Жанр: Драма
Очередь
...поисках своей удачи две собаки продолжали бегать
вокруг мусора, также высматривая выброшенное жемчужное зерно. Остальные крутились
вокруг друг друга, устраивая какую-то свою незлобивую игру.
Лариса умилилась, хотела поделиться своим наблюдением, но никого вокруг не оказалось.
Тогда она отвлеклась от собак и подумала, не стоит ли и ей поразмяться, тоже сделать
какие-либо движения.
Валерий, уже не назначенный, не выбранный - признанный лидер, держал речь:
- Громодяне! В ознаменование одержанной победы предлагаю провести перекличку.
Вынести из списка невыдержавших и сбежавших.
Бурными криками восторга это предложение было принято и тут же, исполнено. Вновь, но
на этот раз с самого начала, каждая фамилия встречалась тушем. Несмотря на исходное
желание уменьшить очередь при каждой перекличке, радость была сейчас как раз оттого, что
потерь нет и их сотня в полном составе оказалась на месте. Радовались и бывшие недавние
супостаты. Не все, конечно: не все присутствовали и не все радовались.
Кирилл стоял рядом с Ларисой.
- Неправильно все это.
- Что неправильно? Что выпихнуть нас пытались? Конечно, неправильно.
- Надо было так дать, чтоб хребтины им переломить.
- Почему? И так ведь ушли. И милиция тут.
- Непорядок потому что. Чтоб неповадно было. Мы честно заняли место раньше - и
нечего. Это справедливо. А они, подонки, не пришли же раньше.
- А что ж у нас-то честно? Мы что, по совести получили сведения, что здесь запись
будет?
- А они? По радио, что ли? Мы шустрее, пришли раньше - и все.
- А что, шустрость всегда честна?
- Ладно, Лариса Борисовна. Я за эту машину знаете как вкалывал! И чтоб она мне не
досталась?
Стало совсем светло, и Лариса пошла к автомату позвонить.
- Алло, Стас?
- Я. Доброе утро.
- Это я, Стас. На тебя можно рассчитывать?
- Я только проснулся. Сейчас соображу.
- Стас, ничего не надо соображать, не надо лишних слов. Да - да, а нет - так нет.
- Радость моя, ты устала, раздражена. Я ж тебе еще ничего не сказал.
- И не говори. В конце концов машина не первая необходимость.
- Это правильно. "Машина не роскошь, а средство передвижения". "Ударим машиной по
бездорожью и разгильдяйству!"
Ах, эти стандартные шутки-цитаты его поколения! Пора бы уже и отстать от них. Может,
это алкогольная инертность мышления, памяти?
- Ну вот. Кажется, просыпаешься.
- Уже обе ноги стоят на полу. Значит, когда там нужно быть?
- Около десяти.
Лариса подошла к Валерию. С ним были Кирилл и две какие-то женщины. Кирилл что-то
удовлетворенно вещал о хорошем порядке в их сотне. Ему нравилось все: как стоят, как
отдыхают в машинах, как некоторые привозят поесть остальным, как проводятся проверки.
- Порядок полный. Никто не устраивает никакой анархии. А мы, конечно, за всех
стараемся, чтобы все было путем.
- Перестань, Кирилл. - Валерий Семенович потрепал его по затылку. - Нам бы еще
шатер поставить, загородочку, скамеечки-диванчики, электричество... Тогда хвались.
- Нет, Валерий Семенович, нам лучше и не надо. У нас порядок полный.
- Да что ты так к порядку привязался?
- Так вы посмотрите, как там, у тех. - И Кирилл показал рукой в сторону конца
очереди. - Проверки не делают, так за людьми не уследишь, конечно...
Лариса перебила его:
- Если только свое хвалить, а чужое ругать, то добра не жди, тогда нет оснований для
улучшений и, стало быть, никакого прогресса.
- Ну, Нарциссовна, ты хватила! С хирургической прямотой и занудством ты, видимо,
планируешь на годы этот шабаш. Хирурги должны мыслить на более короткое время.
Просто у тех сотен мало шансов и не нужны им ни наша строгость, ни наш порядок.
Одна из женщин, стоявшая до этого со снисходительным видом и покуривая, вдруг
оживилась и сказала:
- А вы, мужчины, уж слишком нами командуете. Мы и так в полной от вас зависимости.
Все засмеялись от неожиданного поворота разговора, смены заботы.
Лариса тоже закурила, что делала всегда при пустых разговорах, и ответила, хотя ее никто
и не спрашивал:
- Ерунда эта наша зависимость. На самом деле все мы решаем.
- А я так полностью от своего завишу.
- Кажется только. В очереди, а не в жизни.
Вторая женщина тоже осмелела, пользуясь, очевидно, отсутствием мужа.
- Да я шагу не ступлю без разрешения. Такой шум будет - ужас.
- А я бы, - Лариса улыбнулась, - я бы с радостью спрашивала разрешения,
отпрашивалась. Надоело решать самой да разрешать себе.
Кирилл, почувствовав свою значительность мужчины, приосанился и веско брякнул:
- Так быть и должно. Мы сильнее, мы вас защищаем.
- Дальше-то - хуже. По больнице знаю. Мы выносливее, стариками мужчины попадают
в полную зависимость от нас. Ничего не могут.
- Мы сильнее, - снова повторил Кирилл. - Сила, конечно, очень важна для
руководства.
Валерий Семенович искренне веселился:
- Сила уменьшает беспокойство. Правда, Кира? Чего беспокоиться, если ты силен и
ловок?
- Конечно. Зачем беспокойство, Валерий Семенович? От силы, конечно, спокойнее.
Валерий Семенович совсем уж развеселился:
- А беспокойство - толчок для мозга. Вот Нарциссовна соображает, потому как кровь
часто льет, волнуется. У сильных и ловких мозг успокаивается.
- Потому-то мы, женщины, и решаем все в конце концов. Устала я от этого.
- Ну да! Вы-то, Валерий Семенович, конечно, сами здоровый, спортом занимаетесь. -
Вроде бы и зависть какая-то у Кирилла проклюнулась.
- Я от природы здоров. Для радости нутряной побегать могу, руками помахать. Спорт
возвращает нас к прямому соревнованию рук и ног, без участия мозгов.
- Соревнование - это хорошо, повышает реакцию, а реакция без мозгов не бывает. И
женщины, конечно, любят ловких, сильных, с реакцией. За самок все животные силой
боролись. - Кирилл с довольным видом оглядел стоявших рядом женщин.
Лариса засмеялась. Что-то сегодня слишком часто она смеется.
- Правильно, Кирилл. А мы - люди.
- Я вам скажу, что интеллигенты вообразили в себе комплекс физической
неполноценности и думают восполнять недостаток спортом. - У этой собеседницы, видно,
какое-то личное негативное отношение к спорту, а может, к спорту только интеллигентов.
Валерий Семенович пошел еще дальше:
- И сексуальном отношении мозговитый не уступит мышечному.
- Это уж не вам судить, Валерий Семенович. - Лариса покачала перед его носом
пальцем - вправо-влево, вправо-влево.
- Не мне. Да и не вам: соображаете всегда поверхностно, но судите быстро.
- А себя ты, Валера, к какому типу относишь?
- Мышечный, мышечный. В крайнем случае гармоничный. Жизнь покажет.
- Покажет, покажет... - И Лариса пошла навстречу появившемуся Станиславу.
- Доброе утро. Что дома? Все в порядке?
- Доброе. Все. Как спалось, как гулялось?
- Как спалось, так и гулялось.
- Устала, Ларисонька? Я поесть притащил, мама приготовила. - Он похлопал по сумке,
висящей через плечо.
- Сохранился бы ты таким до вечера.
- Зануда. Ты ж теряешь чувство меры.
- А черт его знает, Стас, устала, наверное. Хочу покоя и дома.
Станислав Романович сначала неуловимо, а потом и явно переменился.
- Много хочешь, подруга.
- Ой как немного!
- Немного? А машина? Может, я и не прав, но что ж теперь делать?
- Теперь-то ясно, что делать. Сиди пока здесь, а дальше видно будет. Когда я приеду. Ты
за меня реши, что делать. Реши!
Станислав Романович огляделся, покрутился вокруг своей оси, покачивая плечами.
- Смотрю я на вас - кунсткамера! Паноптикум городских сумасшедших.
- Не тебе судить.
- Сама подумай: можно ли так хищнически относиться к своему времени? И из-за чего?
- Как тебе не стыдно! Ведь действительно: из-за чего! Как ты можешь мне об этом
говорить?..
- Не хочу, чтобы ты теряла время.
- Во-первых, здесь не место выяснять отношения, а во-вторых, уже и не время - спешу.
И сколько ты сам времени теряешь, уж совсем без толку и с одними издержками? Сначала
терял по дурости; теперь теряешь, потому что раньше терял.
- Во-первых, ты знаешь, я не прав и решительно себя осуждаю. Во-вторых, я ж радости
ради. Я счастья не ищу, но где покой и воля?
- Господи! Покой и воля! Не надо воли - хочу подчиняться, хочу руководства над
собой. А ты - радость, радость! А мне решать, выбирать. Я дома быть рабой хочу, а ты
делаешь домоправительницу из меня.
- Теперь не права ты. Ты на работе - все. Ты и дома - мать, учитель и кумир...
- Уймись, Стас. Твои радости - пустая болтовня и... не знаю что...
- А я знаю. Для меня, например, большая радость - баня. Там прекрасно.
- Для тебя баня - это выпивка да возможность время протянуть.
- Ты права, мать. Но не забывай, что, во-первых, баня полезна; во-вторых, питье хорошо
только тогда, когда можно покуражиться в хорошей компании. А компания в бане есть -
постоянная и своя.
- Не уверена. Возможно, и полезно - не была, не видала. Но насчет компании врешь.
Ты и один дома можешь.
- Только когда появляется что-то вкусное и полезное. Это не питье и не опохмелка.
- Может быть, еще не опохмелка, но и это будет. Ты столько говоришь о пользе, а
называешь себя гедонистом да бражником. Они ж не для пользы живут, а для радостей только.
- Конечно. Соображаешь уже. Но и радость полезна.
- Демагог. Так получай радость от работы своей. Ты же говоришь, что любишь считать
да закорючки свои писать.
- Сдаюсь. Но ты так и не научилась к моим закорючкам относиться если не с любовью,
так хоть осторожно к любви моей. Безусловно, твоя работа важней! Во всяком случае,
наглядней и отдача ощутимей. Ты в своих глазах растешь. Все к тебе относятся, как к
суперменше... Тебе легко, конечно. А мне каково? И вообще ученый должен делать, что хочет,
а не что ему велят.
- Ты слишком много знаешь. Не дури мне голову. В любой работе можно вырасти в
своих глазах!
- Конечно. Потому и не видишь, для чего и что делаешь - вниз не смотришь. Иногда
даже не разглядишь, кого и для чего лечишь. Впрочем, для вас это и неважно.
- Демагог. Демагог!..
- Я сражен вашими аргументами.
- Кончаем. Ехать надо.
- И езжай. Я ж пришел. Хорошо, что напомнила: сегодня в сауну пойду.
- Перебарщиваешь. Нельзя, я думаю, столько жариться.
- Не жариться, а париться. И почему? Мыться всегда полезно.
- Вы ж не моетесь. Вы пьете да паритесь. Это финны парились, но и мылись. В русской
парилке отпаривались, чтоб отмыться. А вы? Вам время надо провести.
- Ты вот проводишь здесь дни. Уж более бессмысленной траты времени и не
придумаешь. Мы хоть радость получаем.
- Ну, как попугай. Одно и то же, одно и то же: радость, радость...
- Основной и двигающий закон человечества, поскольку смысл жизни пока
неизвестен, - получение радости. Вот я и повторяю и в словах и в делах. Дело для радости.
Это тебе не в очереди стоять. Благо бы за мясом, за едой, за одеялом, наконец, за простыней...
А за машиной?! Для чего? Я в баню - за радостью...
- А я за машиной не для этого? Мне-то она в радость. Пойми ты, если сохранил еще
способность не только смотреть, но и видеть.
- Я снова решительно себя осуждаю.
- Ну ладно, перестань. Мне пора.
Около машины, опершись на заднее крыло, задумчиво стояла Тамара.
- Что пригорюнилась?
- И не говори! Сейчас звонила на студию. Приехал один сценарист интересный. Привез
якобы неплохой сценарий. Понимаешь, это для меня вся дальнейшая жизнь - первый фильм
дают.
- Прекрасно. Чего ж ты горюешь?
- Надо увидеться с ним. Он может только завтра вечером, а как отсюда уйдешь? Я и так
завтра днем должна пойти на встречу с сокурсниками. Подменят меня.
- Так ты бы сказала ему. Посочувствует. Машина же! У меня в больнице все понимают.
- В больнице! Ты начальник! Может, и он поймет, если тоже по машине страдалец. На
студии сочувствуют, попробуют уговорить. Даже сказали, что командировку продлят ему до
понедельника.
- Все в порядке, значит?
- Вот должна буду позвонить.
- Уверена, все образуется. Хорошая косыночка у тебя. Откуда?
- Подруга из Индии привезла. Нравится, правда? Еще некоторое время они говорили о
косынках, потом о сапогах, перешли на кофточки, наметили поездку по магазинам в одну из
суббот. То ли женщины столь легко утешаются и запросто переходят с, казалось бы,
смертельно волнующей темы на проблемы далекие, хотя для них и достаточно важные, то ли
необычная ситуация, связанная с очередью, запутала понятия желаемого, нужного,
необходимого, оторвала их от будничных дел. А может, все это защитная реакция человека на
невзгоды и несообразности жизни, но так или иначе Лариса и Тамара вроде бы и забыли на
мгновение о крайней важности предстоящих им встреч: со сценаристом, в чем "вся дальнейшая
жизнь", и с ожидавшим в гостинице оппонентом диссертации, которой было отдано не четыре
дня, а многократно больше времени. Все заслонила собой возможная удача ведь они попали в
третью сотню.
Такова была сила вожделения дефицита. Дефицит! Он разжигает в человеке древние
языческие, охотничьи инстинкты. Объединяет людей. Делает друзьями представителей разных
социальных групп, разных профессий, разного образовательного и имущественного уровня.
Если бы не дефицит, могла ли возникнуть приязнь у Ларисы к Валерию?
О чем бы она говорила с Кириллом? Что обсуждала бы с Тамарой? Дефицит! Все
сочувствуют искателю его, хоть и с усмешкой слушают рыбацкие рассказы охотников за
дефицитом.
Лариса включила зажигание.
К машине подошли две женщины.
- Доктор, вы не в центр едете? Не могли бы нас подбросить?
- Пожалуйста, садитесь.
"Где я ее видела? "Доктор". Но это она могла и услышать: меня здесь многие так зовут.
Но где-то я ее встречала. Скорее всего, в больнице. Нет, больных я плохо узнаю. Больные очень
на себя непохожи - на столе, в кровати, в коридоре отделения, на улице. Совсем по-другому
все выглядят. А эту я точно видела не в больничном халате. Может, родственница больного?"
- А откуда вы знаете, что я доктор?
- Папа мой лежал у вас.
"Папа лежал. С чем же? Если она меня знает, то с чем-то серьезным. Аппендициты,
грыжи обычные проскакивают так, что врача своего больные не успевают разглядеть, не то
чтоб заведующего. Значит, какая-то тяжелая болезнь. Но ни фамилии, ни болезни, ни места
болезни. Желудок, печень ли? Можно было сказать, например: Иванов - или язва, или
желудок. А она никакой информации не дала. Значит, что-то нехорошо. Должно быть, умер
папа после операции. И меня она не по имени называет, а доктором. Скорее всего я
оперировала, а он умер".
Уже выезжая на дорогу, Лариса спросила:
- А как фамилия вашего папы?
- Гибакуков. Год назад.
"Гибакуков... Гибакуков... В прошлом году..." Лариса еще раз взглянула на женщину в
зеркальце и вдруг вспомнила. Вспомнила ясно, ощутимо, вещественно. Он лежал слева от
двери на первой кровати и плакал. Да, пожилой мужчина, за пятьдесят, и плакал. "Что вы? Что
с вами? - спросила тогда Лариса. - Болит очень?" А он даже не смутился, просто уперся в
потолок глазами, полными тоски и ужаса, и Лариса, привыкшая к естественной боязни
предстоящей операции, поначалу решила отказаться от нее. Хирурги очень не любят, когда
больные так откровенно, открыто страшатся операции, - это почти всегда плохо кончается.
Операция была необходима, и Лариса Борисовна стала успокаивать его первыми попавшимися
доводами. Она сказала ему, что бояться операции - нормально, что в этом нет ничего
необычного, что для человека было бы странно идти под нож без боязни, но это не более
опасно, чем ходить по улицам: бывают ведь катастрофы, мы же ходим и не боимся...
Вокруг стояли врачи и сестры, а он совершенно не стеснялся своего страха. Страх был
сильнее престижа мужчины.
Вскоре к Ларисе в кабинет пришел муж сидящей в машине женщины. Он сначала
расспрашивал о болезни, о перспективах, о степени необходимости и риска, но ничего не
говорил о боязни, страхе.
Ему не было страшно: раз надо - значит, надо.
А затем он положил на стол конверт, но Лариса взяла конверт и вернула ему, и у них
началась странная беседа об экономике, о прибавочной стоимости, о том, куда и на что она
идет. Они говорили о детских садах, школах, общественном транспорте и общественном
питании. Он утверждал, что если ее, Ларисин, труд не будет соответствующе вознагражден, то
и она, Лариса, не сможет по достоинству оценивать всю важность своего дела. Она же ему
ответила, что работа врача не обесценится никогда. А он ей сказал, что пока деньги не
превратились в фикцию и пока от них зависит уверенность человека в себе, оценивать труд
людей нужно этим общим эквивалентом.
Это была дурацкая, долгая и неприятная дискуссия, но деньги ему она отдала и сказала,
что пусть больной сначала поправится - плохая примета говорить о благодарности прежде
дела.
Она все-таки оперировала, а потом начались осложнения. Ни одну процедуру он не
переносил спокойно: плакал, кричал, когда было больно, когда делали укол, не давал
промывать желудок... И умер. Он умер, сколько они ни бегали вокруг него, ни старались, ни
страдали, ни уговаривали. Он как бы сам предопределил свою судьбу.
Конечно, она прекрасно помнит... Конечно, эта женщина и не вздумает напоминать ей
обо всем, что было тогда. И Лариса - тоже.
Машину остановил милиционер, попросил права, прочел и, ничего не сказав, подошел к
машине, открыл дверь и спросил:
- Товарищи, вы знаете, как зовут водителя?
- Лариса Борисовна, - ответила Гибакукова.
- Благодарю вас - Милиционер повернулся к Ларисе, отдал права, козырнул и сказал:
- Извините. Можете следовать. Желаю удачи.
- А в чем дело? - спросила Лариса.
- Проверка. Кого везете. Знаете ли вы их.
- То есть? Не понимаю.
- Ну, если за деньги, незаконный промысел.
- А если б и не знала, просто решила подвезти - бесплатно?
- Вот тогда бы и узнали, тогда бы и разобрались. Лариса села в машину. Женщины
спросили, не взяли ли штраф, не ввели ли они Ларису в неожиданный расход. Лариса
успокоила, и они поехали дальше. Полуобернувшись к женщинам, Лариса сказала:
- Вам где удобно сойти?
- У метро, Лариса Борисовна, пожалуйста.
- Хорошо. А вы тоже стоите в очереди?
- Муж. Я его подменяла.
- Я помню вашего мужа, но не встречала его здесь.
- Это ж вавилонское столпотворение. Разве увидишь?
- А как его зовут? Столкнемся, а имя-то я и забыла. Неловко.
- Дмитрий Матвеевич.
Около метро Лариса высадила своих спутниц и поехала к гостинице. Большой,
роскошный подъезд, резные двери, толстое стекло - здание было старой постройки.
При входе маячили солидные, импозантные, как униформисты в цирке, швейцары. У двух
стоявших в дверях были идеально ровные прически с проборами. Один из них обратился к
Ларисе:
- Вас ждут?
- Конечно.
- Будьте любезны, пройдите в бюро пропусков, предъявите документы, вам выпишут
пропуск, тогда пройдете.
- А где бюро пропусков?
- Обойдите дом, оно с другой стороны.
- Это ж полкилометра!
- Что поделаешь...
- Разрешите, я позвоню и он вам все скажет.
- Гражданочка, не теряйте времени. Каждый занимается своим делом.
В бюро пропусков была очередь из четырех человек, а девочка, выписывающая их, одна.
Нет худа без добра: благодаря неожиданному препятствию Лариса обнаружила, что оставила
паспорт дома. Пройти-то можно и по водительским правам. Но за паспортом все равно надо
ехать: на машину без него уж точно не запишут.
Уполномоченная разрешать проход в гости и впрямь не стала создавать лишних проблем,
она удовлетворилась водительскими правами.
Лариса прошла во входные врата. У следующей же двери она торжественно вручила
пропуск такому же, как и первые два, импозантному, украшенному галунами, позументами и
сединой стражу.
Наконец, лифт, холл, коридор, номер.
Она извинилась перед профессором за опоздание. Они вначале посетовали по поводу
сложности системы пропусков и затем перешли к диссертации. Замечания были
незначительными, переделывать ничего не надо было, работа понравилась. Оппонент сказал,
какие вопросы он задаст при защите, попросил Ларису записать их и подготовиться. Потом они
заговорили о своей работе, об отделениях, больных, операциях. Беседовали уже не оппонент и
соискатель, не профессор и рядовой врач, даже не мужчина с женщиной, а хирург с хирургом.
Они говорили о недостатках, вспоминали, где лучше, чем у них, организовано их общее дело.
Они жаждали порядка и боялись порядка. Старый мудрый врач размышлял не как профессор,
не как руководитель большой клиники, а как хирург, подводящий итоги, перепробовавший
разные приемы и методы руководства, разные методы и способы лечения, разные способы и
подходы в разговорах с больными, разные подходы и манеры в обращении с коллегами.
Он говорил о том, как понимает жизнь и работу к концу своего пути:
- Различные запреты в работе наших хирургических отделений должны быть очень
относительными, скорее рекомендациями, чем строгими установками. Требование неуклонного
выполнения инструкций создает в отделении лишь видимость порядка. А ведь в нашем-то деле
особенно нужна личная инициатива. Ведь не может быть у нас заведомых решений на все
варианты жизни и смерти. Вот и увеличивается число тайных, порой пустяковых, но
необходимых нарушений, растет число нарушителей, появляется психология нарушителя. Чуть
возникает возможность, складывается удобная ситуация, которая в этих уже подпорченных
тайным нарушением мозгах тотчас расценивается как необходимость для пользы дела (а дело
наше, известно, благое - здоровье), и либо тебя обманут, либо, еще хуже, проявят злобность, с
такой уже устойчивой психологией проявят - и к больному, и к руководству, в общем, к
людям. И все разъедается постепенно, становится аморальным, коллектив перестает
соответствовать собственным, ранее принятым моральным установкам. Появляется душок
обмана. Работники не верят себе, никому, безответственны и опасно безмятежны, равнодушны
к судьбе больного, к делу, и вся их ответственность и маета сосредоточены лишь на том, чтобы
оберечь себя от возможных неприятностей.
Старый профессор говорил медленно, мысль как бы рождалась сейчас, в процессе
разговора, хотя было совершенно ясно, что все это тысячекратно обдумано и внутренне
утверждено.
- И, кроме того, я заметил, что люди чаще всего, больше всего ругают и находят в других
как раз собственные недостатки. Жадные ругают скупость, фальшивые - лживость... Человек
обрушивается на то, что считает возможным в себе. Когда не доверяют, запрещают,
ограничивают, - точка отсчета всегда "я сам". Поэтому нарушающие всегда подозревают всех.
К сожалению, я это поздно понял и вырастил уже целый сонм нарушителей. Говорю вам это как
молодому руководителю отделения.
- Не так уж я и молода.
- А с моей колокольни вы девчонка, простите. И уж, конечно, простите за этот разговор
- нудный и в молодости непонятный. Возможно, меня вдохновила на это красота юной
собеседницы. - И он галантно склонил голову в ее сторону, а она принужденно улыбнулась в
ответ. - И еще я вам скажу напоследок, коль скоро у нас пошел такой разговор...
Лариса подумала, что разговора, пожалуй, нет, что это сплошной монолог.
- Не правда ли, - продолжал профессор, - странная вещь: вроде бы честность,
правдивость - это норма, обыденность, и, встретив ее, ты не должен, казалось бы, радоваться,
а тем не менее радуешься, удивляешься, прощаешь сразу многое, закрываешь глаза на многое.
Почему? Отвыкли? Да, вот так, к чему это я? Может, ваш вид, а может, диссертация ваша так...
А собственно, диссертация как диссертация.
Лариса снова ехала, снова думала и хотела думать об очередных заботах, то есть о
заботах, связанных с очередью, которые стали очередными во всех смыслах языка и бытия, но
не получались эти думы. Лариса возвратилась к только что услышанной проповеди, решила,
что порядок, какой-никакой, а порядок в ее отделении есть, и постепенно мысли ее
перекинулись на порядок в очереди.
Лариса ехала, особенно не задумываясь над маршрутом, пока машина не остановилась
перед ее хирургическим корпусом.
В отделении все в порядке, все спокойно. Она посмотрела оперированную больную,
спросила, что с "мышиной проблемой", прошлась по коридору, посидела в ординаторской,
посмотрела больного, возвращенного из психиатрии.
Отдохнула у себя в кабинете в кресле молча, тихо, видно, даже подремала, что
неудивительно: последние дни были хоть и веселые, но утомительные. И, никому ничего не
сказав, ни с кем не попрощавшись, ушла из отделения и поехала домой.
- Мамочка, здравствуй! Колька пришел?
- Сидит уроки делает.
- Я поем чего-нибудь, возьму с собой и поеду. А Коля пусть занимается.
Лариса устроилась на кухне, и мать поставила ей на стол какую-то еду. Сначала молчали.
Может, не хотели, чтоб Коля услышал, а может, просто от усталости или, наоборот, подбирали
спокойную тему. Наконец мама начала:
- Вот в магазине полочек нет.
- Каких полочек?
- Я ж тебе говорила, металлических, для кастрюль.
- Да куда ж ты ее приделаешь?
- А вот сюда.
- Нельзя, некрасиво. И мешать будет.
- Ничего. Не будет.
- Нельзя сюда. Стена загроможденная получится.
- Ну и что? Кастрюли туда все уйдут. На кухне необязательна красота.
- Как это необязательна?! У нас ребенок растет, а он должен привыкать, приучаться к
красоте, и не просто к красоте, а к красоте функциональной.
- При чем тут ребенок, Ларисонька? Мальчику вообще нечего на кухне делать.
- Вот и растет он у тебя тунеядцем. Он должен и на кухне тебе помогать.
- Почему "у меня"? Ты мать...
"И действительно, что же это я? Я мать. И что я спорю все время? Да черт с ней, с этой
полочкой. Старик говорил мне о клинике, ну а дом?! Все начинается с дома. Что я все время
восстаю против матери? Не доверяю я ей. А она мне. И сын растет в атмосфере недоверия. Все
думаем о нем, о его спокойствии, о том, чтобы он не услышал ругани, - фальшь, ложь, обман
только. Жил бы он в семье, где душевный покой, и пусть бы тогда слышал все. И, правда, с
одной стороны, ему нечего делать на кухне, с другой - помогать надо. Не знаю, что и как. Где,
что его подстерегает? И машина, и очередь, и споры о вине, и диссертация... Как выпутаться из
этого дикого лабиринта проходных проблем?"
- А-а! Мама! Ты все живешь в погоне за движимостью?
- Привет, Коленька.
...Закладка в соц.сетях
