Жанр: Драма
Очередь
...чески это. Не по-врачебному!
Поверила, что все прошло? Самообман. Лукавство. В больнице бы не поверила. Хотелось, чтоб
прошло. Теперь и Нина на грани, и врачей, которым придется с ней заниматься, поставила под
удар.
Теперь же это не просто аппендицит. Теперь это... Теперь только самой надо
оперировать. Никого подводить нельзя".
- Нина, надо делать операцию, тянуть нельзя. Девушка заплакала:
- Так я и знала. Погорела машина!
- У вас же нет машины. Муж может на себя оформить.
- Нет, Лариса Борисовна. На него была записана отцовская. Он тоже автомеханик. Толя
так мечтает о машине. А может, еще денек обождать, Лариса Борисовна? А?
- Нина, вы же сами понимаете: пока терпели - не приходили, - Лариса открыла
дверцу. - Анатолий, подойдите сюда, пожалуйста.
Анатолий стоял с обреченным видом. Он понимал, к чему все клонится.
- Ждать нельзя. Нину надо оперировать.
- Толь, а может, потерпим?
- Лариса Борисовна, а нельзя еще денечек? Ведь завтра все кончится.
Нина застегнула пальто и стала рядом в Анатолием. Собрались остальные.
- Нет, ждать нельзя. Тут не поторгуешься. Надо оперировать.
- Денек всегда можно подождать, конечно. Машина погорит. - Кирилл был
добродушно категоричен. Он был уверен.
- Но если доктор говорит, что нельзя? Она же понимает. - Тамара то ли говорила в
защиту здравого смысла, то ли вставала на сторону приятельницы.
- Чего время зря тратить? Как это делается? Пойти в автомат и "скорую" оперативно
вызвать? - Валерий - деловой человек, организатор.
Нина плакала, Анатолий был близок к этому. Цель-то рядом - оставалось меньше суток.
Близость заветной машины затмевала опасность болезни и усиливала тяжесть возможного
краха мечты. И Нина и муж ее плакали не от страха перед грядущей операцией, возможностью
осложнений, длительностью болезни. Надежда не сбылась, разрушилась сладкая греза. Что
будет дальше, не ясно, но сейчас катастрофа. Отошли на задний план тяготы и неудобства этого
многодневного стояния, все меркло перед страхом потерять, казалось бы, уже ухваченную цель.
Все сейчас было отдано ей...
- Какая "скорая"! Моя вина - я упустила. Сама отвезу к себе и все сделаю.
Нина заплакала еще пуще. И, наверное, не слезами благодарности, не слезами
негодования на "упустившего" врача, аслезами неотвратимости перед расставанием с
очередью, с мечтой.
Опасные слова сказала Лариса о своей вине: еще неизвестно, чем все это кончится.
- Сейчас только позвоню мужу, возможно, заменит меня. - И Лариса пошла к
ближайшему телефону-автомату, к райисполкому.
- Алло! Мама? Это я.
- Слушаю, Ларисонька! Может, приедешь сегодня? С Колей все в порядке.
- Мама, а Станислав дома?
- Дома. У себя он. Дать его? Он спит, по-моему.
- Да, да. Растолкай обязательно, надо поговорить с ним.
- А что случилось, Ларисонька?
- Ничего особенного. Позови его. Не тяни время.
- Сейчас, сейчас позову. Наконец Лариса дождалась.
- Ты спал? Извини, пожалуйста...
- Ничего. Я уж давно сплю. Выспался. А какая еще необходимость образовалась у
блудной жены в блудном, но стабильном муже? - Стасинька, здесь неприятность с одной
девушкой, и мне надо ехать с ней в больницу. Я тебя очень прошу, приди сюда. Очень прошу.
- Я же предупредил тебя. Пальцем о...
- Стас, как тебе не стыдно! Я здесь столько дней! Ведь совершенно непредвиденное
обстоятельство. Это же стихия.
- Я про это и говорю. Все вы живете без расчета на стихию, а без стихий жизни нет. Ни
дома, ни на работе.
- Ну ладно. Перестань болтать. Я поступаю, как велит мне совесть, а ты делай, как
знаешь... Отсюда я сейчас уезжаю.
Лариса положила трубку. Можно, пожалуй, не воспроизводить, что проносилось в ее
мозгу, пока она шла к своей машине.
- Лариса Борисовна, мы с Ниной решили, что я пока здесь подожду. Может, все
обойдется, и вы вернетесь вместе.
Лариса усмехнулась.
- Садись, Нина, в машину.
- А я бы все равно, конечно, погодил немного. Подумаешь, обождать до завтра нельзя.
- Ну, что вы говорите, Кирилл? Доктор, Лариса Борисовна, своей очередью рискует,
значит, это действительно важно и опасно.
- Ну, Тамара Васильевна! Говорите же вы! Она же сказала, что сама виновата. Влетит ей,
если что.
- Кончай, Кира, ахинею нести. Шутник нашелся.
- Да не шучу я...
- Лариса Борисовна, разрешите, я с вами поеду. Мало ли что может вам понадобиться?
Гонцом сюда хотя бы вернуться!..
- Не глупите, Дмитрий Матвеевич. Гонцов не надо. Сама приеду, если что.
- Нет, Лариса Борисовна. В этой ситуации я тоже хочу разделить с вами риск потери
очереди. Да и к романтике чуть-чуть приобщиться. Это было бы справедливо. Вот только
попрошу Валерия Семеновича проследить, если будет перекличка, пусть, если сумеет,
объяснит, что у нас стихийное бедствие, защитит меня.
Услышав слова про стихию, Лариса неожиданно махнула рукой, засмеялась:
- И то! Давайте похватаем риску вместе. Втроем. Не бойся, Нина.
Нина и Дмитрий Матвеевич влезли в машину, Лариса еще раз подошла к Анатолию:
- Толя, на очередь шансов мало. Не рассчитывайте, операция обязательна.
Толя молча кивнул, махнул Нине рукой и отвернулся.
В больнице, разумеется, все подтвердилось. И анализы, и температура, и мнение
дежурных коллег - все сводилось к одному: необходима операция.
Лариса некоторое время колебалась, но все же чувство вины одолело ее, и она решила
оперировать сама. Нину прямо из приемного отделения отправили в операционную, а Лариса
пошла переодеваться. Дмитрий Матвеевич остался ждать ее в кабинете.
Сначала он попросился было на операцию, но Лариса сказала, что это не тот случай, не та
ситуация, когда можно устраивать представление. Дмитрий Матвеевич замкнулся и замолчал.
Он вдруг увидел совсем другую Ларису - у нее были иной голос, иная походка, иные шутки.
Всем своим поведением, обликом, образом действий она поставила его на свое место. Довольно
сухо, без всяких интеллигентских маскировок и метафор, сказала, что если хочет ждать, то
пусть сидит спокойно в кабинете.
В больнице все засуетились: заторопились анестезиологи, быстро побежали готовить
операционный стол сестры, благо в это время не было операций. Все торопились, все понимали:
случай экстраординарный, шеф торопится, шеф стоит в очереди на машину, шефу надо успеть
на перекличку.
Операция длилась больше часа. Конечно, оказался аппендицит, и, конечно, был уже
перитонит. Гной распространился по всему животу, и Лариса перед зашиванием долго и
скрупулезно вымывала все карманы, все гнойные затеки. Пришлось поставить в разных
участках четыре резиновые трубки, чтоб можно было наладить постоянное промывание
полости.
К концу операции начало сказываться длительное многочасовое отравление, шедшее из
пораженной области, и, несмотря на молодой возраст больной, давление стало падать.
Анестезиологи проводили интенсивную реанимацию. Когда после наркоза восстановилось
самостоятельное дыхание и артериальное давление держалось на обычных цифрах, Нину
перевели в реанимационное отделение.
Лариса спустилась в кабинет. Дмитрий Матвеевич сидел в углу дивана и дремал.
- Заснул?
- Да. Думал. Пожалуй, даже завидовал твоей работе, самоощущению нужды в себе. А? В
конце концов, все эти благостные мысли меня усыпили. А у тебя все в порядке? Аппендицит?
Можем ехать?
- Аппендицит. Боюсь, не расхлебать мне свое легкомыслие.
- При чем тут ты? Насколько я понял, она, так сказать, диссимулировала, ничего не
говорила.
- Мало ли что она молчала? Если бы не очередь, так бы я себя вела? Это моя вина. По
вашему счету нет вины, а по нашему счету - вина. Вот если меня ругать будут где-нибудь,
тогда я буду говорить также о диссимуляции и воздевать руки кверху: "Да откуда мне знать,
что у нее болит?!" А для себя...
- Что каяться без толку? Ты сделала все, что могла, а теперь поехали.
- Сейчас. Подожди еще немного. Посмотрю ее в реанимации и приду.
Ларисы не было минут пятнадцать. Вошла она медленно. Дмитрий Матвеевич чего-то
испугался и вопросов не задавал.
Лариса посмотрела в окно, в котором видно было только отражение комнаты, и сказала:
- Отвернись, я переоденусь.
- Что-нибудь случилось?
- Нет. Что может случиться? Давление держится. Она на аппарате еще.
В машине ехали молча. Дмитрий Матвеевич прекратил все свои разглагольствования.
Заробел. Он видел, что Лариса о чем-то напряженно думала, что-то решала. Ему
представлялось, будто она решает какие-то свои медицинские задачи, вырабатывает план
лечения, прикидывает те распоряжения, что отдаст подчиненным, сейчас найдет что-нибудь
единственно правильное, что и спасет Нину.
Но это были лишь книжные или по фильмам представления о мыслях хирурга после
тяжелой операции.
Лариса думала о том, что состояние Нины ей не очень нравится, что все же опасности для
жизни, наверное, нет, что реаниматоры все сделают, как надо, что они понимают значительно
больше ее в послеоперационном периоде у подобных больных, и снова что не очень нравится
ей лицо Нины, запавшие глаза, обтянувшийся нос... и все снова, снова.
Наконец она поставила машину на свое обычное место.
Первым подбежал Анатолий.
- А Нины нет? Да?
- Толечка, не волнуйтесь. Операция прошла хорошо. Гной весь убрали. Пока она еще
тяжелая, лежит в реанимации, а дальше видно будет, как судьба распорядится. Мы сделаем все,
что в наших силах, и, я думаю, все окончится благополучно...
- Значит, из очереди я могу уходить? Подошли и все остальные.
- Перекличку не делали?
- Какая сейчас перекличка? К утру сделаем. Ну что? Не привезла обратно? Ясно.
Лариса оглядывалась по сторонам. В одной из групп среди мужчин возвышался
Станислав.
"Ну, естественно, ничего другого и быть не могло. Иначе это уж полный развал личности,
полная деградация. Если по правде говорить, он и в этом виде намного лучше большинства
здешних экземпляров. Да, надо сказать, Дима тоже не лыком шит. Поехал. А после больницы
как-то примолк. Где же он? Наверное, в свою очередь пошел. Если бы не он, я бы, конечно, не
вернулась. Не вернулась? Лукавлю. Сама с собой лукавлю..."
- Спасибо, Стасик. Все в порядке. Я уже на месте.
- Ваши места - ваши проблемы, я...
- Я просто хочу сказать, что ты можешь ехать домой.
- А себе место я и сам найду. Разберусь, где мне лучше и покойнее.
Она отошла от него, и Стас вновь вписался в круг мужчин.
Лариса села в машину. Вскоре появилась Тамара, потом Валерий, и для полного
комплекта последнее место в машине занял Дима.
Тамара долго рассматривала сквозь стекло очередь и наконец пришла к какому-то выводу:
- Смотрите, как меняется лицо очереди ближе к записи. Валерий. Конечно. Сейчас
другие люди пойдут. Дима. То есть? Не понял.
А все поняли сразу. То ли он не расслышал, то ли унесся в мыслях куда-то далеко.
Валерий. Ты на себя будешь машину записывать?
Дима. На себя. У меня давно уже ее нет.
Валерий. И я на себя. И эти милые дамы на себя. Лариса, у тебя ведь муж владелец этой
машины?
Лариса. Да.
Валерий. Нам просто. Мы в очередь встали, на себя и записываем. Сейчас места займут
настоящие покупатели вместо подменявших. Вон, смотрите, стул появился. Это значит, что
привезли какого-то малоподвижного покупателя - бабушку, дедушку... Побегу в очередь,
надо хоть посмотреть, что за люди.
Тамара. Лариса, а у вас в больнице сейчас не меньше работы?
Лариса. Почему? С какой стати?
Тамара. Шефа нет.
Лариса. Да господь с тобой! Что уж, я так много значу? Все идет своим чередом. Может,
какую плановую операцию и задержат, так просто из уважения ко мне, чтоб не обижать.
Тамара. А в праздники работы меньше?
Лариса. Ну, поменьше, но все равно много. Больные же... Вернее, болезни не отдыхают. А
экстренной хирургии больше, чем в будни.
Тамара. Наверное, за счет пьяных?
Лариса. Да нет. Больше всегда боимся, чем обычно. А праздники больнице очень нужны.
Тамара. Из-за того, что больше работы?
Лариса. Для молодых хирургов и это важно. Но главным образом за это время, за эти дни
больница разгружается, белье поднакапливается, плановые больные не ложатся - без
праздников больница бы сгинула.
Дима. Праздники, наверное, всюду нужны, не только в больницах. Потому человечество и
обратилось к их помощи. Но, с другой стороны, не дай Бог в тяжелом состоянии оказаться в
больнице во время праздников.
Тамара. А я бы сейчас поспала. Лариса, как ты смотришь на это? У тебя здесь можно?
Лариса. Так же, как и в прошлую ночь. Сидя, так и вчетвером можно. А я бы почитала.
Фонарик хороший. Его хватит до утра?
Дима. До утра хватит, до рассвета. Но не читать же всю ночь, любезнейшая Лариса
Борисовна.
Лариса. Когда вы нарочито стандартно говорите, мне кажется, что вы просто ерничаете.
Дима. Почему "вы"?
Лариса. Черт его знает. Должно быть, естественная реакция на "любезнейшую". Читать-то
у меня ничего нет.
Дима. Могу предложить Шекспира.
Лариса. Давай Шекспира. "Ричард III"? Читала когда-то. Совсем ничего не помню.
Дима. А я вот перечитал и подумал: зачем еще и сейчас люди пишут, когда Шекспир уже
давно все написал?
Лариса. Все?!
Дима. Все! Я вот иногда пописываю понемногу себе в ящик, а тут перечитал "Ричарда" и
подумал: зачем я пишу, зачем другие пишут?
Лариса позвонила в больницу. В реанимации сказали, что больная еще на аппарате, что
дыхание пока не восстанавливается, а давление держится хорошо. Дренажи тоже
функционируют нормально. Сказали, что отклонений от обычного течения подобных
перитонитов нет.
- Дима, а может, расскажешь что-нибудь? Какой-нибудь эпизод из прошлого. Только не
анекдот. Анекдоты мне осточертели.
- Как ты считаешь, можно ли по заказу вспомнить что-нибудь интересное?..
- Ты москвич?
- Москвич.
- Коренной?
- И даже родители в Москве родились.
- Что ты до войны делал?
- Учился в начальных классах среднего учебного заведения.
- Да не дури ты! Это ерничание мне уже давно поперек горла стоит. Ты лучше скажи,
летом тебя в пионерские лагеря посылали?
- Нет. Меня родители на дачу вывозили.
- У вас своя была?
- Снимали.
- А где?
- В разных местах. Меняли дачи.
- А я в Валентиновке жила.
- И мы там жили один раз. После первого класса. Твое существование тогда еще не
началось.
- Где же ты жил?
- Я и не помню совсем, ни названий, ни как дача выглядит. Помню, мы, малыши, водили
компанию с великовозрастными шести-семиклассниками. Для них уже возникла проблема
пола. Вечерами их сверстниц приглашали на танцы еще более великовозрастные. И вот
наступал вечер, с разных сторон неслись патефонные мелодии. А пластинки у всех одинаковые
были. Ты их, наверное, и не знаешь. Та-ра-рараррара-та-ра-та-рара...
- Знаю, конечно, "Рио-Рита".
- Точно. И еще: "Утомленное солнце нежно с морем прощалось..."
- Тоже знаю.
- Что ж, мы ведь с тобой в одном веке родились.
- Оригинальная мысль.
- И еще: "Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтая..."
Наступал вечер, темнота заполнялась этими мелодиями. Мы окружали наших старшеньких
где-нибудь под кустами на поляночке и слушали их разговоры. Сами права голоса не имели.
Помню, как один семиклассник говорил что-то о женщинах, о шлюхах каких-то рассказывал.
Говорил, бояться их надо, стороной обходить. От них все самое ужасное: драки, болезни,
грабежи... Очень, очень опасно, говорил, с ними связываться, берегитесь их. Мы, малыши,
конечно, соглашались. И вот я бегу домой. Улочка темная, узкая, фонарей нет. Страшно до
ужаса: за каждым кустом шлюха чудится, того и гляди выскочит оттуда на меня.
Лариса молчала. Потом, через паузу, сказала:
- А не хотел рассказывать такую дивную историю. Клещами пришлось вытаскивать.
Дима сидел тихо - вспоминал, наверное... Тамара спала. Лариса продолжала улыбаться,
смотрела в окно, в темноту. На сером фоне смутно виделась громада - то ли толпа, то ли
кусты. Лариса знала, что не кусты, но в темноте, издали, можно было себе это представить.
Хотелось думать, что кусты, что это Валентиновка. А сама она маленькая, и еще проблем нет
никаких, она еще в третьем классе, и старшие ребята еще не приглашают ее на танцы, еще не
поют про нее, чтоб сказали "девушки подружке вашей...". И кусты эти, которые она видит,
уплотнились, стали еще чернее, и сидит она не в машине, а под кустами, и маленький Дима, а
может, Стас, пробегает мимо, и она сейчас выскочит на него да покажет ему, почем фунт
лиха... Прошел по кустам ветерок теплый, мягкий, кусты странные, необычные, и девушки
сидят с ней под кустами, только постарше, тоже странные, необычные. Ласковая, приятная
обстановка, ласковые, приятные девушки... Да это же Таити... Или Фиджи?.. И запах
"Фиджи"... Она прилегла, под головой камень, и не твердый, и нежное дуновение ласкового
ветерка скользит вокруг уха. Почему вокруг уха?..
Лариса открыла глаза. Голова на плече у Димы, он ее обнимает, чуть-чуть прикасаясь
губами под ухом, у щеки...
- Хорошо на Таити, Дима.
- Что?
- Хорошо.
Лариса легко и нежно поцеловала его. Дима ответил более активно. Лариса напряглась,
села прямо.
- Что это?
- Ничего. Все нормально.
- Ерунда какая-то.
- Ничего не ерунда. Все, по-моему, правильно.
- Пойду пройдусь. Долго я спала?
- Час, наверное.
- Фу, глупость какая!
- Никакой. Просто ты меня тоже поцеловала.
- Я ж говорю, глупость.
- Могу объяснить, почему целуют люди нашей цивилизации. Они тем самым хотят
показать...
- Ликбез не нужен.
Лариса была несколько удивлена собой.
"А собственно, что произошло? Ничего особенного. Поцеловала спросонья. Даже если и
не спросонья - ничего страшного. Что ж это - измена Стасу? Неужели то, что случилось дома
у Валерия - без души, неожиданно, со зла, бездумно, бесчувственно, - измена? А то, что
Станислав вот уже сколько времени ежевечерне не со мной, а в каком-то ином, ирреальном
алкогольном мире, - это не измена?
Сейчас измена большая, более явная, и чувства и мысли больше занимает. Думаю все
время... Но если только думаю - это еще не любовь. Еще не любовь, а уже измена.
Переступила!.. Переступила случайно - и покатилась. Черный день какой-то. Ну во всем.
Настраиваю себя: измена - не измена... Качусь! И сразу профессиональный прокол. Любовь
как жизнь: пока она есть - надо тратить, все равно кончится. Пошлятина какая-то. Кончится.
Обязательно. Жизнь кончится обязательно. И все-таки в основе интеллигентности -
сдержанность. Нет сдержанности - нет интеллигентности. А любовь - страшно... Черт ее
знает, куда заведет. Наверное, потому люди и блудят чаще без чувств, что любви трусят,
боятся. И мне страшно. Надо пойти позвонить...
А Стас все теоретизирует: и по поводу алкоголя, и по поводу любви, и по поводу нашего
совместного жительства.
А Коля? Все ж дело в Коле. Коля - главное. Мы-то уже отмерли. Мы должны показать
ему, как жить достойно. Показали... Показали!.."
- Доктор, простите, можно мне вам вопрос задать?
- Пожалуйста.
"Мало того что в очереди, так еще и ночью. Разве нельзя было днем?"
- Вы простите меня, но вот отец сказал мне, что кровь у него в моче. Что бы это могло
быть? Опасно?
- Возможно, и опасно. Надо исследовать. Я-то не могу сейчас ничего сказать. Причин
много.
- А рак может быть?
- И рак может быть. Исследовать, исследовать надо...
- А если рак, то не поздно уже?
- Нельзя этого сказать. Не знаю. Пойдите к урологу.
- Спасибо. Значит, сказать отцу, чтоб к врачу пошел?
- Конечно. К урологу, - отрубила Лариса.
- Спасибо. Запишу сейчас.
Лариса подумала, что интеллигентнее быть более сдержанной. В одной из машин она
увидела яркий фонарь, стоявший на передней панели, и женщину, которая продолжала что-то
вязать. "Неужели все дни она здесь вяжет?" Из другой машины раздался крик:
- Нарциссовна!
Лариса автоматически ответила:
- Борисовна.
- Какая разница?
- А вот такая! Я человек, а не символ в очереди, - раздраженно ответила Лариса.
- Да что с тобой? А как насчет юмора, символ?
- В меру. В меру, Валерий Семенович. Из другого окна высунулся Кирилл.
- А точно. Я тоже привык, что Нарциссовна. - И засмеялся.
Эта простодушная реакция остудила Ларису.
- У нас битлы, Лариса Борисовна. Хотите послушать?
- Нет, Кирилл, спасибо.
- Кирюша, Лариса Борисовна этого не любит, ей классику подавай. У тебя Перголези
нет?
- Чего, чего?
- Это, Кирюша, я и сам не знаю чего. Что-то из детства помнится. Позабыл уже. Мы
предпочитаем динамизм, ритм, здоровье, веселье. Правда, Кирилл?
- Ага. В школе у нас битлы были. Чего только не было! Ох, мы любили их. Сейчас
времени нет.
- Кирилл, ты шофер, профессионал. Если не удастся записаться, можешь купить старую,
сам будешь следить за нею, чинить. Ты же не мы.
- Это точно. Но новая лучше. Новую хочу. Подошел Дмитрий Матвеевич.
- В моей сотне все в порядке.
- Пока порядок. А что дальше будет, Дмитрий Матвеевич? А если драка?
- Может, конечно, Валерий Семенович. А что ваши люди?
- Молчат. Говорят, на Шипке все спокойно. А вы драться-то умеете?
- В детстве дрался, но немного. Сегодняшняя моя нравственность не позволяет мне
драться. - Дмитрий Матвеевич засмеялся. - Однако я полагаю, при возникшем инциденте
задача наша будет выпихивать, но не бить.
- Да! В драке только и думать - бить или пихать.
- Верно, но настоящее суперменство в том, чтобы в драке и ожесточении не бить, а
победить.
- Попробуйте. Мы будем поглядеть со стороны. Услышав это "будем поглядеть",
Лариса уже совершенно непонятно почему разозлилась и, не сказав ни слова, пошла прочь.
Впрочем, не прочь, а к телефону. Она шла между машин к райисполкому. Там, на улице,
было светлее. Под дальним фонарем она увидела медленно шагавшего Стаса. В первый момент
ей стало тепло на душе, и она кинулась было догнать его, чтобы предложить подвезти, но в этот
момент ее повелитель споткнулся и, чтобы удержаться, схватился за столб. Вновь злость
всколыхнула в ней все сегодняшние события, рассуждения. Лариса резко повернулась и
направилась к автомату.
- Доброй ночи еще раз. Это опять я, Лариса Борисовна.
- Ничего нового плохого сказать не можем, Лариса Борисовна. Хорошего тоже ничего.
Самостоятельное дыхание никак не восстанавливается. Один раз ненадолго упало давление -
сделали гормончики, подняли. Из одного дренажа перестало течь. Вот думаем, промыть, что
ль?
- А в верхние продолжаете лить?
- Лили. А теперь не знаем, может, остановиться? Сейчас хирургов позовем, вместе
решим. Да! Аритмия некоторое время была.
- Хорошо. Спасибо. - Лариса повесила трубку и быстрым шагом пошла к машине.
"Господи! Отвези я ее сразу в больницу, она бы сегодня уже ходила. А я б спокойно
стояла. Ее, наверное, даже привезти можно было бы на часок. Впрочем, я б не разрешила.
Чертова машина! Разве я когда-нибудь отпустила бы такого больного? Да они все,
аппендициты, вначале не похожи ни на что. Будто первый год работаю. Нет, нет! Кровь из носу
- все-все надо сделать".
К машине она почти подбежала, рывком открыла дверь, включила зажигание. Но тут
вспомнила, что сзади спит Тамара.
- Тамарочка... - сказала она, посмотрев в зеркало на заднее сиденье.
Тамары не было.
- Ну и прекрасно, - почему-то вслух произнесла Лариса. - И предупреждать никого не
буду. Уехала, и Бог с ними со всеми. Сами разберутся.
Включила мотор, дала задний ход, вывернула машину налево, выехала на дорогу и очень
скоро была в больнице.
По дороге она думала о себе уже возвышенно. Представляла удивление, непонимание
коллег по очереди. "Ничего, пусть узнают, что такое настоящая работа. И настоящие
профессионалы. Сейчас звонить начнут. Не сейчас... Когда увидят. Валерий записывал
телефон, да и у Димы, может, остался еще с тех пор, когда он приходил ко мне в больницу.
Найдут, если захотят. От удивления найдут".
Нина все еще была "на аппарате". Попробовала отключить искусственное дыхание, но
самостоятельное стало постепенно угасать. Давление было плохим. В желудке стоял зонд, из
него ничего не поступало.
- Может, уберем? Дышит-то плохо.
- Лариса Борисовна, она же сейчас загружена, на зонд никак не должна реагировать.
- Не очень-то она синхронизирует собственное дыхание с аппаратным. Давайте
посильнее загрузим.
За окном стало совсем светло. Снова немножко снизилось давление. Полностью
отключили самостоятельное дыхание и синхронизировали с аппаратом. Перелили кровь. При
дневном свете уже различались краски на лице, естественные краски. Казалось, что стало
немного получше.
Лариса посмотрела в окно.
"Наверное, перекличка прошла, и меня уже в списках нет. Все равно, пока не
восстановится дыхание, не стабилизируется давление, пока не приведем в сознание и не
отключим аппарат, я уехать не могу".
Но перекличку утром делать не стали. Все было ясно и так.
Все было ясно и так. Ну кто уйдет перед самой записью после стольких дней стояния?
Они не сразу обнаружили отсутствие Ларисиной машины. А обнаружив, долго не могли
понять, что произошло. Сначала в голову никому не пришло, что Лариса могла уехать в
больницу. Про Нину уже забыли. Она была "не своя", она только промелькнула где-то рядом и
исчезла. Они же не знали, что для хирурга после тяжелой операции, когда все сомнительно,
больной, правда, ненадолго, становится близким, родным человеком. Быстро это проходит:
стоит только этому больному немножко улучшиться, как он снова оказывается чужим - все
снова возвращается на свои места. Более всех была удивлена Тамара. Она ненадолго вышла из
машины, а вернулась - пусто. Потом Дима вспомнил, что Лариса собиралась звонить. А куда?
Не домой же звонить под утро, когда все спят. По их представлениям, в больницах на
дежурстве не спят. Значит, в больницу.
Все смотрели на беседку, на сторожку, на домик, который и был конечной точкой их
движения, вернее, стояния, был средоточием их надежд, источником будущих радостей и
сегодняшних бдений.
Рядом с домиком стояла машина ГАИ. Какой-то мужчина навешивал на дверь
транспарант. "Запись на машину". Ниже висела еще бумажка, поменьше. По-видимому, там
были дополнительные данные: какие модели, сколько машин. Впрочем, маловероятно, чтоб
наперед объявляли количество. Маловероятно. Это пишут редко.
Над очередью стоял ровный гул возбуждения и, пожалуй, успокоения: все с
...Закладка в соц.сетях
