась. Так и не дали ей
выговора. Вынесли постановление: несчастный случай.
Люся же написала им объяснительную записку.
И вот, в результате, она уже во второй раз едет к следователю.
Все те, что хорошо знают мир наш, были правы. "Нет реакции инстанций - пусть
разбирается суд", - по-видимому, решили родственники.
- Ну, вот и ваша прокуратура. Опоздали?
- На десять минут.
- Да-а, нехорошо опаздывать в эту организацию.
- Извинюсь. До свидания. Спасибо.
- Удачи желаю.
Следователь ее легко извинила.
- Я тут ознакомилась со всеми бумагами. Естественно, никаких судебных претензий к
вам быть не может. Мы дали все документы эксперту, он тоже не возбуждает никаких дел.
Случай этот дважды разбирали ваши медицинские комиссии, и ни одна не нашла никакой вины.
Раз они не нашли вины, мы-то как можем? Мы-то и вовсе профаны. - Следовательница
улыбнулась. - По-моему, так? Только вот что, милая... - Люсю покоробило это обращение.
"Впрочем, - тут же подумала она, - а как мы обращаемся к нашим больным?" - Вот что,
милая. Придется вам написать объяснительную записку для нас, а уж мы сами ответим
родственникам.
Люся села писать объяснительную записку.
ПИСЬМО
(Ответ Начальника)
Дорогой Сергей!
Или, может быть, в силу сложившейся ситуации, я теперь должен к тебе обращаться
по-иному? Ну что ж:
Уважаемый Сергей Павлович!
Что есть твое письмо? Желание показать мне, кто я? Желание показать, кто ты?
Прощание? Предложение забыть все и снова работать вместе?
Все это твои проблемы. Я бы оставил для обсуждения лишь последнюю - можем ли мы
работать вместе.
Да. Я бы предпочитал с тобой работать вместе. И работать вместе, даже несмотря на твою
точку зрения на жизнь.
Ты обрушиваешься на цель, на точку зрения. А ведь, по существу, ты сам раб своей точки
зрения. Нет, милый, у меня кругозор - я думаю о многих; а у тебя кругозор сузился до точки
зрения - ты каждый раз думаешь об одном. Поэтому и попадаешь в разные нелепые ситуации.
Да, мне трудно, но жалеть меня не надо, ибо мне моя цель нравится, ибо цель моя -
желание помочь большому количеству людей, больных людей. Тут ни к чему разговоры о
средствах - ты сваливаешь в одну кучу разные цели. Я помогаю людям, многим людям. Для
этого я вынужден действовать целенаправленно. Я хочу создать у нас хорошую лечебную
организацию, хорошее лечебное предприятие, дабы хорошо лечить большой коллектив
больных. А если у меня такая цель, ты и сам понимаешь важность и нравственность этой цели,
я вынужден иногда совершать акции неприятные, не только для тебя, но и для меня самого.
Таковы законы действия в жизни. Что ж! Меня ждет возмездие в каком-то виде. Я готов
платить полной ценой. Я осознаю, когда вынужден действовать не стопроцентно праведно. Но,
в общем, дело мое праведное. А дело есть дело, жизнь есть жизнь. Иногда я не согласен сам с
собой, но либо я работаю, либо нет. Я в своей работе руковожу коллективом и лечу
коллективами целыми. Я должен думать о всех и, к сожалению, иногда решать за них.
Вот под это колесо справедливости ты и попал, и, по-моему, законно и заслуженно. Да,
законно, ибо ты хочешь жить и решать для себя, для совести, - это твое право. Но
расплачиваться за это ты должен по закону, - это моя обязанность.
Я не могу позволить тебе жалеть и лечить одного больного и ставить под угрозу сотни
других. (Впрочем, не только я, но где бы ты ни работал, будет то же самое.)
Я не могу примириться с желанием твоим спасать и жалеть каждый раз кого-то одного.
Ради будущего нашего отделения, нашей клиники ты должен не столько заботиться о каких-то,
пусть даже очень близких тебе единицах, а думать достаточно серьезно и ответственно о нашем
общем деле. Ты хочешь жить без цели, жить только добром - а жить нельзя без цели. Если ты
врач, цель есть - лечить всех, а не творить добро единичным лицам.
К тому же мы не всегда можем сказать, что есть добро, а что - зло. Если у больного уже
неудалимый рак толстой кишки, что лучше: вывести кишечный свищ наружу, чтобы ему легче
было и он мог бы подольше пожить, или все оставить и зашить, чтобы мучения длились меньше
времени, чтобы сократить мучительные дни. Что для этого больного добро, что зло? Ты
хочешь, чтоб больной сам решал такие вещи? Нет. Приходится иногда решать за него. И иногда
попадешь - окажется добро, а иногда промах - зло. Значит, надо действовать по инструкции,
как для всех, и не придумывать выходы для отдельных единиц.
Истинное желание человека - неуловимая категория, работать и действовать по которой
просто нельзя.
Я хотел работать с тобой доброжелательно, без крови. Но подумай сам, каково положение
нашего коллектива, когда один из его членов попадает под суд медицинской общественности в
результате дикой несобранности и почти криминального медицинского действия. Ведь это мы
все проглядели, это наша общая вина, вина всего нашего коллектива.
Ты говорил, что и в помыслах и в делах мы должны быть нравственны. А я считаю, что в
помыслах - обязательно, а уж в делах - как потребуют обстоятельства. И что значит
"нравственные дела"? - критерия-то нет.
Мы оба реалисты. Ты субъективный реалист, я - объективный. Кто прав?! Время
покажет. Но опять же - критериев нет. Я буду судить по результатам общего дела, ты - по
личным судьбам. Посмотрим. Я уже вижу. А ты?
А уж если цитировать древнего индийца, что ж, верно: "И не было, и не будет, и теперь
нет человека, который достоин только порицаний или только похвалы".
Вот так, дорогой Сергей, уважаемый Сергей Павлович, мы объяснились. А уж что и как
будет в нашей дальнейшей жизни, видно будет. Может быть, мы еще когда-нибудь и
поработаем вместе. Во всяком случае, я не думаю, что мы расстаемся врагами.
До встречи.
Остаюсь твоим бывшим Начальником.
Они всегда сливаются, Мой Начальник, результаты общего дела и личные судьбы.
С. Т.
МАТЬ
Они шли из больницы небольшой группой. Решили до метро прогуляться. Это несколько
трамвайных остановок. В середине этой движущейся неровной, извитой шеренги шел
Начальник. Он, как всегда, был центром разговора. Он его завел. Он в основном и говорил. Он
то убыстрял ход, а то замедлял, а то и вовсе останавливался и начинал что-то говорить, чуть
согнувшись и вплотную приблизив свое лицо к лицу собеседника. При этом голоса он не
понижал.
Соответственно и вся группа то ускоряла ход, то замедляла его, а то и вовсе
останавливалась.
- Интересно, как это я могу доверять студенту, да и любому, не проверив его. А
заслужил ли он доверие? - Сел на любимого конька. - Доверять априорно никому нельзя,
особенно в нашей работе. Проверяй, а потом уж доверяй. А тут еще, видишь ли, студентам!
Студент, конечно, норовит всегда обмануть. А нынешние студенты - особенно. А вы мне
говорите: получается обман. Ну что ж! Действительно, обещали не делать выводов из честных
высказываний, но тем не менее появилась необходимость сделать вывод, - значит, надо
сделать. - Тут он остановился, приблизил лицо свое к лицу соседа своего, и все
остановились. - Ишь ты, честность! Честность - это не абстрактная категория. Честностью
надо уметь управлять, и управляться с нею надо уметь, и справляться с нею, и править с нею.
Все это понятие относительное. И честность ваша, и доброта ваша. Я студенту двойку поставил
- что это? добро или зло? Для человечества, может быть, добро, а для студента зло. Так и с
честностью... - Он опять пошел и все пошли. - Да, да, не надо забывать, что счастье и дело
лучше правды. Какие же мы воспитатели, если выпустим их в жизнь с абсолютно абстрактным
отношением и представлением о честности?
Все идут, слушают. Все, подчиняясь его ритму, то замедляют ход, то ускоряют его.
Наконец один из спутников-собеседников пытается перевести разговор на другие
волнения, вспоминая сегодняшнюю утреннюю конференцию и обсуждение больного.
- Чудом, конечно, спасли его. А? Совершенно больной - почти уж и не больной, а уж
"там". Совершенно непонятно, как им это удалось. Должен был умереть.
Подключился и второй заговорщическим тоном: "Еще не исключено. Есть у меня
мнение".
Начальник. Конечно. Это как всегда - может быть.
Первый. Ну, тут совершенно ничего сказать невозможно. Я спрашивал у него:
"Сознательно вы все делали? Вот, например, когда сердце выворачивали - понимали, что оно
может остановиться?" Утверждают, что все понимали. У него, конечно, другого выхода и не
было. И все-таки совершенно он не понимал, что делал.
Второй. Не исключено. У него же мыслей - сколько теней на засвеченной пленке.
Начальник. Это с чего ты взял?
Второй. В народе говорят. Мнение.
Начальник. Вы со своим народом уймитесь. Мнение! Сплетни всякие собираете. Ты
сначала сделай. Человека поздравлять надо, на руках носить. Шутка ли - больная больше
суток уже живет. А! Успех-то каков! И есть шанс, что выживет. И в нашей клинике. Это после
такого ранения-то! Ну и сплетники.
Это если доктора, коллеги говорят так, что ж обыватель говорит! Ясно, что от таких, как
вы, все и идет. Все скандалы, все жалобы от нашего поведения, от наших кретинических
взаимоотношений. Медицинская этика существует - и надо к ней относиться со всей
ответственностью и честью. Вот услышь вас кто из родственников, тотчас же после смерти
пойдут требования о расследовании, и, вместо того чтобы расследовать обстоятельства
ранения, все займутся обстоятельствами лечения. И все из-за таких, как вы.
Спутники-собеседники переглянулись.
(Утром они встретились перед дверью кабинета Начальника.
Первый. Кто у него?
Второй. Баба какая-то. Странная - назойливая и неотвязчивая, как нервная почесуха.
Первый. Совершенно ты дурак. Пойдем выручим Нача. А то до завтра будет. - И в
профессорскую дверь: - Можно? - Последовало "можно", они вошли. Начальник, видно, уже
дергался.
Женщина. Но ведь вы же сами говорили, что его надо положить для этого, и не затягивая.
Начальник. Да. Но это не срочно, это не экстренный случай. Нам сейчас трудно его
положить. У нас перегруз.
Женщина. Но одного человека всегда же можно положить.
Начальник. Нет. Я не вижу необходимости в такой спешке. Мы сейчас не можем и
положим, когда сможем.
Женщина. Нет, нет. Человек болен. У него боли, и мы не можем стать на подобную точку
зрения. Существует же, в конце концов, медицинская этика.
И тут взрыв.
- Медицинская этика! Какая такая медицинская этика?! Не знаю никакой такой
отдельной медицинской этики! Есть одна общая этика порядочного человека. И нет этих
врачей, милиционеров, ветеринаров... Почему вы от нас требуете какой-то особой этики? А по
отношению к вам что?! Можно не соблюдать?! Вам можно не соблюдать тайны, да! Можно
вредить, можно не блюсти порядочности?! Так, что ли?! Известное дело! Мы для вас, а не вы
для нас? Что вы еще можете сказать из набора сведений о взаимоотношениях между "вами" и
"нами"? Кончен разговор! Сейчас мы вашего мужа положить не сумеем. Придите через две
недели. Тогда положим, и я сам буду его оперировать. Это я вам могу обещать.
Женщина, конечно, замолчала. Ведь он же должен оперировать ее мужа. А где-то в уголке
мозгов всегда гнездится мысль, что хирург захочет - сделает операцию лучше, а не захочет -
сделает хуже. А на самом деле хирург не волен, коль уж взялся. Он оперировать может только
так, как может, и не лучше и но хуже.)
Вся команда пошла дальше.
- Все вы очень неосторожны в своих высказываниях. Орете, ругаетесь...
Дальше он тоже говорил, поучал, обвинял... Шеренгочка колебалась и продвигалась
вперед довольно ровно. Начальник не убыстрял и не замедлял ход. И вскоре подошли к метро.
Спустились, поехали, на пересадках расходились, и к своей остановке Начальник добрался уже
один. И осталось ему чуть выйти, чуть пройти, подойти к дому, войти в него, подняться,
открыть дверь и пройти в квартиру, что он благополучно и сделал.
А дома он обнаружил спящую мать восьмидесяти лет, а на столе обнаружил письмо, в
котором мать писала ему, что возраст, достигнутый ею, предельный, что она чувствует большое
количество недугов, что считает дальнейшее свое существование нелепостью и
бессмысленностью, что решила она уйти из жизни не с досады и без истерики, а по здравому
размышлению и что она никого ни в чем не винит, что, в общем, жизнь она прожила хорошо,
что только сейчас она это поняла и что все ее прошлые недовольства были от недомыслия и
лишь приближающееся несуществование позволило ей попять все по-другому... Ну, и в
заключение спокойное, разумное прощание.
Первая мысль - мама права.
Вторая: жива еще? - кинулся к кровати.
Мать спала, дышала ровно. Пульс есть.
Третья мысль - какое-то снотворное.
И наконец, - что делать?
И... Как нарочно, все в отъезде.
И... Хорошо, что нет никого.
Дальше мысли поскакали вразбивку и вперемежку.
"Последняя воля. Так надо. Нельзя. Вызвать спецпомощь. Нельзя. Отвечать. Кому? За
что? Не смотреть же спокойно. А меня? Никого нет. Спросят. Отвечать. Нельзя. Позвонить.
Нельзя. Нельзя иначе. Светлый ум. Врач была. Ответственность - следствие. Надо позвонить.
Пульс есть. Дыхание ровное. Надо позвонить, вызвать".
Машина приехала и увезла мать в реанимационный центр. И несмотря на то что он врач и
даже среди врачей начальник, его туда не пустили. И правильно. Ему и так тяжело, а может
быть и еще тяжелее. Там это все выглядит ужасно. И пусть он привычен. Все равно, мать он в
таком состоянии никогда не видел.
Захватив двух своих, хоть, может, и не главных, но наиболее приятных ему помощников,
на следующий день он поехал туда. Они ожидали в посетительской и разговаривали.
Первый из них сказал: "Совершенно ужасная ситуация".
А Начальник ответил, что вообще-то мама права, и как ему ни тяжело, но его радует, что
мать обладала таким мужеством и сохранила свой рассудок до преклонных лет, и он просит
богов, чтобы сохранили они и ему такую же твердую решимость и убежденность, если
сподобится дожить до такой старости. И что, наверное, не надо было вызывать спецмашину, но
воспитали его в уважении к человеческой жизни, потому и сработал рефлекс: тем и отличается
цивилизованный человек от дикаря, что относится с почтением, уважением и пониманием к
великой ценности каждой отдельной жизни, и тут рефлекс, вбитый в него цивилизацией,
оказался сильнее разумной точки зрения и даже сильнее последней воли матери, которая в
значительной степени и сделала его человеком цивилизованным.
Он замолчал, и заговорил второй помощник: "Все это внезапно и неожиданно, как
инфаркт. В таких ситуациях трудно решиться, как при запущенном раке - оперировать или
оставить, то ли ускоришь смерть, то ли сразу убьешь, и лишь маленький шанс есть продлить
жизнь на несколько лет".
Начальник стал объяснять ему, что при раке мы всегда должны сделать все возможное и
идти до конца, и надо использовать все шансы, даже если их один из трехсот, что у настоящего
врача, у настоящего хирурга не может появиться подобная альтернатива, любой шанс должен
быть использован - это закон, это аксиома, и - "чтобы я от тебя никогда ничего подобного не
слыхал".
В это время пришел заведующий центром и стал рассказывать о положении дел.
Мать была без сознания, ей делали все, что полагается в таких случаях, шансов
практически никаких, но они постараются сделать все, что можно. Он не советует навещать
сейчас, но "если вы захотите, мы, конечно, не откажем вам, но тем не менее мой искренний
совет - не надо. Вы-то ведь лучше других понимаете все. Вам же не надо объяснять. Уж
кто-кто, а вы...".
Начальник согласился. Он сидел там, в одном из их кабинетов, до ночи. Помощники
сидели с ним. они обсуждали самые различные проблемы и старались только не говорить о
причине их пребывания в больнице.
Назавтра его пропустили к матери.
В таком виде он часто видел больных, но мать!..
Серые от седины волосы сбились в комок на темени. Оказывается, они были редкие. На
подушке рядом с головой следы чего-то желтого и крови. В горле отверстие и трубка в нем -
трахеотомия, дыхание через нее.
"Нарушение дыхания", - пробилась профессиональная мысль. К руке подходила трубка,
и через нее от банки лилась в вену кровь. К ноге также шли трубки и тоже что-то переливалось.
Время от времени сестры подходили и вкалывали иглу в ножную трубку. Рядом с головным
концом кровати стоял наготове аппарат искусственного дыхания.
Впечатление, что она живет, только пока все это в работе. Отключи - и выключится
жизнь. В общем, так оно и было бы.
Потом он узнал, что трахеотомию сделали сегодня утром, когда внезапно присоединилось
расстройство дыхания. Врача в этот момент поблизости не было, и великолепно вышколенные
сестры этого центра мгновенно и не растерявшись выполнили эту сугубо врачебную
манипуляцию, вернее, операцию.
Все это произвело на Начальника сногсшибательное впечатление. Он вспоминал
аналогичные картинки у себя в отделении, которые никогда не действовали на него таким
образом. Это естественно.
При нем она на мгновение пришла в сознание и, по-видимому, узнала его. Она
попыталась что-то сказать, но воздух шел по трубке, а не через гортань, и звук не
образовывался. Он прикрыл пальцем трубку, воздух пошел через голосовые связки, и мать
прохрипела: "Зачем мучения?" Он убрал палец, а мать закрыла глаза. Наверное, опять потеряла
сознание. А может, и нет.
В разговоре с заведующим он пытался объяснить, что мать его вполне сознательно хотела
покончить с собой, показывал ее письмо и сомневался в нравственном характере столь
отчаянной борьбы за ее жизнь.
- Девочки-сестры, конечно, молодцы, герои, но все же надо понимать, где проявлять
свое блестящее проворство, а где его умерить.
Заведующий оправдывался, говорил, что это работа их и они приучены делать ее
максимально честно.
- Но у них вполне достаточно цивилизованности для рассуждений.
- Но они же отвечают за жизнь. Они должны оправдаться в каждом сделанном
движении, и особенно в не сделанном.
- Во всем должен быть здравый смысл. Вы, бога ради, не подумайте, что у меня
претензии какие-нибудь. Я так - абстрактно.
- Я понимаю, но у нас законы, нас проверяют. Вы все это и сами отлично знаете. И раз
"Скорая" привезла - мы работаем.
Через две недели, уже после похорон, он положил мужа той жепщины, что требовала
скорой операции, ссылаясь на медицинскую этику. Он все соблюл, он положил, он оперировал.
И вот опять они шли к метро той же командой и опять разговаривали. И опять плавный
ход их то замедлялся, то убыстрялся, и когда они расстались с Начальником на одной из
пересадок и он поехал дальше один к своему дому, один из приятных ему помощников сказал
другому:
- Лицо у него пожухло, как весенний сугроб, такие бывают у раковых больных.
ВЫЛЕТ
- Кто тут хирург?
- Я.
- Вы со мной летите?
- Если со мной летите вы, то я.
Женщина с очень веселым лицом оправдала впечатление и засмеялась. Начальник
засмеялся тоже.
- Ну да, я ваш извозчик, вы меня понимаете, - и опять засмеялась. - Пойдемте. Вон
наш самолетик.
- А как он называется?
- "Як-12а". В областях наших, здесь, только такими и пользуется санавиация. Сейчас я
открою дверь с вашей стороны.
- У вас - как в обычных машинах: залез водитель в кабину, открыл дверь с другой
стороны.
- А какая разница?
И оба засмеялись. Она потому, что, судя по ее лицу, вообще часто смеялась, а он был в
несколько приподнятом состоянии от этого экстрарядового для профессора вылета, и оттого,
что самолет будет вести молодая женщина, и что в самолете они будут только двое.
- У вас тут как в "Волге", нет, как в "Москвиче". Поменьше, чем "Волга". Где мне
сидеть? Сзади или рядом?
- Где хотите.
- Можно впереди тоже?
- Конечно. Как в машине, - опять засмеялись.
- А пульт у вас все же помогучее, чем в машине.
- Это кажется только. Сейчас поставим шпиона.
- Это что?
- Фиксирует высоту, записывает. Чтоб мы не лихачествовали.
- А вы тоже можете?
- Могу, наверное. Никогда не пробовала. Я редко по санавиации летаю. Просто в
прошлый раз ваш хи
...Закладка в соц.сетях
