Жанр: Драма
От мира сего
...бках учатся. Может, в конце
концов ты и станешь человеком. Завтра утром я лечу на консультацию. А ты управляйся как
знаешь.
Ее ответа опять не слышно было в этой комнате.
- Почему я должен лететь послезавтра? Там, милая, человек больной, который хочет
выздороветь, а не изуверствует. Болезни надо лечить, а изуверство... за изуверство надо учить,
бить то есть. Короче, я лечу завтра утром.
Он пришел.
- Ну ладно, ребята. Сейчас побросаю к себе в портфель кое-что, а вы не обращайте
внимания. Я при вас... Мытье, бритье - завтра. Пижама - тоже завтра. Рубашка, носки - вот
они. Детективчик бы в дорогу. Лариса! Где Сименон?
- Я его читаю.
- Потом прочтешь. Ладно? А то что я там буду делать. И в дороге. Хорошо?
- Хорошо, возьми.
- Слушайте, ребята. Договоритесь в отделении насчет консультации. Надо ее
проконсультировать у специалистов. Невозможно же, человек так мучается... Она хоть и не
хочет лечиться, но я кровь из носу, а привезу ее. Надо же лечиться. Баба, она баба и есть.
Ладно, ребята. Раз мне ехать завтра, тогда чешите. Утром, сразу после конференции, мне
позвони. Вообще, надо бы мне помочь ей уложиться. Впрочем, благословите меня на твердость.
Учить надо. А твердость, она ведь нам не легко дается. А?
ДЕМПИНГ
(Начальник)
Я шел по длинному коридору отделения. В том конце его столы, за которыми обедают
больные. Вот больные уже встают. Надо бы побыстрее, а то попадем в самую толкотню. Я
пошел побыстрее, почти бегом. Говорят, начальникам бегать не солидно.
Уважения не будет от больных. Политики! Даже здесь придумали какой-то расчет. А
разве можно все рассчитать. Я, например, считаю, что значительно неприятнее будет
встретиться с этой толпой поевших и проталкиваться сквозь них. А эти растянулись по всему
коридору. Идут еле-еле, боятся солидность растерять. Все от бескультурья. Я-то бегу. А они
что, моложе меня? Или большие все политики? Идут степенно. Сейчас я им выдам.
- Если шеф ваш позволяет себе почти бежать по отделению, то вы тоже можете. Экие
солидные. У вас сил меньше, чем у меня, что ли? Пять человек, а растянулись на весь коридор.
Быстрее, быстрее ходить надо, уж если профессор себе это позволяет.
Ну хорошо! Задергались сразу, побежали. Может быть, зря я их так. Мы ж на работе.
Эти-то подумают, что и делать нам нечего. Ну конечно, вот и пошли больные. Прямо в толпу
сейчас врежемся. Не надо было останавливаться кричать на них. Да уж больно политика их
меня раздражает. Не остановись я - успел бы пройти. Все на виду у больных, все среди них.
Даже больного я должен смотреть в палате среди всех. В уборную идти - тоже в общую с
больными.
Впереди всех больных медленно шел очень худой человек, покрытый крупными каплями
пота. Бледный. Вернее, серый. Бедняга. Пижама на нем висела почти смирительной рубашкой.
Быстрее проскочить. Я успел проскользнуть быстро мимо них всех. А этот больно мучается.
Что ж с ним делать?
Лет пять назад он поступил к нам с тяжелым желудочным кровотечением. Сделали ему
резекцию желудка. Спасли. А теперь на тебе - демпинг-синдром: после каждой еды кидает в
жар, слабость, пот. И работать не может. Отчего же этот демпинг все-таки бывает? Вот ведь
пища для ума.
И хотя я намеревался устроить всем клизму совсем по другому поводу, переключился на
демпинг. И понимаю, что сейчас надо было дело налаживать, о деле говорить, а не сумел. Нет,
нельзя такому, как я, быть начальником. Отвлекаюсь на науку.
- Ну, что ж делать с демпингом?
- А что с демпингом? Ну вот.
- Как что! А вы что! Научились демпинг лечить? Вам это уже не проблема?! А я так не
знаю, как быть. Видали, какой он шел с обеда?
- Ну что же, его лечить надо.
- Ты кому это говоришь? Родственникам или врачу? Может, ты знаешь, чем лечить?
Мудрецов у меня полно. Я лично не умею лечить демпинг. Вчера тоже один развел дискуссию.
Пока, как мне кажется, никто из вас еще не умнее меня. Проблема еще совсем неясная. Не знаю,
как лечить этих страдальцев. Этот больной с демпингом просто мне сейчас на глаза попался,
поэтому я о нем и говорю. Не в нем дело.
Вчера мы с Сергеем - это его больной - взяли этого больного под экран, смотрели на
рентгене. Последнее время я редко хожу к рентгенологам, в темноту. Между прочим, несмотря
на это, быстро привык к темноте, быстро адаптировался. Мы его уже не первый раз смотрим.
При демпинге барий быстро проваливается из остатка желудка в кишку. А тут мы решили
смешать барий с сахаром и сметаной. Они это хуже всего переносят. Значит, должно
проваливаться еще быстрее.
Рентгенолог села на свой трон.
- Ну-ка глотните глоточек небольшой. Так. Хорошо. Как вы считаете?
- Пока все нормально. - Это я сказал.
- А теперь пейте все до конца. Я думаю, что детали органики нам сейчас исследовать не
надо. Мы его уже смотрели.
- Конечно, пусть пьет.
Пока мы говорили и обсуждали, нужно ли все ему пить, он стаканчик прикончил и
отреагировал:
- Ну и гадость.
- Ну что вы! Ведь кашу маслом не испортишь, а тут и сметана, и сахар.
- А вы вот попробуйте эту сметану и сахар. Впрочем, я вам этого не желаю, это я так, от
детского хамства.
Мы - люди культурные, посмеялись и стали смотреть.
- Ну что ж, пошла эвакуация нормально, не быстро.
- Ничего. Хорошо.
- Я сейчас сниму, а потом посмотрим еще раз через пятнадцать минут.
Поставила кассету и громко, почти на крике: "Больной! Не дышать! не дышать!"
Аппарат зазуммерил, щелкнул, и рентгенолог тихо, еле слышно сказала: "Можно
дышать".
Через пятнадцать минут эта масса все еще стояла в желудке. Вот тебе и демпинг. Я ж
всегда говорил, что это для нас абсолютно непонятная вещь. Должно проваливаться сверх
всякой нормы, а тут наоборот.
И через тридцать минут барий со сметаной продолжал находиться в желудке. Это уже ни
в какие ворота не лезет, это ужо вопреки всему известному о демпинге.
- А что, если мы ему перед едой будем атропин давать? - Сергей, конечно, не может без
необоснованных раздражающих предложений. Как я от него устал!
- Зачем?
- Ну, раз у него стоит и не выходит, а ему от этого плохо, значит, надо попробовать
давать какой-нибудь антиспастический препарат. Пусть быстрее переходит в кишку, если ему
тяжело от такой незначительной задержки.
- Все мое учение для вас совершенно проходит бесследно. Одни раз увидел - все,
проблема закрыта. И это ученый! Ну как ты можешь, исходя из этой неожиданной картины, из
этого одного случая, не проверив на контрольных больных без демпинга, на других больных с
демпингом, как ты осмеливаешься давать рекомендации? С какой легкостью вы все разрешаете
все проблемы.
- Да я не про проблему. Я про больного. Я просто думаю, что ему вдруг да поможет.
Конкретная единичная ситуация, - может, если расслабим сфинктер, может, ему и легче будет.
- Как вы можете так думать о людях! Так безответственно манипулировать их
здоровьем. Вещь недодуманная, а уже хватай, лечи. Так вот подумаешь лишь об одном
больном, а не поможешь никому никогда, и ему в том числе.
- Да не хочу я с одного предположения начать осчастливливать всех больных. Вот этому
конкретному больному, мне кажется, можно помочь. А уж повредить это никак не может.
Он еще спорит!
- А перед нами не один этот больной, а сотни их, и помочь мы должны им всем. Для
этого должно понять, что происходит. Стало быть, провести многочисленные исследования, а
не гоняться за каким-то единственным зайцем, да и то он может оказаться миражем.
Он мне ничего не ответил. Они все не отвечают. Мысли, что ли, неосновательные.
А сейчас вот я увидел этого больного опять - после еды он мокрый, серый.
Нет, все же мы раскусим этот орешек и поможем этому больному и всем остальным
страдающим.
Да, поможем, и поможем всем.
Черт его знает, может быть, этому-то действительно есть смысл дать атропин.
ДЕМПИНГ-II
(Больной)
Всех комаров вывели, а лекарства, по-моему, против малярия не придумали. А чем это
лучше малярии? После каждой еды мокрый как мышь. Интересно, а почему говорят - мокрый
как мышь? И жар, и озноб. И уже пять лет. Говорят, что из всех медицин лишь только хирургия
разумна и действенна. Они посмотрят, увидят, сделают. Вот и сделали. Целых полчаса после
еды ни спать, ни читать, ни думать. Уже пятнадцать минут прошло. И ни одной мысли. Только
про это. И не пойму - холодно или жарко. Трясет и пот. А как это может быть одновременно?
После операции думал: наконец-то избавился. И все радовались, и обещали они. А теперь
говорят: "Что делать! Ведь операция всегда не от хорошей жизни. Это бывает, хоть и редко, -
говорят. - Операция, конечно, не лучший вид лечения, но другого выхода не было". А я сам
знаю, что концы отдавал. А может, и вытянул бы? При таком кровотечении выживают, говорят,
редко. Это меня успокаивают. Говорят, осложнения - единицы процентов. Для меня-то все сто
процентов. Да и всего уже их, то есть нас, изрядно поднакопилось. Им еще не ясно. Двадцать
минут уже. Надо будет потом рубашку сменить. Что-то сегодня уж слишком. А вчера какую
гадость давали на рентгене. С трудом проглотил. Сладкая белая замазка. После сладкого ведь
всегда плохо. Мой палатный - хороший вроде. А вообще - кретины. Завели дискуссию:
давать - не давать атропин. Тоже мне, ему хочется дать и попробовать, посмотреть, что
получится. Я ж не кролик! Действительно, пусть докажут, что помогает, а потом дают. Но он
ему хорошо врезал. Даже жалко стало. А вообще правильно. Мы ж больные - люди. Недаром
говорят, что лечиться у профессоров надо. Уф. Вроде бы и полегче. Двадцать пять минут.
Время. А вот тоже на одном пробовали, а у него ничего нет, только операцию напрасно
сделали. А жаловался он зря. Они ж хотели как лучше. Но и они хороши. Не доказано раз на
рентгене - нечего оперировать. Что значит - вдруг рак. Рак - так его и видно, что это рак.
Не игрушка ведь и не микроб. Но жалобу - это он напрасно. Говорят, им в горздраве выговор
дали. Я за это время, належавшись, столько понаслышался. И ничего их не учит. Недоучки. Про
себя, наверное, только думают. А про других не помнят в это время. Вот уж и совсем стало
хорошо. Как часы - тридцать минут. Надо вставать - рубашку сменить. Лень что-то. Полежу
еще. Слаб всегда после этого. А вообще, зря, зря он жалобу писал. Они же хотели как лучше.
Не знаю, чем кончилось. Хватаются лечить, не подумав. Кто-то построил какую-то теорию и, не
проверив, давай лечить. Только потому, что хуже не будет. А может быть, и прав он: если хуже
от этого атропина не будет, может, надо попробовать. Плевать мне на их проблемы - вдруг
лучше будет. Надо будет тайком попробовать. Пожалуй, обязательно попробую. Атропин
дадут, если скажу, что болит.
- О, нянечка, хорошо, что зашли, - дайте, пожалуйста, рубашку, эта вся мокрая.
"КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ"
- Людмила Аркадьевна! Людмила...
- Не кричите. Я слышу, я не сплю. - Люся в душе гордилась своим умением
просыпаться на дежурстве моментально - она просыпалась в тот миг, когда брались за ручку
двери с наружной стороны. Вот и сейчас: - Я не сплю. Что случилось? Привезли кого-нибудь?
- Нет. С больной плохо, с послеоперационной. Бледная. Пот холодный. Давление упало.
- Какая больная? Какая операция? Когда была операция? Говорите все. - Но это она
уже выговаривала и выспрашивала на ходу, на лестнице уже. Сестра бежала на ступеньку ниже.
- Третий день после резекции пищевода. Бабка - вторая койка справа от окна. Во время
вечернего обхода небольшие боли были, но после укола уснула и приблизительно минут десять,
как... да, полчетвертого было, минут десять, как проснулась от болей. Я зажгла свет, а она
бледная, мокрая вся, пульс слабенький. Померила давление - верхнее восемьдесят пять. А
вечером сто двадцать было.
- Тише. В палате спокойнее. Не говорите давление вслух. - И они вошли в палату.
На вечернем обходе больная эта действительно была спокойная, давление действительно
было хорошее. Люся смотрела ее тоже. Как старший дежурный, как ответственный хирург, она
наиболее тяжелых больных смотрела сама вместе с дежурным "по больным". Он-то должен
быть уже здесь.
- А где доктор?
- Я прямо к вам побежала. По-моему, тяжелая очень.
С одной стороны, Люсе понравилось, что ее не только по форме, но по существу считают
старшей, лучшей; с другой стороны - непорядок: дежурный "по больным" уже должен быть
здесь.
- Попросите, пожалуйста, кого-нибудь вызвать его. И пусть заодно спросят, что делается
в приемном покое. Если там нет никого, второго дежурного пусть позовут сюда тоже.
Люся уже не первый год, наверное уже третий год, как дежурит ответственным хирургом,
а тяжелых больных боится так же, как и в первый раз. Да, наверное, все боятся тяжелых
больных. И должен быть такой страх - иначе как лечить! Вот сейчас: шутка ли - бабке за
семьдесят, а такую операцию только очень здоровому да молодому под силу перенести. Но вот
это и есть истинный конфликт в хирургии: чем тяжелее операция - тем, естественно, нужно
больше сил больному; чем тяжелее болезнь, тем тяжелее операция - тем, естественно, меньше
сил у больного. Но это, так сказать, логика формальная, а большинство оперируемых все-таки
выздоравливает, и это, так сказать, правда жизни. Интересно, где тут формальная ошибка.
Люся все это думала, продолжая слушать, щупать, выстукивать и измерять. Потом, когда
в голове уже появились и накопились конкретные факты, мысли ее отвлеклись от проблем
глобальных и сосредоточились на лежащей перед ней больной. Что же с ней? И что делать?
Сначала приходится что-то делать, а уж потом, по ходу, думать и стараться понять - что
с ней.
- Срочно налаживайте капельницу, принесите кровь, полиглюкин. Манжетку с плеча не
снимайте - давление все время измерять придется. Сестру со второго поста тоже сюда
позовите - одна вы не управитесь. - Вошел второй дежурный, столкнувшись с уже
выходившей Люсей. - В приемном все спокойно?
- Два часа уже никого не везут. Может, бог поможет, не привезут больше. А что здесь,
Люсь?
- Ты эту больную знаешь? Видел раньше ее? После пищевода.
- А как же. Третий день уже, по-моему.
- Коллапс развился вдруг - давление упало. Посмотри живот. Вообще посмотри ее,
пожалуйста. Девочки пока налаживают капельницу, а ты посмотри и выйди в коридор - скажи,
что думаешь.
В коридоре она встретила еще одного дежурного, спешащего сюда же. Сейчас во всем
хирургическом корпусе здесь была единственная освещенная палата. Как к маяку, стягивались
дежурные на свет: три врача, несколько сестер, - а это еще только начало. Кому светит маяк.
По ком звонит колокол.
Не слишком любезно, по-начальнически встретила Люся дежурного доктора, что
вообще-то ей не было свойственно.
- Что же вы?! Ваша работа - раз вы по больным сегодня дежурите. Мы все уже здесь, а
вы только идете.
- Так мне не сказали ничего. А телепатии, так сказать, не обучен. Ты как Начальник
стала, мать: недовольна - и сразу на "вы". А что там, что случилось?
- Пойди посмотри.
Действительно, Люся стала иногда подражать Начальнику. Наверное, потому, что
понимать его стала больше. Больше и лучше. Раньше она далеко не всегда бывала согласна с
ним, когда он выдавал свои свечи негодования и возмущения, но теперь, подумав, она стала
относиться к этому несколько иначе. Вот сегодняшний случай, например. В посетительской
санитар выгонял родственника какого-то больного. Санитар громко кричал, так что все
слышали: "Выйдите вон. Вы вчера были здесь пьяный, и вам запрещено приходить сюда". Она
проходила мимо с Сергеем, он остановился, подошел к санитару и тихо сказал ему, чтоб другие
не слышали: "Потише, потише. Правильно, его пускать не надо, но и кричать тоже не надо.
Ему-то неудобно - тут чужие, дети, а может, и его дети". Санитар не понял: "Я извиняюсь,
конечно, но ему запрещено. Нажрался вчера и пришел. Я как велели. Я-то что. По мне, хоть
все... хоть как угодно ходят". А Сергей ему опять тихонечко: "Да нет, вы правильно говорили,
но не надо кричать. Вчера он был пьяный, но человек же, зачем же обижать его сегодня так. Он
и сам уйдет. Тихонечко - он и уйдет". А санитар отвечает: "Как хотите. Я как велели.
Обязанность моя такая. Как работать? Один говорит одно, другой - другое. Я извиняюсь,
конечно". Люсе показалось, что вроде бы Сергей и прав, а потом, когда Начальник втык ему
делал, она Начальника тоже и, пожалуй, даже больше понимала. "Ты обругал санитара,
который при исполнении своих служебных обязанностей делал то, что ему приказано было.
Выполнял как надо. С твоей точки зрения, более активно, чем надо, не деликатно. А мне
плевать на деликатность. Мне хуже, если не будет здесь такого санитара, а будут пьяные ходить
в больницу. Вот он обидится, санитар этот, и уйдет! Да вас, врачей, я только свистну, набежит
знаешь сколько! А вот где мне санитаров да санитарок взять? От твоей деликатности я скоро
работать не смогу..." Он еще долго кричал на Сергея, и хоть Люсе нравилось, что и как говорил
санитару Сергей, и хоть ей не очень, пожалуй, нравилось, как Начальник кричал на Сергея, она
все же думала, что Сам прав. Начальник - хороший хирург. Начальник - хороший
начальник, - она его начинала понимать. Но вот подражать ему все-таки не надо. А может, все
уже знают? Нет. Сам-то он никому не скажет. Эх, "мне не к лицу и не по летам, пора, пора мне
быть умней".
Наконец все три дежурных доктора собрались у окна и стали обсуждать: что делать?! Им
было ясно, что в животе произошла какая-то катастрофа. Боль появилась внезапно - внезапная
катастрофа. После операции, скорее всего, полетели швы анастомоза или швы зашитой культи
кишки. Общее мнение было таково.
- А может, кровотечение?
- По дренажу-то ничего не идет.
- А черт его знает!
- Это аргумент, конечно, - отреагировала Люся. - Но если полетел анастомоз - по
дренажу из грудной полости должно выделяться. Пойдем попробуем потянуть.
Попробовали - все в порядке.
- Нет, ребята, это перитонит.
- Значит, культя.
- Тогда вскрывать живот.
- Но ведь вскрывать живот - лапаротомию делать, - умрет, наверное?
- Ты же сама говоришь - перитонит.
- Ну, уж точно не скажу, голову на отсечение не дам, но, скорее всего, у бабушки
перитонит. Не могу я решиться на операцию. Вы представляете, если там ничего не окажется!
Сам делал.
- Ну, Начальник тебе ничего не скажет.
Люся вспыхнула, но, во-первых, напрасно - он так просто брякнул, ничего не имея в
виду, по-видимому; а во-вторых, не страшно, что вспыхнула, - они говорили в почти совсем
темном коридоре - не видно.
- Да разве в том дело, что мне скажут или сделают что-то? Бабка-то помрет за так.
- А сейчас, по-твоему, она не помирает? Надо что-то делать.
- А мы и делаем. Льем кровь, полиглюкин. Кстати, надо приготовить все для
артериального переливания.
- Это ж все только подготовка к делу. В чем причина? Надо устранять ее.
Люся даже обиделась:
- А я не понимаю, по-твоему? Сначала посмотрим, как будет реагировать она на наши
действия. Если, скажем, давление не будет подниматься совсем, - скорее всего, кровотечение.
- Это верно.
- Кстати, - вспомнила вдруг Люся, - а где студенты? Их надо разбудить и позвать
сюда. Пойду позову. Ты пойдешь со мной, а ты последи за больной. Сейчас приду.
Вышли на лестницу.
- Слушай, надо все-таки решить что-то, а я не могу решиться на операцию.
Оперировал-то Сам. Ты пойди позвони ему, а я разбужу студентов.
Вернулись они одновременно.
- У него никто не отвечает.
- Что бы это могло значить? Ночь же.
- Может, телефон выключил?
- Не представляю! Хозяин же хирургического отделения.
- Ну, вдруг устал очень. Мало как бывает.
- Ну ладно, пойдем посмотрим.
Вокруг кровати с больной уже полно людей. Полно студентов. Уже полная активность,
суета. Ну прямо как днем. Проснулись больные - все смотрят. У всех в глазах страх. Странно,
что в такие моменты со всех кроватей глядят испуганные глаза, а с кровати объекта чаще
непонимающие глаза.
- Давление девяносто пять. Выше не поднимается.
- Дайте-ка я еще раз посмотрю живот. Лейкоцитоз и гемоглобин взяли?
- Да. Четырнадцать тысяч и шестьдесят восемь.
- Закажи на семь утра повторные анализы.
- Бабушка, болит у вас что-нибудь сейчас?
- Живот. Живот болит все время. Очень болит.
- Язык покажите. Суховат. Дайте руку. У меня часы без секунд - посчитай ты,
пожалуйста.
Люся смотрела живот, выстукивала, выслушивала, поглаживала. Потом встала и пошла в
коридор. Вместе с ней вышли и доктора и студенты.
- И все-таки перитонит. Надо позвонить кому-нибудь. Шеф не подходит к телефону.
Доцентам, что ли, позвонить? Знаешь, пойди, пожалуйста, позвони ты Сергею, Сергею
Павловичу... Ему ближе всех ехать.
Люся вспомнила, как он тихо просил санитара не шуметь, не обижать. С другой стороны,
Сергей верит каждому, кто улыбнется, а шеф, наверное, умнее: его улыбкой не возьмешь - он
никому не верит. Все-таки лучше Сергей.
Он приехал довольно быстро.
Больная была в предоперационной.
- Что, решили оперировать? - это вместо "здравствуйте". - А что за больная? Я по
телефону не стал уточнять. - Он подошел к кровати, которую ввезли в операционный блок. -
Ах, вот это кто! Здравствуйте. Что? Болит у вас?
Этот глупый вопрос задает каждый врач, хотя и без того ясно - болит. Хоть бы
спрашивали, что болит. Но такова природа и логика врачебной мысли. Сначала - что
происходит, затем - где происходит, потом - что делать и, наконец, - как делать. А со
стороны это довольно глупо выглядит. Хорошо, что больные этого не замечают - они не со
стороны. Замечают здоровые со стороны.
Сергей вспомнил, как обсуждали эту больную перед операцией.
Сначала собрались они все в палате. Сергей издали смотрел на разговор двух коллег. Они
стояли у окна, и Сергей, стоявший напротив, видел лишь только контуры их фигур, а разговор
мог только угадывать. Один выше, прямее - прямее станом и взглядом, другой тоже прям, но
чуть пониже. И Сергей знает, что тот, который прямее, который может так объясняюще
вопрошать и при этом поправляет собеседнику воротник, - он и есть Начальник. Сейчас он
распорядится, и все начнут действовать, как скажет.
Но и ему сейчас не легко придумать. Вокруг врачи. Все ждут решения. Но разве мог он,
могли они решить это сразу - у ее постели? Надо было идти в кабинет и обсуждать.
И вот сидят все в кабинете вокруг стола его. Нач ходит, излагает ситуацию:
- Рак пищевода. Оперировать радикально, убрать опухоль, девяносто восемь из ста -
умрет. Не оперировать, все сто - умрет, и не от рака, до этого дело не дойдет, от голода -
пища не будет проходить. Спасать от голода, сделать отверстие в желудке, кормить через
трубку? А кто ухаживать будет? Одна. Одинокая старуха. У нее есть брат - да и тот живет со
своей семьей в другом городе.
Начальник начал спрашивать с молодых.
Сергею весь опрос этот чудился как поиски лучшего места для запятой в известной
фразе-примере: "Казнить нельзя помиловать". Начали думать, гадать, где поставить запятую.
Молодой парень, палатный врач больной, окончивший в прошлом году институт, говорит
просто, уверенно и ясно. Манера такая, что ли?
- ...Положение безнадежное. Родственникам она не нужна. Она для них обуза. Сделать
ей трубку - мучить ее, мучить их, мучить себя до ее выписки из больницы, показать ей, как
она всем будет в тягость, и отравить ей последние дни. Оперировать радикально лучше -
потому либо умрет и не будет ни мучиться, ни мучить, либо выживет, и будет лучше ей и им. Я
думаю, оперировать надо на полную катушку. Родственникам надо сказать правду.
("... Отравить последние дни". - Хм...)
Один из старших принялся возражать. (Все в порядке - дискуссия завязалась.) Он
говорил, что мы не имеем права идти на смертельную операцию, существует врачебная этика,
медицинская деонтология, древние традиции медицины, новые традиции советской медицины.
Говорил о том, кому можно говорить правду, а кому нельзя, за кого можно решать, а за кого
нельзя. Короче, в основном говорил: как неправа молодежь! - ее надо воспитывать. На
Начальника говорил, но тоже кончил предложением радикальной операции.
Выступал еще один и тоже говорил об этике, и что нельзя идти на смертельную операцию,
и что мы не можем, в конце концов, думать о родственниках, и что мы обязаны продлевать
жизнь больным до крайней возможности, и что, если мы решимся на радикальную
операцию, - почти определенно верная смерть, ну, а если еще осложнение маломальское
прибавится, тогда... А молодежь надо учить и воспитывать и говорить всегда правду. И решать
нельзя ни за кого.
И вот разговор пошел в большей степени о воспитании и в меньшей степени о больной.
Легче, наверное.
"Казнить нельзя помиловать".
Сергей сидел, обдумывал, готовился к слову своему.
И он стал вначале думать о профессиональной этике. О том, что напрасно придумали
какую-то профессиональную этику, как будто у врача она отдельная - не как у любого
порядочного человека, и главный принцип врача - "No nocere" - "не вреди" - столь же
принадлежит всем людям, как главный нравственный канон...
Начальник обратился к нему.
- Я бы оперировал радикально, - ответил Сергей. Начальник:
- Мнения ученых, так сказать, разделились. В науке нет чинов и погон, каждый имеет...
- и говорил еще долго о необходимости коллегиального решения судьбы каждого больного и
так далее и так далее.
В конце концов он ее оперировал, и оперировал радикально. И вот сегодня третьи сутки.
Сергей тоже ее смотрел, щупал, слушал, думал, колебался.
- А где же он? Может, телефон не работает?
- Не знаю. Неудобно мне как-то. Ты извини, что я тебя вызвонила.
- Да брось. - Они отошли в анестезиологическую комнату. - Это не важно. Думаешь,
оперировать?
- Не знаю, Сереж. Ты-то как думаешь? Сам оперировал - как же я схвачу ее на стол
самостоятельно. Потому и позвала.
- Прекрати извиняться. Сейчас, по-моему, правильно вы все делаете. Надо сначала
вывести ее из этого коллапса. Пусть льют пока. И хорошо, что вы начали и в артерию качать. А
время мне не жалко. Знаешь ли, если мы живем по образу и подобию нашего Начальника, то
дело, целесообразность важнее времени. Время при таком образе мыш
...Закладка в соц.сетях
