Жанр: Драма
Киносценарии и повести (сборник)
...ал, тебе вечно
удастся скрывать от нас, где ты работаешь? Ты думал, мы никогда не
проведаем, что ты со своими дружками (слово "дружками" Лида произнесла
очень саркастически) подделываешь и оплевываешь последнюю ценность этого
мира - свободное слово? Ты хоть понаслышке, может, знаешь, как начинается
"Евангелие от Иоанна"? Дура, подумал Никита с искренними грустью и
сожалением. Боже, какая она дура! А ведь, пожалуй, еще поумнее выйдет,
чем большинство ее соратников! Лидочка, давай сядем (сейчас никак невозможно
было с нею ссориться - совсем-совсем не время!) А-га-а, сразу Лидочка!
Стыдно стало, проняло!..
Над скамейкою, освободившеюся с началом дождя от нянюшек и бабушек,
нависали плотно покрытые листвою ветви дореволюционного дерева, и потому
было почти сухо. Лида тараторила, не переставая: !мы по крайней мере!
достойный враг! пасть так низко! - Никите не хотелось ее перебивать, он
пользовался пассивной своей ролью, чтобы найти, с какой стороны подступиться
к сестре: надо было сделать так, чтобы она его услышала. А-га-а!
ты не отрицаешь! Ты не отрицаешь! Значит, это правда! Лидочка. Ты же
неглупая и уже не молодая женщина! - дождинки скапливались в листьях,
объединялись и, попутно захватывая коллег с нижних ярусов, падали на
скамейку, на Никиту, на Лидию, - пора было начинать разговор, не терпело
время, не терпело, - !ты же неглупая и уже не молодая женщина. Неужели
ты всерьез думаешь, что есть хоть какая-нибудь разница, кто и что болтает
по этим несчастным голосам? Неужели ты считаешь, Никита большим и
средним пальцами отмерил кусочек указательного, что хоть на столько изменится
что-нибудь, если с завтрашнего утра "Голос Америки" заведут на
первую, скажем, программу всесоюзного радио? Никогда в жизни не видела
Лида такого Никиту: взрослого, усталого, мудрого; она почувствовала себя
перед ним маленькою глупышкою; фразы брата звучали столь убедительно,
что она даже не нашла в себе силы и желания взвесить правоту их или неправоту.
Слушай внимательно - небольшая, однако, веская пауза, которою
Никита проверил, что Лида у него в руках, что разоблачительно-морализаторская
волна разбилась о его взгляд, так что мозг Лиды почти способен к
восприятию извне, сменилась словами: у тебя, у твоих друзей должны быть
какие-то контакты с американским посольством, с журналистами! Погоди, не
перебивай - я ничего не выпытываю! Так вт: не медля ни минуты, ты должна
связаться с ними, а они в свою очередь - со своим правительством и попросить!
уговорить! умолить! Ты слышишь? - умолить: если сегодня ночью
что-нибудь начнется! случится! чтобы американское правительство вытерпело!
снесло! не отвечало хотя бы сутки! Это будет сделать очень трудно -
не отвечать! почти невозможно! престиж! стратегические мотивы! но пусть
попробуют. Иначе - спасения нет. Я не способен сейчас ничего объяснить
толком, но, если американцы сумеют, пусть не начинают войну хотя бы сутки.
Даже если жены и дети погибнут на их глазах!
Бедный мальчик! подумала Лида с искренними грустью и сожалением, едва
несвязная речь Никиты окончилась, отпустила из-под своего почти
сверхъестественного обаяния. Бедный мальчик! Они довели его. Я всегда
чувствовала, что кончится именно этим. Он спятил. Может, мне не стоило
разговаривать так резко? (в сущности, она всегда очень любила брата).
Тот словно прочел ее мысли: ты можешь считать меня сумасшедшим, я слишком
понимаю, что даю тебе для этого достаточно поводов, и все же передай
мою просьбу по адресу. В ней одно то уже хорошо, что, если она и впрямь
безумна и нелепа, не будет случая ее выполнить. И дай-то Бог, чтобы не
было.
Хорошо, слушай! (Никита понял по Лиде, что не уговорил ее, что как он
два часа назад покупал согласие Машки-какашки на непонятные ей действия,
так и тут придется чем-то платить; но сегодня Никита был беспредельно
щедр). Хорошо, сказал. Слушай. Если ты все сделаешь, как я тебя прошу, -
только имей в виду, я проверю (насчет проверю Никита, конечно, гнал картину:
и теперь, и часом раньше, и двумя он поступал наугад, наудачу,
словно бутылку с письмом в море бросал) - если все сделаешь, как я тебя
прошу, - я вечером приду к вам и подробно расскажу про яузское заведение.
Коль уж оно так крепко вас интересует. Можешь пригласить даже
иностранных корреспондентов. А пока, в качестве задатка, вот, получай:
Солженицын передает тебе привет!
Ну не тот Солженицын, а ты знаешь, о ком я говорю, прыщавый, хотел
было добавить Никита в пояснение, но понял по глазам сестры, что она и
так все на раз схватила, более того: понял, что именно ненамеренный, вымышленный
привет, случайно пришедший в голову, а вовсе не обещание открыть
тайны мадридского двора, и решил дело; что, сама себе, может, не
давая отчета, приходила сюда Лида не ради голосов, не ради брата, но
чтоб хоть что-нибудь услышать о любовнике, - она порывисто обняла Никиту,
крепко, благодарно поцеловала и легкой, танцующей походкою, какой он
никогда не видел и даже не предполагал у этой грузной, давно не юной
женщины, быстро пошла, почти побежала к центру, к метро, вверх по Сретенке.
Трупец Младенца Малого, проследив глазами сквозь окно кабинета за выходом
из здания младшего лейтенанта Вялых: единственного человека, посвященного
в План и, следовательно, способного помешать делу в корне, так
сказать: превентивно, - безраздельно предался размышлениям. Задача на
поверку получалась не такою простой, как выглядела в предварительных,
когда Трупец травил генерала Малофеева, мечтаниях: под каким, например,
соусом попасть в студию? каким образом нейтрализовать звукооператора,
дежурного, контролера? - голова прямо-таки раскалывалась, а решений не
возникало. Но, видать, сама судьба задумала нынче сыграть с Трупцом на
лапу: в разгар размышлений дверь приоткрылась, явив хорошенькую женскую
головку в кудряшках: товарищ подполковник, разрешите? - сама судьба, потому
что головка оказалась принадлежащей как раз сегодняшней лейтенанточке-контролерше.
Ей, по ее словам, позарез надо было попасть на подружкину свадьбу, и
вот, поскольку старшим по званию и должности в "Голосе Америки" в настоящий
момент получился Трупец, лейтенанточка пришла отпрашиваться к нему:
через три часа выйдет, мол, Вася, вы его, дескать, знаете, а пока подежурьте,
пожалуйста, за меня, товарищ подполковник; генерал Малофеев часто
нас отпускал! и сделала глазки. Трупец Младенца Малого так обрадовался
нежданной удаче, что даже испугался, как бы лейтенанточка не насторожилась:
кто этих, таинственных, с двенадцатого, разберет?! - посему тут
же обуздал себя, сдвинул брови, стал строгим: а мы еще удивляемся, что
плетемся у американцев в хвосте! Работать у нас не любят, работать!..
Кудрявенькая тут же привела лицо в еще более умильно-умоляющее состояние
и круглым своим, плотно обтянутым вязаной юбочкою задом примостилась на
подлокотник трупцова кресла, высокою грудью прижалась к области сердца
Трупца и пролепетала: ну товарищ подполковник, ну миленький! Можно я вас
поцелую? Трупец Младенца Малого забыл о Плане, обо всем на свете забыл,
задохся сладким парфюмерным запахом и хрипло выдавил, сам почти не понимая,
что отпустить лейтенанточку на руку ему, а не в пику: ладно. Иди
уж. Гуляй!
Лейтенанточка чмокнула Трупца в щеку, след помады вытерла кружевным
платочком, от духа которого совсем поплыла подполковничья голова, и
встала с подлокотника. Подожди меня в коридоре. Дверь закрылась за кудрявенькою,
но Трупец не вдруг пришел в себя, когда же пришел - вскочил,
потер ручку об ручку и, разувшись, извлек из правого ботинка ключик. Отпер
им, прыгая на одной ноге, стенной сейф, достал заветный листок
объявления, писанный от руки, крупными печатными буквами, с орфографическими
ошибками (ни одну машинистку не решился Трупец посвятить в тайный
свой замысел), и - на всякий пожарный - маленький бельгийский браунинг.
Запер сейф. Ключик положил назад в ботинок. Обулся. Наскоро перекрестился:
с Богом!
Кудрявенькая пританцовывала в коридоре от нетерпения - видно, совсем
опаздывала на эту самую свадьбу. Трупец Младенца Малого, хоть и с браунингом
в кобуре под мышкою, хоть и в самом, так сказать, серьезном и решительном
настроении, а снова поплыл: не удержался, уцепил лейтенанточку
под руку, влез ладошкою в горячую потную щель между бицепсом и грудью,
для чего Трупцу, едва доходящему кудрявенькой до подбородка, пришлось
чуть не на цыпочки стать, - так и зашагали они рядом, словно пара коверных!
Но оказалось, что попасть в студию - еще только полдела, даже, пожалуй,
меньше, чем полдела: время Трупца Младенца Малого подходило к концу
- с минуты на минуту должен был явиться контролер Вася, - а как влезть в
эфир - оставалось совершенно непонятным. Уже не до "Программы для полуночников"
было Трупцу, - он соглашался на любую программу, - он действительно
немного знал этого Васю, человека тупого, непреклонного и
непьющего, переведенного сюда из охраны мордовских лагерей как раз за
твердость и трезвость, - и не надеялся ни купить его за бутылку, ни
отослать домой, - но вот ведь штука! - и без Васи ничего покамест не получалось!
Все три часа, что Трупец просидел в студии, он исподлобья, короткими,
но профессионально внимательными взглядами оценивал предлагаемые обстоятельства
и действующих лиц планируемой драмы: и маленькую, пухлую, в короткой
джинсовой юбочке дикторшу Таньку, каждые тридцать минут из звуконепроницаемой
застекленной будочки выходящую в эфир с последними известиями;
и Наума Дымарского: немолодого, заплывшего жиром, флегматичного
звукооператора в очках за импортным, кажется - американским, сплошь в
ползунках, верньерчиках, лампочках и стрелках - пультом; и, наконец,
мирно подремывающего в углу на стуле, привалясь к стене, - одни чуткие
руки не дремлют на взведенном, снятом с предохранителя автомате, - дежурного
офицера-татарина, - и оценки - если без благодушия - были явно
не в пользу трупцовой затеи. Тексты, что читала в микрофон Танька, с заведенной
периодичностью доставлялись с двенадцатого этажа: на специальных,
чуть ли не с водяными знаками бланках, со штампами, с печатями,
с красными закорючками подписей, и, понятно, подсунуть меж них заготовленное
рукописное объявление и рассчитывать, что дикторша по инерции
прочтет его среди других сообщений, было нелепо: смысла, может, она и не
уловит, но форма, форма бумаги! Употребить власть? Какую власть? -
власть завхоза? Вооруженный татарин явно Трупцу не подчинится (часовые у
дверей, не офицеры - прапора! - и те пропустили Трупца в студию едва-едва,
так сказать - по большому блату, по личной просьбе кудрявенькой лейтенанточки)
- не подчинится и не позволит подчиниться ни звукооператору,
ни Таньке-дикторше, - на то тут и торчит.
Словом, следовало или отказаться на сегодня от своей идеи (но на сегодня
могло обернуться и навсегда), или уж играть ва-банк: обезоружить
татарина и, держа всех троих под прицелом, захватить микрофон, как говорится,
с боя. Операция получалась более чем опасная, но и отказаться не
было сил: за три часа Трупец столько успел наслушаться пакостей, беспрепятственно
идущих в родной советский эфир, причем пакостей, изготовленных
не в Вашингтоне сраном, что еще куда бы ни шло, - а здесь, на Яузе,
в недрах собственного детища! - что, честное слово, решительно предпочитал
погибнуть, чем участвовать во всем этом дальше. Погибнуть или уж победить!
И пускай его выведут потом в отставку, пускай даже в Лефортово
посадят! - дело, сделанное им, бесследно не сгинет, даст свои результаты,
и рано или поздно, хоть бы и посмертно пусть - он не гордый! Трупца
Младенца Малого непременно реабилитируют и наградят орденом, а то еще и
поставят памятник. Когда Александр Матросов бросался на амбразуру - такое
поведение тоже на первый взгляд могло кой-кому показаться самовольством
и мелким хулиганством.
Трупец взглянул на часы: минут пять у него еще, пожалуй, было, - достал
записную книжку, нацарапал: если погибну - прошу продолжать считать
коммунистом и, вырвав листок, аккуратно сложил его и спрятал в левый
нагрудный карман: записка вдруг вообразилась Трупцу рядом с партбилетом:
пробитые одной пулею, залитые кровью, которую время превратило в ржавчину
- под витринным стеклом музея КГБ.
На этом внутренние приготовления окончились - пора было приступать к
операции непосредственно. Краем глаза наблюдая за дремлющим татарином,
Трупец Младенца Малого залез себе под мышку и, упрятав его в полусогнутой
ладони, как цирковые иллюзионисты прячут карты, вытащил браунинг.
Браунинг, в сущности, был игрушкою: прицельная стрельба не далее пяти
метров, пульки со спичечную головку, - может, и брать-то его с собою не
стоило, но лишь с оружием в руках привык Трупец чувствовать себя настоящим
мужчиною.
Потом, впервые за эти мучительные, напряженные часы, в течение которых
не раз тянулась к нему рука - столь невыносимы были потоки клеветы,
льющейся в эфир, - дотронулся Трупец до тумблерочка общего глушения:
микрофон включен, Танька-дикторша вовсю поливает голосом Леокадии Джорджиевич
о протестах западной общественности против американских военных
баз, и совсем не обязательно, нежелательно даже, чтобы шум потасовки,
сколь короткой она бы ни вышла, проник в приемники, насторожив слушателей,
возбудив их недоверие, а, возможно, и призвав в студию кого-нибудь
бдящего, с двенадцатого этажа, - дотронулся, нажал, щелкнул. И, на ничтожные
доли секунды замерев, чтобы собраться окончательно, тонко, пронзительно
заорал: й-о-а-а-а-а! и одним прыжком, буквально воздушным полетом,
одолел несколько метров до сидящего на стуле татарина, впился ему в
пах напряженным носком тяжелого ботинка. Татарин повалился вместе со
стулом, но успел нажать на спуск автомата, и пущенные веером пули отметились
на белых плитках звуконепроницаемого финского потолка. Трупец
грациозно, словно балерун, подпрыгнул на месте и опустился ногами точно
на запястья татарина, как раз в тот момент коснувшегося ковра; что-то
хрустнуло, наверное - кость; татарин взвизгнул и, катаясь по ковру, завел
волчье, душераздирающее у-у-у-у-у-у! С подхваченным автоматом в руке
Трупец, наконец, обернулся: Танька, отворив рот и выпучив глаза, оцепенело
смотрела сквозь двойное аквариумное стекло своей будочки, звукооператор
крался на полусогнутых к дверям и, кажется, испускал запахи,
свойственные медвежьей болезни. Ни с места! прикрикнул на него Трупец, -
тот замер мгновенно, только еще сильнее присел и дрожащие пальцы попытался
завести за голову. Татарин почти затих и уже не катался по ковру,
а, словно полупустая бочка в узком коридорчике трюма, качался вокруг
продольной своей оси: туда-назад, туда-назад.
В общем, все шло вроде нормально, а что-то, однако, мешало Трупцу,
что-то его тревожило. Браунинг! понял он наконец: браунинга не было ни в
руках, ни на полу рядом. Опасный, опасный непорядок, напрасно Трупец
притащил этот дурацкий браунинг сюда! но заниматься поисками было некогда:
дверь студии предусмотрительно не запиралась изнутри, а большие настенные
часы показывали без семи минут десять, - и передача последних известий
кончалась, и Вася должен был появиться вот-вот. Ти-и-ха-а! истошно
заорал Трупец, хотя все молчали и так, даже подвывания татарина перешли
уже в область ультразвука. Ти-и-ха-а! Если кто сейчас пикнет хоть
слово - застрелю без предупреждения! Подошел к звукооператору, сидящему
на корточках (вонь от того неслась несусветная), и негромко спросил: ты,
с-сука, ничего не успел там выключить? Х-гы-ы! отрицательно мотнул головою
толстяк. У-й-ы-ы! намахнулся на него Трупец Младенца Малого прикладом.
Христом-богом клянусь, христом-богом! обрел звукооператор дар речи.
Ну смотри! и Трупец приблизился к татарину, слегка наступил на него ботинком:
ты, парень, хоть и оплошал, а профессионал, я вижу. Так что сам
знаешь, чем для тебя кончится, если дернешься или раззявишь пасть! Потом
выключил у себя на пульте общее глушение, а тумблерочек, чтобы невозможно
было врубить назад, обломил железными пальцами и быстрым кошачьим шагом
проскользнул к Татьяне в кабину.
Позиция здесь, конечно, была уже не та, что в студии: только местами
и с метра от пола застекленные, стены слишком многое перекрывали: татарин,
например, не был виден вовсе, и одна седая макушка торчала от сидящего
на корточках Наума Дымарского. Но существовали, конечно, и положительные
стороны: во-первых, почти не воняло, во-вторых - дверь открывалась
внутрь кабины, так что можно было забаррикадироваться. Кстати же
оказалось и чем: небольшим, однако, тяжелым сейфиком, куда складывались
отработанные листки последних известий.
К моменту, когда Трупец оказался в кабине, Танька уже очухалась и
смотрела за происходящим с самым живым интересом: ей, должно быть,
представилось, что вся эта заварушка затеяна Трупцом исключительно ради
ее, танькиных, прелестей и что романтический подполковник станет ее сейчас
(вот и сейфом дверь подпирает!) насиловать. О! это было бы чрезвычайно
кстати! - с одной стороны, она вроде и не при чем, так сказать:
жертва, с другой же: какой зверь! какой великолепный зверь! Мужик, одно
слово! Будет о чем порассказать потом! Насмотревшись днем на нехитрую
любовь Катьки Кишко с Солженицыным, Татьяна, и всегда готовая, теперь
была готова более, чем всегда, к любому над собою насилию, и чем грубее
- тем, естественно, лучше!
Трупец Младенца Малого поискал кнопочку, чтобы временно выключить
микрофон, но так и не нашел - некогда, некогда! - достал объявление, положил
Татьяне на столик и, подобный неумелому, новоиспеченному немому,
попытался объяснить: читай, мол! Танька несколько скисла от разочарования,
но тут же и решила, что такому мужику, ежели он чего просит, отказать
невозможно, - легонечко откашлялась и, как ни в чем не бывало, невинным
голоском Леокадии Джорджиевич защебетала в микрофон: продолжаем
передачу "Голоса Америки" из Вашингтона. Просим нас извинить за техническую
заминку. Прослушайте, пожалуйста, объявление: дорогие товарищи
диссиденты и самочувствующие! ой, простите - и сочувствующие! Правительство
Соединенных Штатов сегодня в полночь выступает в крестовый поход
против коммуниз!
Словно в кино, в комбинированной съемке, мгновенно возникли две маленькие
дырочки, одна против другой, в двойном застекленном окне, и пропела
пулька, колыхнув жесткие еврейские волосы Татьяны, - Трупец на раз
выпустил очередь в сторону дырочек, - стекла хрустнули, опали тяжелым
звенящим дождем осколков, - и осторожно выглянул, - тут же следующая
пулька пропорола кожу его лба и, чиркнув по скользкой кости черепа, рикошетом
ударила в микрофонную ножку. Ч-читай, д-дура! Читай скорее! заливаясь
кровью, заорал Трупец на Татьяну; он предчувствовал: браунинг!
чертов браунинг! татарин оказался еще профессиональнее, чем представилось
Трупцу поначалу. Читай, с-сук-ка! Но сука, не переносящая вида крови,
валялась уже на полу без чувств - Трупец Младенца Малого и предположить
не мог, как страшно он сейчас выглядит.
Что ж, оставалось продолжать самому. Трупец дернулся к микрофону, но
следующая пулька впилась в плечо и, видно, перебила какую-то там артерию
или, черт ее знает, вену: черная кровь тонюсеньким, но мощным фонтаном,
метра на полтора брызнула сквозь пробоину. Трупец выпустил наугад еще
одну очередь, еще - но тут автомат замолк, зазиял полостью взведенного
затвора: патроны кончились.
И тогда Трупец, присев на пол, за сейф, заорал в сторону микрофона
всем своим тонким голосом: товарищи диссиденты! Сейчас Америка начинает
войну против коммунистов. У кого что есть белое, простынки там или наволочки!
можно и пододеяльник! натягивайте скорее на головы и бегите на
площадь! срочно бегите, а то поздно будет! Они могут до полуночи и не
дотерпеть!
В дверь начали колотить - вероятно, подоспел Вася, - Трупец что было
сил уперся в пол ногами, еще плотнее привалился спиною к сейфу, - тот
подрагивал, покачивался слегка!
!сейчас будет термоядерный удар, а вы, кто в простынках, спасетесь и
построите новую Россию, без большевиков и коммунистов! слова, которые
всю жизнь, да вот: десять минут назад, - органически претили Трупцу, -
теперь вырывались легко, сами собою и даже доставляли неизъяснимое какое-то
удовольствие. Он чувствовал, что и впрямь ненавидит большевиков и
коммунистов и хочет новой России!
Лицо татарина осторожно высунулось из-за нижнего обреза разбитого окна,
но спекшиеся от крови волосы и ресницы помешали Трупцу заметить это!
!Слышите?! Слышите?! На студию ворвались агенты КГБ и пытаются помешать
мне предупредить вас, наших истинных друзей, наших единственных союзников!
Но свободное слово не задушишь! Не расстреляешь!..
Вася бросил дверь и, держа - куль с дерьмом - воняющего звукооператора
за шиворот, орал: ну! Н-ну, с-сука! Показывай, показывай, где выключается!
Застрелю-у! - звукооператор был не в себе!
Татарин, оберегая перебитую руку, все-таки влез в студийку и, медленно
идя на Трупца, вгонял в него из браунинга пульку за пулькою!
!Товарищи диссиденты! Родные мои! Вы поняли меня, товари!
!а когда пульки кончились, с невероятной злобою и ненавистью стал колотить
полумертвого Трупца ногами в лицо, в живот, в пах. Подошедшему
Васе, который, наконец, выключил-таки пульт, не досталось уже ничего.
Стемнело, зажглось электричество, а Мэри так и сидела в одном из многочисленных
закутков идиотической комнаты смеха, окруженная кривыми зеркалами,
которые мало что отражали ее - гляделись и друг в друга и друг в
друге создавали дурные бесконечности шутовски искаженных миров, - сидела,
почитай, третий час под бдительным надзором вьетнамского офицерика,
проходящего на кнопочке практику: человечка тщедушного, низкорослого,
словно десятилетний мальчик послевоенного поколения, однако - вооруженного.
И кто заключил ее на этой импровизированной гауптвахте?! - отец,
родной отец, который никогда в жизни не позволял себе по отношению к любимой,
единственной, им же избалованной дочери никаких грубостей! - нет,
Мэри решительно, решительно не могла понять, сообразить, чем же вызвала
в генерале Обернибесове столь мощный, столь неукротимый приступ гнева.
Хоть ей самой и невнятная, однако, вполне невинная просьба, просьбочка,
просьбенка: не слушать сегодня американское радио, только сегодня,
один-единственный денечек, один вечерок, ну папка, ну что тебе стоит?! -
пусть это будет подарок к моему дню рождения!.. - генерала взорвала,
заставила топать ногами, брызгать слюною, рычать: туда же! И родная дочь
- туда же! Обложили, с-сволочи, комиссары поганые! Так вот же тебе, иудушка:
на губу! под арест! А "Голос Америки" пускай все слушают, пока я
здесь хозяин, все! Пускай знают, как их комиссары обморочивают, своих
защитников! И ты слушай, Павлина Морозова, и ты!.. - и действительно:
прямо при ней врубил приемник, стабильно настроенный на соответствующую
волну, что-то переключил на пультике, и огромный гундосый колокол, по
которому в моменты тренировочных боевых тревог обычно звучали веселенькие
песенки Аллы Пугачевой: то ли еще будет, ой-ой-ой! и подобные, -
неразборчиво забубнил на всю кнопочку голосами Ланы Деи, Леокадии Джорджиевич,
Александра Солженицына и прочих идеологических диверсантов.
Мэри грустно глядела на обступившие ее изображения рыжеволосой уродины:
то толстой, словно свинка, со свиною же харею; то тощей, как глиста,
и даже в двух местах напрочь перерванной; то кривобокой, с носом винтом;
то еще невероятно какой волнистой, - и ей представлялось, что так ее
обычно и видит Никита, и что сейчас, когда она не выполнила в общем-то
пустяковую его просьбу, надежда на желанный брак окончательно лишилась
последних оснований. Что же касалось причин генеральского гнева - их Мэри
разгадывать устала и чувствовала себя уже не обиженною на отца, но
тупо опустошенной.
Причины же гнева были таковы: когда генерал Обернибесов приехал утром
на кнопочку, его уже поджидали: молоденький офицер передал пакет, где
генералу приказывали явиться, не медля ни минуты, в политуправление.
Обернибесов никогда, еще с войны, не любил этих политуправлений, политотделов,
СМЕРШей и прочей нечисти, но тут покуда ничего тревожного не
заподозрил: мало ли? - может, политинформация какая, лекция о международном
положении, - только зачем пакет, зачем нарочный? слава Богу, телефон
существует, - ну да это их дело, у них и времени, и народу - навалом,
- и, отдав дежурному соответствующие распоряжения на период своего
отсутствия, двинулся к служебной "Волге", но офицерик не по званию решительно
заступил Обернибесову дорогу и не столько приглашающе, сколько
повелительно сделал рукою огородочку, следуя которой генерал попадал в
"Волгу" офицерика. Ладно, с этого что возьмешь?! - подумал генерал и
сдержался, сопротивляться пока не стал. На месте разберусь, вправлю им
мзги!
В кабинете, куда ввел Обернибесова офицерик, дремал у стеночки, посапывая,
какой-то дряхлый, чуть живой от старости генерал-полковник, принесенный
сюда явно затем, чтобы санкционировать полную свободу разговора
сидящему за столом майору, наглецу, который даже не привстал навстречу
Обернибесову. Привалясь задом к подоконнику, у окна торчал еще один тип,
в штатском, - лица против света не видно.
Присаживайся (сам маршал никогда не вел себя так императивно-пренебрежительно
по отношению к Обернибесову, как этот, за столом) - присаживайся,
и без предисловий и экивоков начал распекать генерала, вот именно
распекать! словно мальчишку какого, салагу, новобранца - за джинсовую
курточку, за "Го
...Закладка в соц.сетях
