Жанр: Драма
Очередь
...ялся, и его
нарочитая степенность и старомодность вдруг отлетели прочь. Он стал выглядеть и моложе, и
прямее, и крупнее - уже не дед, а зрелый мужчина с красивой седой головой.
Лариса поглядела вслед: высок, строен, прям, походка легка...
Машина медленно отъезжала от тротуара. Лариса в размеренном темпе, без волнения,
смятения и сожалений стала думать об очереди. Здорово она запуталась в этой очереди! Куда
эта очередь вынесет, с какой прибылью, с какими убытками? Она попыталась сосредоточиться
на Стасе, но представляла его только спящим. Она пыталась вспомнить его молодым,
утренним, веселым, легким, обаятельным, добрым, милосердным, но могла только произнести
эти слова про себя. Она представляла его себе только спящим.
Переключилась на Колю, но опять никаких эмоций, кроме тревоги, не возникло.
Затем вспомнила недавно прочитанную статью об эмоциях. Автор писал, что возникают
они лишь при незнании, неумении, непонимании. Эмоция страха появляется у хирурга, когда
он не знает, что делать, не понимает, не умеет. В противном случае - делает. Эмоция любви
сохраняется, пока человек еще загадочен, не раскрыт полностью, непредсказуем.
"Пожалуй, это неверно. Впрочем, подумать надо. А с другой стороны - верно. Валерий,
например, мне интересен, пока непонятен. Хотя он понятен. Уже понятен. А Дима непонятен...
У Валеры полный комплект обязательного для полноценного мужчины. Синдром мужчины.
Ловок... Быстр... Строен... Реактивен... Решителен... Техничен... Оперативен... Умен...
Работящ... Инженер... Спортсмен... Организатор... Начитан... Начитан? Этого я, пожалуй, не
знаю... Не знаю. Но эмоции любви нет все равно. Черт! Зачем это я все допустила? Как мерзко!
Да что сейчас говорить? Все ж задевает меня, когда он с улыбкой подходит в очереди к другим
женщинам, но никакого волнения, ожидания, настороженности, и никак не трогает, когда он
подходит ко мне. Я была неосторожна. Я полностью отвечала за свои действия - и никаких
эмоций. Нехорошо. Ох, нехорошо! Разве можно сравнить его со Стасом? Стас был... А дед?
Почему дед? Это тот, оппонент - дед. А этот не дед вовсе - каких-нибудь десять лет разницы.
Десять лет! Он интеллигентен, спокоен, уверен... Если его раскачать как следует, наверно, и
вовсе слетит эта дурацкая игра в чопорность. Да какая чопорность? Придумываю.
"Нарциссовна! Ты увлечена". Тьфу! Нарциссовна. Кем?! И всегда при разрушении появляется
альтернатива, а не точный другой путь. Неужели разрушение? А Коля?! Коля стал красив,
остроумен, в меру задумчив... Он добр, ласков... Хотя и стесняется. Коля, кажется, становится
прекрасным человеком. Если это не мое, материнское прекраснодушие. Он не замечает папиной
эволюции. Он видит, как отец с утра работает, много работает. Он остается для него
обаятельным, многоопытным, остроумным собеседником и мудрым отцом. Меня-то нет.
Работаю где-то - он не видит, не на глазах его. Я скрыта фигурой папы. И надо поддержать в
Кольке это отношение к отцу. Что бы ни было. Надо взять у отца лучшее. Ведь есть что взять. И
пусть будет он увлечен отцом - это хорошо и приятно... Валерий не увалень, Валера
спортивен, занимается спортом, оперативен - его слово - и не лишает себя удовольствий.
Пусть у Коли будет больше радостей..."
Лариса ехала, заранее запрограммировав в себе маршрут, и потому не перебивала
плавный поток мыслей штурманскими отвлечениями. Автоматически она остановилась и около
института, но не вылезла тотчас, а сначала стала раздумывать над природой такого своего
водительского автоматизма. Что раздумывать? Просто выходить, наверное, не хотелось.
Подсознательная автоматика. Лариса думала о том, что прежний лексикон, прежние термины
заменяются, а понятия остаются теми же.
"Подсознательная автоматика. На то она и автоматика, чтоб быть подсознательной.
Банальность потому и банальность... Тьфу ты... Раньше говорили: "предопределение", теперь
- "программирование". Раньше говорили: "характер", "конституция", "наследственность",
теперь - "генетически", "генетический рисунок", "засекречено-закодировано"...
Она не додумала, как и что закодировано, потому что увидела садящегося в директорскую
машину ученого секретаря института.
- Нет, нет, Лариса Борисовна, сегодня ничего не получится. Я приготовил для вас
образцы, бланки, анкеты, но все заперто, а мне некогда сейчас.
"Доигралась: лексикон, термины, генетический рисунок... Ах, как все нехорошо!"
- Понятно, Петр Иванович. Я и не смею на это рассчитывать. Скажите только, как там с
очередью? На когда назначат защиту?
- Полагаю, в этом сезоне удастся протолкнуть. Месяца через два, полагаю. Соберите все
документы, мы с вами сядем, посмотрим список и назначим точный день. А сейчас извините.
Дела.
Лариса покатила в больницу.
На этот раз все мысли витали вокруг диссертации, оформлений, бумаг, очереди на защиту.
Затем стала думать непосредственно о диссертации, о больных, операциях, вошедших в
материал диссертации. Затем, естественно, перенеслась на сегодняшних своих пациентов,
вообще на больницу, на отделение... И вот она у своего дома - у своего хирургического
корпуса.
В больнице она застала комиссию контрольно-ревизионного управления - "идет КРУ",
как кратко и решительно пугают врачей администраторы. Проверяли финансовую отчетность.
Члены комиссии находились в этот момент у нее в отделении и очень обрадовались, что
появился заведующий, который, как им сказали, находится в отпуске.
- Доктор, у нас к вам есть вопрос.
- Я вас слушаю.
- Мы проверяли правильность назначений и отпуска учетных, дефицитных лекарств. Вот
вы назначили больной, - член комиссии протянул Ларисе Борисовне историю болезни, -
облепиховое масло.
- Ну, назначила.
- Мы не подвергаем ревизии само назначение - это не в нашей компетенции.
- Вестимо.
- Смотрите: семнадцатого ноября назначено по одной чайной ложке три раза в день.
Так?
- Так.
- По отчетности старшей сестры ушел один флакон.
- Так.
- В каждой ложечке четыре грамма масла.
- Ну.
- Во флаконе восемьдесят граммов.
- Да.
- Значит, семнадцатого ушло двенадцать граммов.
- Именно.
- А где остальные шестьдесят восемь?
- Не один же день масло получают. Это курс. Дали ей флакон в руки, и она пила.
- Не знаю. Не вижу. В истории болезни один раз назначено и больше не повторяется.
- Да как же! Вот мой обход - обход заведующего отделением. Написано: "Провести
курс лечения облепиховым маслом внутрь по одной чайной ложке три раза в день".
- Правильно...
- Так курс лечения и проводится, пока не будет отменен.
- Да, но смотрите: восемнадцатого, девятнадцатого, двадцатого и так далее нигде об
этом не говорится.
- Так это курс!
- Правильно. Но нигде не отмечено.
- Вы хотите сказать, что мы не давали ей масла?
- Не знаю. Не думаю, чтоб вы забрали себе, но в акте проверки мы вынуждены записать.
Надо оформлять правильно.
- Ну хорошо, недооформили, сейчас допишем, зачем же в акте писать?
- А затем, что вы не хотите правильно оформлять. В иных местах и воруют, бывает, а
оформлено все как надо.
- Спасибо, товарищи. Будем оформлять хорошо. Я надеюсь, что вы все же в акте не
напишете, а мы учтем ваши замечания. Спасибо за урок.
- Напишем, доктор, напишем. Иначе вас не проучишь. Ответите - научитесь.
Лариса ушла в ординаторскую. Она была не права: не надо было столь гордо и
высокомерно прекращать дискуссию, надо было их все же уговорить. Но что уж теперь
делать?..
В ординаторской сидели свободные от операций врачи. Они уже знали о беседе их зава с
комиссией, но вопросы задавать не стали: есть дела поважнее.
- Лариса Борисовна, умерла больная с панкреатитом.
- Что ты говоришь?! Я думала, она выкрутится. И как было?
- Последние дни температура высокая, но без болей.
- А в крови что?
- Да ничего особенного. Признаков гнойника не было. Интоксикация. Полное
омертвение поджелудочной железы.
- А сахар как?
- Сахар держался на нормальных цифрах.
- Поползло расплавление клетчатки, наверное, позади железы.
- Так и было, по-видимому.
- Но мы ведь хорошо все раскрыли... Отток был хороший.
- Хорошо-то хорошо, но как бывает при панкреатитах, так и пошло. А по дренажам
хорошо отходило. И секвестры отходили...
- Да, да. Ну, если полное омертвение - ничего не сделаешь. А если гнойник, сепсис?
Вдруг могли еще что-то сделать? Тогда нехорошо, неприятно.
- Она у нас все хорошо получала. На полную катушку лечили. И панкреатит и сепсис.
Даже если он был. Чего только не делали!
- Если нет полного расплавления железы и клетчатки, очень обидная смерть. Вдруг
могли вытянуть? Тогда обидно. Обидно.
- Да что обидно-то? Вот сейчас на вскрытие вызывают. Хотите - сходите, посмотрите,
убедитесь.
- Сейчас? Очень хочу. Пойдемте.
- Лариса Борисовна, вас к телефону.
- Меня нет. У меня отпуск.
- Из прокуратуры. Следователь.
- Ну и что?! На минуту заехала! И все сразу на меня. К вам же сюда заходить нельзя! Да,
кстати, как эта больная, что я оперировала, с Меккелевым дивертикулом?
- Все хорошо пока. Все нормально.
- Во! Так и скажите терапевтам.
- Лариса Борисовна! Трубка ждет.
- А, черт! Алло! Я слушаю!
- Добрый день, Лариса Борисовна.
- Добрый.
- Следователь из районной прокуратуры с вами говорит.
- Слушаю вас. Что случилось?
- Ничего страшного, Лариса Борисовна. У вас лежал больной Силантьев с ножевым
ранением. Там грязная история, пьяная драка, хулиганье между собой повздорило. Нам нужно
допросить вас, лечащего врача и оперировавшего хирурга. Надо, чтоб вы к нам приехали...
- Помилуй бог! Времени же совсем нет. У нас этого хулиганья сколько бывает! Что ж,
мы и будем ездить каждый раз?
- Что же делать, Лариса Борисовна? Следствие идет. У нас работа такая.
- Приезжайте сами и сразу со всеми поговорите.
- Я не могу. Дел много очень.
- Когда всякая пьянь и бездельники лежат у нас, вы к ним приезжаете! А мы и так как
загнанные лошади и все равно должны ехать к вам из-за какого-то алкоголика!
- Ну что же делать, Лариса Борисовна?
- Знаете, у меня отпуск. Я выхожу на работу в понедельник. Тогда и поговорим.
- Хорошо, Лариса Борисовна. Время терпит. - Следователь добродушно хмыкнул. -
До свидания. До понедельника.
Когда она пришла в морг, вскрытие уже началось.
- Лариса Борисовна, а нам сказали, что вас нет, в отпуске.
- Приехала. Но меня еще нет. Я в отпуске. Это не я - мираж.
- Ну, это вскрытие ничего экстраординарного не дает. Полное расплавление
поджелудочной железы. Ужасная печень.
- А селезенка? Развалилась? Нет, это не сепсис.
- Да, селезенка развалилась. Интоксикация. Нет, сепсис мы не поставим. Тут и так
хватает причин для смерти.
- Не жилец она была. Нам можно идти, наверное?
- Идите. Так и запишем: некроз поджелудочной железы, цирроз печени, интоксикация.
Когда хирурги вышли, патанатом повернулся к своему коллеге:
- Хирурги, конечно, в этом деле ничего не понимают. Типичный сепсис. Да что их
травмировать? Значения это никакого не имеет. Не от сепсиса, так от некроза железы, но
должна была умереть. С этим не живут. Лечили они правильно, что им лишний раз нервы
трепать? А так, по правде если, сепсис тоже есть.
Лариса Борисовна по пути в отделение заметила своим помощникам:
- Патанатомы в этом ничего не понимают. Конечно, сепсис. Она бы все равно умерла, но
для себя, ребята, вывод сделать нужно. Не знаю, может, нужно было больше антибиотиков? Не
знаю...
- Да вы что, Лариса Борисовна! Мы максимально ее пролечили. Не представляю, что еще
можно было.
- Надо взять историю болезни и еще раз внимательно просмотреть, проанализировать
всю схему лечения.
- Так это сделаем. Будет конференция по разбору смертности, тогда и проанализируем.
Возьмет историю назначенный оппонент-рецензент и будет анализировать. А мы - отбиваться.
- Не люблю я эту систему, когда историю болезни дают на рецензию и анализ твоему же
коллеге. Не по должности заниматься поиском ошибок у товарища.
- А кто же это должен делать?
- Кто! Ты сам. А иначе ты только отбиваться будешь да оправдываться. Сам ищи, либо
начальство, которому по должности положено.
Ларису остановила какая-то женщина.
- Доктор, мой муж лежит у вас в пятой палате. Я бы хотела узнать про него.
- Лариса Борисовна, это больной, который лежит в пятой палате первым направо.
Склероз аорты, подвздошных артерий, начинающаяся гангрена обеих ног.
- Это тот, у которого два инфаркта было?
- Да, да, доктор. Два инфаркта. Он, он.
- Лариса Борисовна, обследование у него полностью закончено, все уже есть. Мы ждем
вас, чтоб окончательно решить, что делать.
В ординаторской Лариса посмотрела историю болезни, полистала все анализы,
исследования. Самого больного она помнила хорошо.
- Видите ли... Простите, как вас зовут?
- Нина Михайловна.
- Видите ли, Нина Михайловна... Положение очень тяжелое. Оперировать необходимо.
В противном случае он умрет от гангрены в ближайшее время. Вот только делать что? Если
большую реконструктивную сосудистую операцию, то шансов на успех мало.
- А что же еще можно, доктор?
- Можно ампутировать обе ноги. Шансов больше. Хотя тоже очень, очень рискованно.
Его дела очень плохи. Очень.
- Как же быть нам?
- Он сам должен сделать выбор. И вы тоже. Пойдите, поговорите с ним. Что решите, то
нам и скажете. Мы здесь будем.
Женщина ушла.
- Лариса Борисовна, больной до конца не понимает, что у него. Я ему все рассказал,
более или менее подробно, а он твердит одно и то же, требует, чтоб ему восстановили
потенцию.
- Чего ж не понимает? Понимает. Вы же сказали ему, что это связано с локализацией
склероза, поэтому он и говорит. Логично.
- Ну о потенции ли ему сейчас думать?
- А это уж, милый Андрей Евгеньевич, не нам судить. Доживете, не дай бог, до такого
состояния, тогда и будете рассуждать. Мы ведь не знаем ни его интересов, ни его
возможностей, ни...
В ординаторскую вошла жена больного.
- Уже?! Так быстро?
- Мы, доктор, уже много раз с ним все обсуждали. Вы с ним, конечно, сами побеседуете,
но я вам скажу наше общее мнение.
- Так что ж вы решили?
- Без ног все равно не жизнь. Мне ж только сорок пять лет. Мы решили рисковать. А я
дам расписку.
- И он даст расписку?
- Вы уж с ним сами поговорите.
- Поговорим. Все?
- Да. Я пойду, а вы поговорите сами. Спасибо вам, доктор. Я к нему еще раз зайду. А вы
уж сами поговорите. Мы будем вам признательны...
- Хорошо, хорошо. Идите. Поговорим. Жена больного ушла. Лариса закурила.
- Я, пожалуй, поеду к себе. В очередь.
Скинула халат и, даже не зайдя в свой кабинет, быстрым шагом, почти бегом кинулась к
машине.
Да и давно пора. Близится время записи. Строгости в очереди должны повышаться.
Пора, пора. К себе. В очередь!
У машины ее окликнул больничный санитар:
- Здравствуйте, Лариса Борисовна. Как поживаете? Давно я вас не видел.
Это был странный человек, вечно пристающий ко всем со странными вопросами. У него
было странное лицо и странная работа - разносить тяжести по отделениям. Он со всеми был
на "ты" вне зависимости от положения, ранга и возраста собеседника. Однажды он увидел
Ларису, запирающую машину. "У тебя машина?! - Удивлению его не было предела. - Да вы,
оказывается, богатенькая. Вот не знал, что ваша машина. А я думал, вы как все. Счастливого
пути, Лариса Борисовна".
- ...Давно я вас не видел. - Теперь он всегда был с ней на "вы". - Вот хочу рассказать
вам, как отдыхал. Хотите?
- Некогда мне. Очень спешу. Я в отпуске.
- Если в отпуске, то бегите. А я хотел посоветоваться с вами насчет грыжи своей. Никак
не решусь.
- А что такое?
- Придете из отпуска, поговорим. Такое расскажу...
Лариса уже ехала, уже отдыхала.
"Грыжу приобрел... Такое расскажет... Раз она мешает, так надо оперировать. И
сам должен решать. Или дети. Откуда у него дети? Если сам не может - решают
дети. Зачем же грыжу оперировать, если сам и решить не может? Дети! Как решать за
живого человека? А нам решать нельзя. Нам решать, что опаснее: болезнь или
лечение. Есть ли смысл? Целесообразно ли? Кого целесообразно, кого - нет. Мы,
пожалуй, нарешаем. Мы должны всегда лечить. Если есть возможность. Сижу за
рулем, дорога тяжелая, а думаю черт знает о чем. Что делать? Устала, что ли? Ноги не
несут, колеса не везут. В очередь. Улица эта сложная. Раньше ездила в общественном
транспорте и столько читала! А теперь почти ничего. Только дома. Когда время есть.
Дома! Ох, и вспомнить страшно! Время-то всегда есть. Но вот где время свободное
взять? Круговерть. Больница, машина, магазины, больные, кухня, сын, муж... Читать,
правда, нельзя, зато сколько думать можно... Боюсь только думать о главном. Думай,
думай. Сиди, крути баранку, нажимай, переводи, за дорогой следи... И думай, думай.
В конце концов, чтение отвлекает от мышления. А! Чеканная мысль... Да дурная.
Хватит, начиталась. Пора уже перерабатывать, что начитано. Думаю. Думаю?
Стараюсь не думать. Где их взять, мысли? Ну и Бог с ними, с этими проблемами. Так
получилось. Я не виновата. И не хотела. Кто же виноват? Еду свободная, плевать мне
на всех. Это значит - все в себе. В себе? Или это равнодушие? А Стас? Что Стас? А я
о нем? Конечно, о нем. О себе. Как эта жена: "Мне сорок пять лет". Мне. Так и я - о
себе. Я и не вижу его совсем. И поговорить не могу. Я ему как врач: "Стас, уже
опасно. Смертельно опасно". А он? "Не будем это обсуждать". Вот и нашла, с кем
поговорить. Зачем?! Всегда у нас так. Чем больше скажешь, тем скорее в ответ
услышишь: "Нас связывает лишь время, прожитое вместе". Ничего себе. Зачем?! А
Колька? Колька-то проживет. Конечно, Стас уже не тот стал. Но во мне-то он все тот.
Я не знаю, что такое любовь, но оставить его не могу. Утром он как молодой был.
Утром и я была другая. Все твердят: "Бороться, бороться надо". Как? Прятать?
Отнимать, зудеть, пилить, орать, бить?.. Вот и доборолась. Он сам мне говорил: "Если
недовольна существующим положением, есть два пути: один - бороться, другой -
внутренне сопротивляться, что-то улучшать, что-то исправлять, где можно
деформировать - это перспективнее. Вот и старайся. А еще перспективней самой
улучшаться". И смеялся. Удержать? Нет уж, все. Теперь удерживай меня. Еще и
ругает за самодовольство. Удержать! Мерзавец. А почему я стала так легко думать о
нем плохо? Освободилась? А может, потому что люблю. Люблю? Молчала бы.
Молчу. Господи, но при чем тут Валерий? Симпатичный мужик. Мужик. А вот Дима
вроде ничего и не сказал - трюизмы какие-то, а все-таки больше похож на Стаса.
Знает много. Знания не признак ума. Небось он чуть старше Стаса. И седой. Седых
волос много. Еще неизвестно, какая бы я была, если бы не красилась".
Лариса стала напевать на мотив песенки "Надежды маленький оркестрик": "...И я не
помню, была какая, какая я была тогда. Не помню я, не помню я-а-а, не помню я, какой была..."
И так до самого конца пути она напевала эти слова в различных вариантах, различных
перестановках под ту же мелодию "маленького оркестрика надежды". И даже когда
остановилась на своем месте у очереди, продолжала напевать, неотчетливо воспроизводя
мотив, но громко и ясно выговаривая каждое слово: "Не помню я, не помню я-я-а-а, какою я
была тогда-а-а..."
Подбежала Тамара Васильевна.
- Чего сидишь в машине? Выходи, подвигайся. Почти все собрались.
- Так все видят, что я здесь. Если понадоблюсь...
- Ты кого-нибудь ждешь? Можно к тебе?
- Залезай. Кого ждать?
- Не знаю. Мало ли какая ситуация может возникнуть.
- Чего-то вы заигрались, Тамара Васильевна.
- А что ж. Ходим, бездельничаем. Никаких забот. Посмотри на лица. Есть ли мрачные,
угнетенные, недовольные, усталые? Все лица полны ожиданием, даже у тех, кто далеко, кому
надеяться практически не на что. А? Не то что у нас на встрече сокурсников.
Они обе засмеялись. Вроде бы наступило беззаботное студенческое время, когда хочется
шуметь, веселиться, только бы кто-то направил в русло это их беззаботье.
- Добрый вечер, Лариса Борисовна. Давно не виделись.
Все засмеялись. Но над чем именно?
- Да, Дмитрий Матвеевич, вроде бы давно, а ведь только что.
- Все в ожидании записи. Да чего ж смешного-то? Опять все рассмеялись.
- Мы уж, наверное, никуда отсюда не уйдем - с утра запись.
- Вестимо, нет, товарищ доцент. Не уедем. Сейчас самая подготовка перед главным
броском.
- Я к тому, что ночь эту вы не будете за рулем, а у меня в портфеле дивный греческий
коньяк.
- Греческий коньяк! Это, может, и не плохо, но, скажу вам по чести, я как села за руль,
так перестала получать удовольствие от алкоголя. Неохота.
- А я бы, Дмитрий Матвеевич, и коньячку бы лизнула и кофе бы выпила. У меня есть.
Кофе у меня есть.
- У меня тоже в багажнике целый магазин.
Готовились они к еде, к питью молча, деловито, начали свою трапезу тоже молча. И в
приготовлениях своих не заметили, как наступила темнота.
- Лариса, не стоит без толку разряжать твой аккумулятор. У меня в портфеле хороший
фонарь.
Фонарь вытащили и поставили на столик-сиденье.
- Очень даже уютно.
- Да, Лариса, у меня к тебе просьба. Чуть не забыла.
- Давай просьбу. Медицинская, должно быть? Какая еще ко мне может быть просьба?
Как-то мне сказал один: "Простите, к вам все с пустяками - аппендицит там какой-нибудь,
жировик, желчный пузырь, грыжа. У меня же к вам мог быть настоящий серьезный повод
обратиться: рак легкого с метастазами". А я при этом и подумала, что вот это-то и есть
настоящий пустяк. Там-то я что-то делать должна: резать, зашивать, наблюдать. А здесь нет
проблем, все ясно. "Так какая просьба?" - говорю. "Сестренку к вам можно положить на
аборт?" - "Привет! А что так? У вас в районе нет больницы, что ли?" - "Ну, знаете,
как-никак, а дело интимное. Она не замужем. В районе знают..." - "Деревня, что ли?" - "А
что, трудно?" - "Очень. Сейчас усложнили. Новый приказ: из других районов можно класть
только с разрешения заведующего райздравом. Это мне надо идти в райздрав, подать заявление,
там запишут в списочек, что именно я просила одного человека принять на аборт, ну и,
безусловно, разрешение дадут, но лишний раз уже не пойдешь". - "Она молодая. Первая
беременность. Хотелось бы в хорошие руки - вся жизнь впереди". - "Это верно". - "Ну,
конечно, если так трудно, пойдем к себе, в район..."
- Как же можно такое интимное дело загонять в подобные формальные ограничения?
- Ты это мне говоришь, Дима, будто я виновата. Ничего, что я так тебя называю?
- Буду только рад.
- Так вот, и Дима и все прочие, которые ко мне с претензиями: к любым приказам и
установлениям я отношения не имею. Я только лечу.
- Но выходит, что вам не доверяют?
- Это их проблема. От недоверия хуже всего недоверяющим. Мне ж на все это чихать. Я
лишь лечу людей.
- Не понимаю, почему вы не объясните издавшим приказ...
- Я никому ничего объяснять не хочу. У них свои дела, у меня - свои. Я лечу и от этого
хочу иметь спокойное удовольствие. Вопросы есть?
- Нарциссовна! Забыли начальника. - В окно просунулась Валерина голова. - Решили
здесь оставаться до победы, и хорунжий Валерий, стало быть, не нужен, коль пьете без него?
- И даже коньяк, Валерий Семенович. Греческий. Валерий открыл дверь, втиснулся на
сиденье рядом с Ларисой.
- "О, если б навеки так было!" Только одну рюмку: я при исполнении своих
общественных обязанностей. Запись, как я и рассчитывал, завтра утром, и, значит, все
кончится...
- Нет, Валера, завтра очередь только начнется. Для того и записываемся.
- Ждать просто. Завтра начнется свобода: не надо будет торчать здесь на постоянном
приколе. Но что и где мы дальше после? Надо бы собраться, наверное?
Тамара засмеялась и махнула рукой:
- На курортах, Дмитрий Матвеевич, тоже договариваются, а будущего никакого.
- Нет. Все. Договорились. Завтра вечером у меня. - И Валерий накрыл своей ладонью
руку Ларисы.
Лариса подумала, что если запись пройдет быстро, то она успеет съездить в магазин,
сготовить обед, позвонить в больницу, поспать. К тому времени Станислав уже отключится -
и она свободна. Слишком много свобод сваливается. Готова ли?
Какие-то люди во главе с Кириллом гурьбой подошли к машине. В центре этой группы
поддерживаемая мужем под руку медленно двигалась девушка из парикмахерской.
- Да вот же они! Конечно, на месте. Не можете найти! На том же месте. Вот они. Лариса
Борисовна, вас найти не могут.
- Куда ж мы денемся? А в чем дело?
Но и так было ясно, в чем дело. Ясно! Болит живот. До сей поры терпела, а сейчас мочи
нет. А времени от начала болей прошло уже много.
- Лариса Борисовна, извините меня, пожалуйста. Не посмотрите еще раз? Болит живот. Я
терпела, терпела - машина ведь. А сейчас сильно болит.
Муж тоже с просительными интонациями заговорил:
- Вы нас извините. Лариса Борисовна, не посмотрите? Нельзя ли еще потерпеть? Один
день только.
- Это у вас уже не первый день. - Лариса стала поспешно убирать все с сиденья. - Я
вас всех попрошу выкатиться из машины. Создайте кабинет для приема.
- Конечно, конечно, Лариса Борисовна. В залог оставляю вам коньяк.
- Отходим на десять шагов, создаем условия и возвращаемся. - Валерию и вовсе
обидно: только что подошел. Он вылез и подал руку Тамаре.
Все удалились.
- Как вас зовут? Забыла в этой суете.
- Нина.
- Ложитесь, Нина, как в тот раз. Что? Боли снова появились?
- Они, наверное, и не проходили, Лариса Борисовна. Я сначала к ним привыкла и думала,
что обойдется. Терпимо было.
- Все это время болело?
- Болело, Лариса Борисовна.
- И вы никому не говорили?
- А как же я скажу, Лариса Борисовна? Все пропадет тогда.
И так-то не было сомнений, но когда Лариса посмотрела, все стало еще очевиднее.
Безусловно, аппендицит, и, безусловно, уже сильно запущенный. Она стала себя ругать и
клясть в душе. "Обязательно надо было настоять. Что значат сомнения, когда думаешь о
болезни? Нужно было уговорить и поехать в больницу, сделать хотя бы анализ крови.
Спрашивала только, словам верила. Это не просто легкомыслие. Если бы не сумасшедшая
необходимость быть постоянно здесь, наверняка бы настояла. Отмахнулась, потому что
озабочена была собственными приобретениями. Не по-челове
...Закладка в соц.сетях
