Жанр: Драма
Гопники
...ит, а второй - хуево. Ему вообще не хуй было на мотоцикл
садиться. А Быку только штрафу ввалят за то, что без прав.
Мы молча курим.
- А я сегодня мастака своего постелил, - говорит Вэк. - Гондон сам виноват: не
надо было в залупу лезть. Стоим с пацанами в туалете, курим. Он приходит - хуемое,
курить в туалете нельзя. Я ему показал, как нельзя - ебцул по почкам и по
ебальнику. Главное, что при всех пацанах с моей группы.
- И что тебе будет?
- Ни хуя. Что, думаешь, я первый его отпиздил? Он, долбоеб, думал, что если я
первый курс, то можно понты кидать. Докидался. Теперь знает, до кого можно
доебываться, а до кого нет.
- Смотри, вон Иванов пиздует, - говорит Клок.
Неформал подходит к остановке. Он снова отпустил волосы и вставил серьги.
- Э, привет! - кричит ему Вэк. - Иди сюда, расскажи, где ты сейчас, а то не
виделись давно.
Неформал подходит без улыбки, с кислой рожей. Руки не подает, и мы ему тоже не
подаем.
- Я сейчас в третьей школе учусь. Перешел.
- А зачем тебе все это говно в ушах, волосы как у бабы? - говорит ему Вэк. - Или
ты думал - из семнадцатой ушел, так можно ходить, как хочешь? Нет, по нашему
району так не ходят.
- Это мое дело, как ходить. Тебя не касается.
- Что ты сказал? Повтори.
- Тебя это не касается.
- А если я ебну?
- Попробуй.
- И попробую.
Вэк дает ему прямого в челюсть. Неформал замахивается дать сдачи, но Вэк
отбивает и засаживает ему ногой по яйцам. Неформал приседает, и Вэк добавляет
ему в нос.
- Ты что, вообще нюх потерял - на своих пацанов заебываться? Еще раз увидим со
всем этим делом - яйца оторвем. Понял?
- Понял.
- А теперь вали отсюда. Вон твой троллейбус. Вэк поворачивается к нам:
- Заебали эти неформалы. В центре видели, сколько их?
- И что, Пионеры их не трогают? - спрашиваю я.
- Нет. Они там все друзья. Пионеров половина сами металлисты. А тебе металл
нравится?
- Нет.
- Ну и мне нет. Так что пусть стригется или переезжает на Пионеры жить. Не
постригется - сами постригем.
На следующий день я, Бык и Клок приходим в "контору" к Обезьяне. Кроме нас там
Гриб и еще несколько пацанов с района. Часов в девять вечера кто-то стучит в
дверь.
- Это еще кто? - орет Обезьяна. - Свои все дома.
Он подходит к дверям.
- Кто там?
- Участковый.
Обезьяна открывает, и входит старлей Миша по кличке "Горбатый". Он высокий и все
время горбится.
- Добрый вечер, ребята. Как дела?
Никто не отвечает.
- Зря вы так. Я бы на вашем месте повежливее был. Все-таки на моем участке
живете. Мало ли что...
- А что случилось? - спрашивает Обезьяна.
- Ничего. А вы думаете, если пришел, значит, обязательно что-то случилось? Я,
может быть, просто пришел поговорить с вами.
Горбатый смотрит на штангу, гири.
- Спорт - это хорошо, спорт - это очень хорошо. Занимались бы лучше спортом, с
девушками гуляли. Только не так, как с Анохиной. Вы ей, блядь, ноги целовать до
конца жизни должны, а то сели бы на полную катушку. Черепкова знаете?
- Черепа? Знаем, конечно, - говорит Вэк. - Ну и что?
- Ничего. У него уже жопа трещит на зоне. Думаешь, там любят тех, кто за
изнасилование садится? Вот сядешь ты, и спросят у тебя, какая статья. И ты
скажешь - такая-то и такая-то. А они потом спросят - а что это за статья такая?
И ты скажешь - изнасилование. И тогда все станет ясно. И будут тебя в жопу без
вазелина каждый день ебать. Понятно?
- Понятно. - Вэк говорит это с таким видом, чтобы мент понял: пора валить
отсюда, всех уже достал.
- Нет, пацаны, вы поймите...
Все смотрят в пол и ждут, когда он уйдет. Но Горбатый продолжает нести свою
херню:
- Я же для вас стараюсь. У меня - все нормально: квартира, жена, детей двое, на
"Жигули" стою на очереди. А ведь до армии сам был таким, как вы. Я вырос на
Рабочем. Спросите у пацанов постарше. Хотя какие они уже пацаны? Взрослые
мужики. Я тоже за Рабочий лазил когда-то. Всякое бывало.
- И поэтому Рабочий всегда пизды получал, - говорит Вэк, и все хохочут.
Горбатый махает рукой.
- Поймите, пацаны. Я только не хочу, чтобы вы по дурости сели.
- Не надо за нас волноваться. Не маленькие уже, - говорит Обезьяна. - Мамкину
сиську не сосем, и папкин хуй тоже.
- А ты за всех не отвечай. Мы на тебя скоро уголовное дело заведем. Во-первых,
за тунеядство. Во-вторых, за уклонение от армии. С тобой все уже ясно. Тебе
дорога одна - в зону. А они - еще пацаны. И не надо их сводить.
- А нас никто не сводит. Ты нас не лечи. Понял? - говорит Вэк.
- А ты мне не тыкай. Счас переебу палкой - потыкаешь.
Горбатый хмуро смотрит на нас. Видно, что мы его допекли.
- Ну ладно. Смотрите сами. Мое дело предупредить.
Он выходит.
Бухаем с Быком у него дома. Уже вставило, и хочется пойти поискать приключений
на свою жопу.
- Пошли к Гулькиной, - говорит Бык. Ничего поинтереснее своими тупыми мозгами он
при думать не может.
- И что?
- Ничего. Поговорим. Вдруг добазаримся.
- А ты будешь базарить?
- Буду.
- Тогда пошли.
Гулькина живет с родоками в своем доме почти у самого химзавода, и мы херячим
туда минут сорок. Бык два раза останавливается и зассывает чьи-то заборы,
постоянно закуривает новую сигарету - потянет два раза и выкинет.
Когда доходим до ее дома, ясный перец, что от Быка толку ни хера не будет и надо
действовать самому. Бык остается ждать за калиткой, а я подхожу к двери и звоню.
Открывает мамаша Гулькиной - высокая здоровая тетка, похожая на кобылу. Она,
наверное, в молодости тоже неслабо ебалась, но сейчас ни у кого на нее не
встает.
- Инна дома?
- А зачем тебе Инна?
- Поговорить надо.
- А кто ты такой?
- Одноклассник. Бывший.
В это время Бык начинает громко тошнить.
- Это еще что такое?
- Не знаю.
Мамаша Гулькиной отталкивает меня и выходит на крыльцо. Сквозь забор видно, как
у Быка изо рта вытекает склизкая блевотниа. Она снова толкает меня, в этот раз
сильнее.
- Забирай своего друга и уходи. И чтоб я вас здесь больше не видела.
- Ты что, охуела, сука, - толкать меня? Счасвъебу - хуй подымешься.
Я замахиваюсь на нее кулаком, она отступает к двери и заглядывает внутрь.
- Иван! Иди-ка сюда. Тут какие-то недоноски приперлись.
Иван, наверное, ее мужик или ебарь, и какой он - здоровый или нет, - я не знаю и
на всякий случай съебываюсь через калитку.
Бык стоит возле лужи своей блевотины и вытирает рот рукавом куртки.
- Сваливаем, - говорю я ему, и мы бежим по переулку. Выблевавшись, он немного
протрезвел. Добегаем до следующего переулка - вроде никто не гонится.
Останавливаемся и закуриваем.
- Хули ты малину испортил? Она бы ее позвала, если б не ты, долбоеб. Ты бы хоть
дальше отошел, чтоб не так слышно было. А то подумала - какие-то алкаши, бля,
пришли.
- Ладно. Хуй на нее.
- А к кому пойдем?
- Не знаю. Пошли на остановку, а там видно будет.
Проходим метров пятьсот - в переулок заворачивают какие-то пацан с бабой. Пацан
пьяный и махает руками во все стороны, как пиздобол. Баба идет немного сзади и
что-то ему орет. Они, наверное, поругались. Ни пацана, ни бабу я на нашем районе
раньше не видел. Может, они здесь и живут, кто их знает? Бык останавливается
прикурить и начинает дрочиться со своей зажигалкой. Он где-то спиз-дил старую
газовую зажигалку и теперь понтуется, типа деловой. Пацан не видит Быка и прет
прямо на него. Бык прикуривает раза с десятого, прячет зажигалку и видит пацана,
который сейчас в него врежется. Он берет сигарету в левую руку, а правую сжимает
в кулак и бьет пацана в челюсть. Тот отступает, но не падает. Баба пищит. Бык
стоит и курит, как будто ему все до жопы. Я стою рядом и жду, что будет,
готовый, если что, помочь Быку. Пацан вытаскивает из кармана куртки бутылку вина
- в ней осталось граммов сто - и разбивает о железный столб забора: делает
"розочку". Бык отступает. Я кидаюсь на пацана сзади, но он увертывается и
всаживает "розочку" Быку в живот. Баба снова пищит, как будто это ее саму
"пописали". Пацан поворачивается ко мне. Ему лет двадцать или больше, и он уже
такой упитый, что все ему по херу: "попишет" и дальше пойдет.
- Ты тоже хочешь?
- Нет, - говорю я.
- Тогда уябывай на хуй! - орет он на всю улицу, хватает свою бабу, которая опять
пищит, как дурная, и волочет за собой.
Бык стоит, прислонившись к забору, и держится рукой за живот. На куртке кровь.
- Ему пиздец, - говорит Бык. - Припух пацан.
- Больно? - спрашиваю я.
- Терпимо.
- Идти сможешь?
- Смогу.
- Может, скорую вызвать?
- Какую, на хуй, скорую? Там неглубоко. Я же в куртке, еб твою мать.
Вся родня Клока уебала в деревню, и он захотел повыделываться перед нами,
показать, какой он деловой в своей группе, где почти одни бабы. Типа, может
ебать, кого захочет.
Он пригласил троих баб из общаги и меня с Вэком. Садимся за стол в кухне. Клок
ставит литр самогонки и жратву. По телевизору - он у них стоит на кухне, потому
что в комнате обычно спит малый - поет Леонтьев. Терпеть не могу этого сраного
выродка.
- Выключи ты этого козла, - шворю я Клоку.
- Нет, не надо. Он нам нравится, - возмущаются бабы. Ладно, хер с вами.
- Ну как вам наш город? - спрашивает Вэк.
- Нормально, - отвечает одна, ее зовут Оля.
- А учеба?
- Ну, и учеба нормально.
- А чем еще кроме учебы занимаетесь?
- Ну, на дискотеки ходим.
Клок разливает самогонку.
- Ну, за знакомство.
Выпиваем.
- А как вы своих пацанов делите? - спрашиваю я у баб.
- А зачем его делить? - говорит Таня и улыбается Клоку. Он подходит к ней,
становится за сту лом и берет руками за сиськи. Она не вырывается, а, наоборот,
поворачивается к нему, и они сосутся.
Мне, получается, достается третья баба - тоже Таня. Она похуже этих двух:
некрасивая и в каком-то колхозном свитере - такие только в деревне носят,
наверное.
Клок разливает остатки самогонки, мы допиваем, и он волочет Таню в комнату, а
Вэк с Олей идут в ванную. Я остаюсь на кухне со второй Таней. Самогонка вставила
слабо: литр на шестерых - это ерунда. Я не знаю, о чем с ней базарить. Она
уставилась в телевизор: там сейчас поет Пугачева - старая корова, блядь. От не
хуй делать я подсаживаюсь ближе и кладу руку ей на колено. Ноль реакции. Я держу
руку на колене, потом веду руку выше - под юбку.
- Перестань, - говорит она.
- Что перестань?
- Ничего. Сам знаешь. То, что ты делаешь.
- А что я делаю?
- Ладно, не играй под придурка. - Она отворачивается от телевизора и смотрит на
меня, как учительница какая-нибудь сраная или чья-то мамаша, потом сбрасывает
мою руку.
- Что-то не так? - спрашиваю я.
- У меня есть парень.
- Ну и что? У меня тоже, может быть, девушка есть.
- Ну, значит, тем более.
Она снова поворачивается к телевизору.
- Ну ладно, не обижайся, - говорю я.
- Я и не обижаюсь. На таких не обижаются.
Минут через десять из комнаты выходит Клок.
- Пошли покурим.
Мы выходим на балкон.
- Ну как? - спрашивает он.
- Никак. Говорит, парень есть.
- Ну, мало что говорит.
- А у тебя?
- Все класс. И поебались, и в рот взяла. Я ее уже ебал раньше. Как там Бык? Ты у
него был?
- Нормально. В пятницу выписывают. Говорит, скоро на сбор сможет ездить.
Потом приходит и Вэк. По его роже ничего нельзя понять: такой он хитровыебанный
пацан.
- Ну что? - спрашиваю я.
Он не отвечает. Когда мы приходим с балкона в комнату, бабы уже собираются
уходить.
- Посидите еще, - говорит Вэк.
- Да нет, нам учить надо, много задали всего, - говорит Оля.
Они одеваются и выходят.
- Хочешь с бабой познакомиться? - спраши вает Клок. Мы стоим возле магазина,
пытаемся стрясти у кого-нибудь на пиво. - У меня телефон записан.
- А что за баба? Из твоей группы?
- Нет, не из группы. Но нормальная баба. Сводишь в кино, потом отдерешь. Я сам
ее не драл, а другие рассказывали.
- А сколько ей лет?
- Восемнадцать.
- Хорошо, давай.
- Если хочешь, пошли счас к телефону, позвонишь, добазаришься.
Из четырех автоматов на остановке работает только один, зато без копеек. Я
набираю номер и закрываю дверь. Клок ждет на улице, но ему все слышно, потому
что стекла в будке выбиты.
- Алло. Наташу можно?
- А это Наташа.
- Привет.
- Привет. А ты кто?
- Андрей.
- Какой Андрей?
- Обыкновенный.
- А откуда у тебя мой телефон?
- Я нашел бумажку, а там написано "Наташа" и этот номер.
- Ну и что ты хочешь?
- Познакомиться.
- А сколько тебе лет?
- Семнадцать.
- А где ты учишься?
- В тридцать втором.
- А живешь?
- На Рабочем.
- Ну, считай - познакомились. И что?
- Ну давай, может быть, встретимся?
- Когда?
- В субботу, например.
- Ну, вообще можно. А где?
- Давай возле кинотеатра "Спутник". В семь.
- Хорошо. А как я тебя узнаю?
- Ну, я такого среднего роста, волосы темные...
- А одет как будешь?
- Серые штаны и синяя куртка. А ты?
- Ну, я еще не знаю. Будет зависеть от погоды.
- Ну ладно. До завтра.
- Пока.
Я кладу трубку.
- Ну как? - спрашивает Клок.
- Договорились на завтра.
- Ну, ты, это самое, не теряйся. Своди в кино, потом - в кровать.
Я прихожу к "Спутнику" минут на пятнадцать раньше. Возле входа стоят несколько
баб. Все в юбках и блузках, и любая может оказаться Наташей. Но ни одна ко мне
не подходит.
Я рассматриваю их и выбираю, какую лучше всего выебать. Одна довольно ничего - с
короткой стрижкой и мелированием. Остальные все похуже.
К бабам подходят пацаны или другие бабы, и они, одна задругой, отваливают. Эта,
с мелированием, уходит с длинным коротко стриженным пацаном.
Без пяти семь ко мне подходит невысокая толстоватая баба.
- Ты Андрей?
- Да.
- А я Наташа. Привет.
- Привет. В кино пойдем?
- Нет. Не хочу. Давай просто погуляем.
- Ну давай.
- Ты здесь недалеко живешь? - спрашиваю я.
- Да. Ты кого-нибудь из этого района знаешь?
- Нет.
- А в училище?
- Никого.
- Ты же говорил, что в тридцать втором. Там Салим, Давыд, Зыра учатся.
- А в какой группе?
- Да откуда я знаю, в какой группе? Знаю, что учатся.
- Ну, там групп много. Я всех не знаю. А ты где учишься?
- В пятнадцатом. На швею. Заканчиваю.
- И потом что?
- Не знаю еще. У тебя сигареты есть?
- Есть.
- Давай сядем, покурим.
Садимся на скамейку рядом с площадью Свободы и старым пешеходным мостом через
пути. Закуриваем мой "Космос".
- Как ты насчет того, чтобы выпить за знакомство? - спрашиваю я.
- Это можно. А где взять?
- Ты что, точек не знаешь?
- Вообще знаю.
- Ну, тогда покажешь.
- Хорошо.
На "точке" я покупаю бутылку самогонки. Потом заходим в гастроном и берем
полбулки хлеба и двести граммов ливерной колбасы. Она забирает со стойки в
кафетерии стакан.
Садимся на скамейке во дворе. Уже темно. Я наливаю сначала ей.
- Ну, за знакомство.
Она выпивает. Я наливаю себе, выпиваю. Она режет колбасу ключом - больше ничего
нет острого. Хлеб ломаем руками.
После второй я обнимаю ее за широкую, как у свиньи, талию и нащупываю через
ветровку складки жира. Она не реагирует.
- У тебя пацан есть? - спрашиваю я - сам не знаю, зачем. Она смеется. Я
нащупываю ее сиську под курткой и кофтой, но она убирает мою руку.
- Давай лучше выпьем.
- Давай.
Допиваем остатки самогонки, доедаем хлеб. Ливерка кончилась еще раньше.
Я снова лезу к ее сиське. Она не убирает руку, просит сигарету.
Я вытаскиваю две космосины из пачки: ей и себе. Пока курим, трогаю рукой ее
сиську. Выбрасываю бычок и лезу к ней, чтобы поцеловать, но от нее так воняет
смесью табака, сивухи и ливер-ки, что я останавливаюсь.
- В рот возьмешь? - спрашиваю я.
Она смеется и говорит:
- Нет.
- А так?
- Что так?
- Ну, ты понимаешь.
- Нет, не понимаю, - и она опять смеется.
- Ладно, не выебывайся.
- Это кто выебывается?
- Так что, может быть, возьмешь в рот?
- Нет.
- Ну, как хочешь.
- Ладно, я пошла. Спасибо за угощение.
- Тебя проводить?
- Не надо. Дорогу до остановки найдешь?
- Найду.
- Ну, пока.
- Пока.
Троллейбус набит народом. Сзади столпились одни мужики-работяги, и от них воняет
дешевыми сигаретами и чесноком. Я еду на УПК во вторую смену, опаздываю.
В давке кто-то дотрагивается до моей жопы, или мне просто кажется - не знаю.
Насрать. Продолжаю смотреть в окно. Снова кто-то рукой проводит по жопе, но,
может быть, случайно: троллейбус трясет, и все толкают друг друга.
На всякий случай поворачиваюсь. Мужики как мужики. Хуй проссышь.
Выхожу на площади Ленина. Меня догоняет какой-то низкорослый лысый урод с
портфелем под мышкой. Он стоял в троллейбусе недалеко от меня.
- Что тебе надо? - спрашиваю я.
Он что-то шепчет, но я ни хера не могу разобрать.
- Что?
Он тянется к уху и шепчет:
- Как насчет того, чтобы пойти в подъезд и быстро-быстро?
Изо рта у него воняет, как будто ему туда на-срали.
- Быстро-быстро что?
- Ну как, что? Это самое.
- Валил бы ты лучше отсюда.
- Тебе что, спермы жалко?
- Мне тебя, дурака, жалко.
Я резко останавливаюсь и бью ему ногой по печени. Он падает. Портфель выпадает
из рук и раскрывается. Оттуда сыплются какие-то чертежи. Я даю ему ногой в
морду, и он садится на жопу.
- Не приебывайся к людям, пидарас сраный.
Поворачиваюсь и иду к УПК.
Сбор сегодня небольшой - человек пятнадцать. Из наших - я, Вэк и Клок. Залазим в
троллейбус, закуриваем. На последнем сиденье - Синицкая с каким-то старым
дядькой - наверное, муж. Она у меня больше ничего не ведет, и я с ней не
здороваюсь.
- Ребята, вы что, не знаете, что в троллейбусе не курят? Ну-ка, потушите
сигареты. И это еще мои бывшие ученики - учила их когда-то основам Советского
государства и права.
Вэк смотрит на нее и громко, на весь троллейбус, говорит:
- Пошла на хуй, дура.
Мы хохочем, Синицкая надувается, как жаба, и что-то бурчит мужу на ухо. Потом
опять смотрит на нас.
- Мы их воспитываем, учим уму-разуму, а они вот так.
- Да не пизди ты, дура, - говорит Вэк. - А то счас насуем по ебальнику. Лечит
она нас.
- Ты бы выбирал выражения, - говорит муж.
- Счас тебе выберу. - Вэк подходит к нему и несколько раз несильно бьет по
морде.
По роже Синицкой видно, что она соссала. А зачем людям мозги ебать? Мало того
что в школе, так еще и здесь. Она что-то шепчет мужу на ухо.
- Сиди, некуда выходить, - отвечает он громко. - Выйдем, а они - за нами.
Научила, блядь, на свою голову.
Она молчит. Мы отворачиваемся: Синицкая со своим дедом нам больше не нужны. Они
выходят на площади Фрунзе.
- Смотри, - говорю я Клоку. - Синицкая обоссалась со страху.
На сиденье, с которого она встала - мокрое пятно.
Сбор получается херовым. Нас пиздят Космонавты: их человек тридцать, если не
больше. Мне разбивают губу и ставят два "финика" под глазом. По дороге назад со
злости даем пизды в троллейбусе двум пацанам не с нашего района: они за каким-то
интересом ехали на Рабочий - к другу или к бабам, хер их там поймешь.
Вечером на остановке нет никого из наших, и я иду домой к Вэку. Он открывает мне
сам. - Заходи.
Я разуваюсь и прохожу в комнату.
- Слышал, Быру выгнали из учила? - спрашивает он.
- За что?
- За то, что мудак. Выебывался больше всех, хотел показать, типа основной. У
себя на районе ноль, а там думал запонтоваться. Ну, запонтовался. В учило не
ходил, ни хуя не делал вообще, типа самый деловой, и все ему по хую. Ну, его и
выгнали, на хуй. Сейчас армия светит.
- Как армия?
- А ему уже восемнадцать скоро будет. Этот придурок в первом классе три года
сидел. Ты что, не знал?
- Нет.
- Три года сидел. Он вообще тормозной, хуже Быка. Ну, и выебывался там больше
всех.
- И что он теперь будет делать?
- Ничего. Получил пизды от мамаши. Она прямо в учило приехала и при всех ему
пиздюлей навешала. Сказала, из дома выгонит на хуй.
- Откуда ты знаешь?
- Пацан знакомый рассказывал. Он в его группе учится.
- Ну а Быра что?
- Ничего. Психанул, побежал куда-то. Хуй она его выгонит из дома, но мозги
поебет. Так ему и надо, придурку. Я его сегодня видел пьяного. Он мне всякую
хуйню говорил - типа, сам ушел из училы и хочет в армию, типа, армия - это
заебись, почти как зона.
Хлопает дверь. В комнату заглядывает сморщенный маленький алкаш с наколками на
обеих руках - папаша Вэка.
- Ну что, герои? Как жизнь? В зону скоро?
- Завтра утром, - отвечает Вэк. Я молчу, даже не здороваюсь - пошел он в жопу.
- А что тут такого, еб твою мать? Я вон три года отбарабанил. Счас Сашка сидит.
В зоне есть закон. Там все по-честному. А здесь - кто кого наебет. Водки выпьете
со мной?
- Ну, можно вообще, - говорит Вэк. - Ты как? - Он смотрит на меня.
- Я не против.
- Ну и правильно. Возражать - хуи рожать. А на халяву и уксус сладкий.
Он уходит на кухню.
- За что он в зоне был? - спрашиваю я Вэка.
- Не знаю. Кому-нибудь въебал, наверное. Или спиздил что-то.
- Ну что вы там? Идите сюда. Не стесняйтесь. Будьте как дома, но не забывайте,
что в гостях. Особенно ты.
Он дает Вэку щелбана. Вэк дергается, но ничего не говорит.
На столе - бутылка водки и три граненых стакана 0,2. Батька Вэка нарезает хлеб и
сало, разливает водку.
- Ну, будем.
Выпиваем.
- Нет, блядь, - говорит папаша Вэка. - Не понимаю я вас, молодежь. Какие-то вы
все, блядь, не такие. Хитровыебанные, бля, - вот вы кто. Мы были попроще. Что-то
с вами не то. Это все Горбатый, наверное, виноват. Перестройки, хуейки. Все это
хуйня. А вы, блядь, не такие. Вот ты мне когда последний раз рассказывал, как у
тебя дела - хорошо или херово?
Он смотрит на Вэка. Тот не отводит глаза и сам пялится на него.
- А когда тебя мои дела начали волновать?
- Ну вот. Начинается. Ладно, давайте по второй.
Он наливает. Выпиваем. - Ты как, футбол смотришь? - спрашивает у меня папаша
Вэка. - Какой сейчас футбол? Зима же. - Вэк смотрит на него, как на придурка. -
Не сейчас, а вообще, дурила. - Ты поосторожней. - Сам поосторожней, когда со
старшими раз говариваешь, еб твою мать. Нету, блядь, нормального футбола.
"Динамо" Киев - это хохлы, а я за блядских хохлов не болею. В "Спартаке" одни
черножопые. "Динамо" Тбилиси - ну, грузины играть умеют, только не тренируются
ни хуя, пидарасы. Пьют. Такой вот футбол, бля.
- Тебе всегда все не нравится, - говорит Вэк.
Батька не отвечает, разливает остатки водки по стаканам.
- Ну, будем.
- А баба у тебя есть? - Папаша Вэка пододвигается ближе ко мне. Когда он
открывает рот, оттуда несет чесноком и "Примой". Он положил возле себя несколько
головок чеснока и кроме него ничем не закусывает. Я пододвигаю к нему свою пачку
"Космоса", но он ее не замечает и курит только свою "Приму".
- Нету, - говорю я.
- И правильно. Все бабы бляди. - Он смотрит на Вэка. - И твоя мамаша в том
числе.
Вэк охуело пялит на него глаза, и я понимаю: хорошо это не кончится.
- А что ты думаешь, она не блядовала? Блядо-вала, конечно. Ты еще малый был. С
трактористом, потом с грузином.
- Заткнись ты, блядь. Хули ты меня позоришь?
- А ты мне рот не затыкай. Я ведь могу и не понять.
Вэк бьет ему по рылу, и папаша падает вместе со стулом. Вэк подскакивает и
начинает молотить его ногами. Я пытаюсь его оттащить, а то еще убьет на хуй - он
и так чуть живой. Но Вэк молотит своего папашу, как робот какой-нибудь сраный.
Минут через пять он "сдыхает" и садится на табуретку - отдохнуть. Достает из
папашиной пачки примину, закуривает.
Папаша ворочается и что-то бормочет. Ебальник у него разбит. Он поднимается, на
нас не смотрит, ничего не говорит и выходит из кухни. Стыдно, наверное, что
родной сын пиздюлей навалял, да еще перед чужим пацаном.
- Ты так часто с ним? - спрашиваю я.
- Бывает. Пусть не выебывается.
Звенит звонок на классный час. Я всегда сваливал, а сегодня остаюсь - наверное,
в первый раз за полгода. Классная сразу замечает, что я остался:
- О, какие люди почтили нас своим присутствием.
Некоторые кретины смеются. Я делаю угрюмую рожу, но на Классную особо не злюсь:
она неплохая тетка, намного лучше, чем придурочная коммунистка Сухая. Ее летом
выперли на пенсию и передали нас физичке Матлаковой. Она помоложе - лет, может,
тридцать пять - и меньше ебет мозги.
- Нет, шутки шутками, а ты зря, Андрей, нас игнорируешь. Мы здесь всякие
интересные темы обсуждаем. И я думаю, ребята заметили, что это уже не те
классные часы, которые были в прошлом году, при Вере Алексеевне. Надо сказать, я
к ней отношусь с глубоким уважением. Она прекрасный педагог. Огромный опыт в
школе. Прекрасное знание своего предмета. Но иногда сложно бывает адаптироваться
к новым реалиям. Перестройка на самом деле, ребята, это очень серьезно. В
обществе столько изменилось за последние два-три года. И я понимаю Веру
Алексеевну, понимаю ее решение уйти на пенсию, хоть и уверена, что она могла бы
еще долго работать в нашей школе. Ей просто сложно было бы перестроиться,
перейти на новое мышление. Хотя, еще раз повторяю, она прекрасный педагог и
специалист.
- А это правда, что ее попросили на пенсию из-за того, что она сталинистка? -
спрашивает Карпекина.
Классная задумывается, смотрит в окно, потом на нас.
- Нет, вы поймите все правильно. Ну, можно сказать... Ее взгляды не совсем
вписываются в новые реалии... Но давайте не про Веру Алексеевну будем говорить, а
про вас. Мне не нравится, что вы такие пассивные, ничем не интересуетесь. Газеты
не читаете, по телевизору тоже смотрите только какие-то развлекательные
передачи. А ведь там столько всего интересного и одновременно полезного:
"Взгляд", например, или "До и после полуночи".
Классная останавливается и смотрит на нас. Всем все до лампочки, никто не
слушает ее базар. Ждут, чтобы она поскорее отпустила нас домой. Некоторые
болтают между собой, некоторые смотрят в окно, и Классная все это видит. Но она
не психует, как Сухая, только морщит лоб и говорит:
- Ну как мне вас растормошить, разбудить от спячки?
Новый год празднуем в "конторе": я, Вэк, Обезьяна и Бык. Еще Клок должен
подвалить. Он обещал привести баб из своего учила. Я целый месяц собирал деньги,
не сдавал в школе на обеды, ходил жрать на халяву, когда там оставались лишние
порции, откладывал всю мелочь. Хотел набрать хотя бы двадцатку, но получилось
всего пятнадцать.
- Ладно, я за тебя заложу, потом отдашь, - сказал Клок.
Обезьяна приволок бобинный магнитофон. Сходили в магазин и набрали жратвы: хлеба
и конс
...Закладка в соц.сетях
