Жанр: Драма
Киносценарии и повести (сборник)
... это убирать двор, чистить картошку,
менять проводку и прочее - однако, ему готовили иную судьбу:
трижды в неделю ездить под конвоем из Лефортово в здание на Яузе и имитировать
там стиль и голос любимого своего писателя, то есть сочинять за
него отрывки из новых книг, всяческие статьи, интервью и обращения к государственным
деятелям и общественности, доводя, что, кстати сказать,
особого труда не требовало, до абсурда идеи и приемы прототипа, и произносить
сочиненное в микрофон. Такая работа, хоть и заключала в себе определенный
нравственный изъян, с точки зрения бытовой, житейской представлялась
все же много приятнее и обслуги, и, конечно же, лагеря, -
только вот страшно было сознавать, что носишь в себе ужасающую государственную
тайну: убедившись в некоторой духовной нестойкости и болтливости
Солженицына, хозяева могли бы и не рискнуть выпустить его на свободу,
и сейчас, когда срок подходил к концу, Солженицын все ждал подлянку,
провокацию, которая дала бы повод отменить условно-досрочное, отправить
в лагерь и там сгноить, - ждал, опасался, но! но все-таки снова
смалодушничал, хотя и совсем в другом роде.
Никита, занятый своим, с трудом понял, вспомнил, о чем нудит Солженицын:
да, действительно, часа полтора назад, возвращаясь с двенадцатого
этажа, куда относил контролерам на утверждение пленку с сегодняшними
"Книгами и людьми", Никита издалека заметил, что у дверей отдела кто-то
толчется. По мере бесшумного - по паласу - приближения Никите все яснее
становилась мизансцена: низенькая пухлая Танька Семенова, она же Людмила
Фостер (программа "Книги и люди"), она же Леокадия Джорджиевич, стояла у
слегка приоткрытой двери, напряженная, вся поглощенная зрелищем внутри
комнаты; длинный тощий прапор, конвоир Солженицына, поверх ее головы
наблюдал столь же внимательно и за тем же самым. Засунув руки за пояс
коротенькой джинсовой юбочки, Людмила Фостер, она же Леокадия Джорджиевич,
дрочилась, пыхтя, сжимаясь, выгибая короткую спину, не слыша над
собою (или имея в виду) сопение прапора. Никита все понял вмиг: Катька
Кишко, она же Лана Дея ("Европейское бюро" "Голоса Америки"), нарушила-таки
категорический запрет Трупца и дала Солженицыну, а на атас поставила
подружку, которая так прониклась сценою, что забыла, зачем,
собственно, здесь стоит. Никита, без труда поборов возникшее на мгновение
искушение пошутить: заорать тонким, пронзительным голоском Трупца
Младенца Малого, - отодвинул рукою и конвоира, и Таньку и вошел в отдел:
потный, красный, повизгивающий Солженицын трахал со спины Лану Дею,
опершуюся руками и грудью о край его, никитиного, рабочего стола. Розовые
нейлоновые трусики Ланы Деи были спущены на колени, юбка задрана и
елозила, вторя солженицынским движениям.
Никита как ни в чем не бывало обошел пылких любовников, не услышавших
ни его появления, ни предостерегающих междометий Таньки, ни свиста прапора,
обошел и сел за стол. Наконец, Солженицын начальника заметил, и
его, Солженицына, не успевшего, кажется, даже и кончить, сдуло, словно
ветром. Катька под намеренно наглым, пристальным взглядом Никиты начала
приводить себя в порядок, бормоча: надо же посочувствовать человеку. В
тюрьме все-таки живет. В тюрьме, говорят, несладко! Все это было жалко,
грязно, но тем не менее Никиту взвело, и он, злой на себя, что способен
возбудиться от такой пакости, отошел к окну, прижался лбом к теплому
пыльному стеклу и погрузился в оцепенение, так что прослушал суету в коридоре,
и только тогда вернулся к реальности, когда заметил красно-белого
жука скорой внизу и услышал катькину реплику: говорят, его Трупец и
отравил.
Итак, Солженицын подкараулил Никиту, чтобы предотвратить возможные
последствия опрометчивого своего поступка. Никита смотрел на Солженицына
так же невозмутимо, как часом раньше - на одевающуюся Катьку, и обескураженный
прыщавый бородач попробовал зайти с другого конца, решить вопрос,
так сказать, по-домашнему, а, возможно, и с оттенком шантажа: гражданин
начальник, а Лидия Сергеевна
Влых вам, часом, не сестрица? Моя фамилия - Вя- лх! отрезал Никита и
пошел по коридору к большим лифтам.
Стучать на Солженицына Никита, конечно, не собирался - просто тот,
как специально, наступил еще на одну больную мозоль: напомнил о
родственничках-диссидентах и об их вялой, неприятной, соответствующей
диссидентской их сущности фамилии, от которой Никита аж с начальной школы
пытался отмежеваться добавляющим, как ему представлялось, упругости и
энергичности переносом ударения. К тому же, наконец прояснилось, почему
Солженицын всегда казался знакомым, где-то виденным: Никита, выходит,
несколько раз встречал его в лидкином обществе (Лидка прямо висла на
Солженицыне, роняла слюни) и, помнится, злился: нашла, мол, себе старуха
любовника! - грязь диссидентская! - раскаявшийся преступник был примерно
никитиным ровесником, то есть моложе Лидки лет как минимум на десять.
Однако, и минуты не прошло, как раздражение спало, Солженицына стало
жалко. Никита остановился, обернулся и громко, на весь пустынный коридор
сказал вдогонку бородачу, понуро плетущемуся к прапору: чего вы боитесь?
У вас же на следующей неделе статья про китайскую опасность, две
пресс-конференции и глава из "Красного колеса". Вы же монополист - кто
вас в лагерь отпустит?!
Машка-какашка ждала Никиту внизу с замирающим сердцем. Слушай, сказал
он. Я не буду вдаваться в подробности, может, это вообще - чистая психиатрия,
но ты должна срочно ехать к отцу на службу и ни в коем случае не
допустить, чтобы он включал сегодня "Голос Америки". Если не допустишь,
я на тебе женюсь. (Пауза). И не брошу. Поехали вместе! - Мэри ничего не
понимала. Не могу: много работы. Хорошо, сказала, наконец. Работай. Я
попробую. Не потому, что женишься, а потому (пауза), что я тебя люблю.
Никиту сильно тошнило и раскалывалась голова. К концу рабочего дня
это было делом обычным почти у каждого, кто служил в здании на Яузе: начальство,
экономя валюту, многое повычеркивало в свое время из финского
проекта, в том числе и показавшиеся начальству пустыми игрушками зажравшихся
империалистов ионаторы системы эр кондейшн; то есть эр кондейшн -
это начальству было еще кое-как понятно, но ионаторы??? Нащупав в кармане
таблетку аэрона, Никита побрел по вестибюлю в один хитрый закуток,
где стоял автомат с газировкою: запаренные, с землистыми лицами, поднимались
туда из своей преисподней - многоэтажного подвала - попить работники
технического радиоцентра - ТРЦ, обслуживающего все студии здания.
Насчет много работы Никита Машке, конечно, соврал: работы только и оставалось,
что забрать у контролеров утвержденный и опечатанный ролик (а
Никите уже сообщили по телефону, что ролик утвержден и опечатан, да и
прежде сомнений не было, что так оно и получится) и спустить на передатчик.
В прошлом году генерал Малофеев предложил сдвинуть график передач на
день вперед против вашингтонского, - и впрямь, хули бздеть, когда все
каналы информации в наших руках?! - и для Никиты раз-навсегда закончились
нервы под дулом взведенного автомата, закончилась постоянная истерическая
готовность выключить, заменить, заглушить, - теперь все можно
было сделать загодя, в спокойной обстановочке, любое сообщение - обдумать,
любой промах - поправить.
Вот и сегодня: получив утром запись вчерашнего вашингтонского оригинала,
Никита внимательно прослушал его дважды и решил оставить на месте
кусок про последний американский бестселлер (судя по пересказу натуральной
Людмилы Фостер - глуповатый и мало чем отличающийся от бестселлеров
Юлиана Семенова, разве в дурную сторону). Можно было б, пожалуй,
оставить и открытое письмо русских писателей-эмигрантов в адрес Политбюро
ЦК КПСС, весьма напоминающее открытое письмо Моськи в адрес Слона, но
Никита работал в "Голосе" не первый год и знал, что перестраховщики-контролеры
с двенадцатого все равно письмо вырежут и нужно будет
что-то придумывать в пожарном порядке или ставить глушилку на целые
двадцать минут и в результате лишиться как минимум половины премиальных,
- поэтому вклеил на место письм на той еще неделе сделанную заготовку о
переводе на английский и бешеном успехе в Штатах очередного опуса поэта-лауреата
Вознесенского. Идущее дальше сообщение о новой абличительной
книге из высших тактических соображений оставляемого пока Комитетом в
Советском Союзе последнего писателя-диссидента потребовало только косметического,
так сказать, ремонта: замены двух-трех фраз - после чего сообщение
превращалось в такой конский цирк, что, надо думать, последние
знакомые последнего писателя-диссидента перестанут, прослушав передачу,
подавать ему руку. Танька Семенова, специалистка по голосу Фостер, записала
эти две-три фразы, Никита со звукооператором вмонтировали их в нужные
места под глушилочку, и готовый ролик часа еще в четыре был отправлен
на двенадцатый этаж.
Никита помыл стакан, бросил в рот таблетку и нажал кнопку - не похожую,
правда, на грибок для штопки носков, но тоже крупную и красную. Автомат
заурчал, забулькал, однако воды не выдал ни капли, а таблетка таяла,
распространяя по небу и языку приторную, тошнотворную сладость. Вот
страна! - разозлился Никита и выплюнул на пол раскисший аэрон. Там, внизу,
одних инженеров сотни четыре, не считая техников, а не могут наладить
сраную железяку! Не работает? услышал Никита за спиною вопрос преисподнего,
повернулся и пошел прочь, с отвращением глотая сладкую от аэрона
слюну: не работает!
За двумя коленами коридора находились дальние лифты. Никита вызвал
кабину и стал следить, как последовательно загораются и гаснут номера
этажей на табло: одиннадцатый - высокое начальство, ныне повально пребывающее
в отпусках, десятый и девятый, родные: "Голос Америки", восьмой -
"Русская служба Би-Би-Си", седьмой - "Радио Свобода", шестой - "Немецкая
волна из Кельна", пятый - Канада и Швеция, четвертый - "Голос Израиля",
"Ватикан" и, кажется, кто-то еще, третий - соцстраны от Китая до Югославии
и Албании. На втором расположилась столовая. Вот вспыхнул, наконец,
и первый, двери приглашающе распахнулись, показав Никите в зеркале его
самого. Нехорошего цвета было лицо у Никиты, болезненного, бледно-зеленоватого,
и нечего было обманывать себя, объясняя дурное самочувствие
отсутствием ионаторов, - просто Никита знал, чт может случиться к ночи,
и животное нежелание гибнуть действовало таким вот неприятным образом.
Лифт останавливался буквально на каждом этаже, принимая в свое брюхо одних,
выпуская других: дикторов, редакторов, авторов, контролеров, пожарников
и прапоров из охраны, - Никита смотрел на лица без сожаления, какое
непроизвольно возникает, когда видишь человека, обреченного умереть
в самом скором времени. Впрочем, так же, без сожаления, смотрел и на отражение
собственного лица. А тошнота - тошнота от воли и разума не зависела.
На десятом Никита вышел и побрел по серому ворсу паласа вдоль длинного,
неярким холодным светом заполненного коридора. Двери проплывали
справа и слева, одинаковые, зеленоватого финского дерева; про некоторые
из них Никита знал, чт за ними: вот бездельники "Из мира джаза" (Луис
Канновер), идущие обычно в эфир целиком, без вымарок и доделок, вот -
"Театр, эстрада, концерт", вот - "Религиозная жизнь евреев", эти три
двери - "Программа для молодежи", - тут ребятишки и впрямь пашут! Через
десяток шагов после второго поворота коридор уступом расширился в правую
сторону. В уступе, отгороженном тонким витым шнуром, по обеим сторонам
уже не деревянной - массивной металлической, как в бомбоубежище, двери -
стояло двое вооруженных прапоров. Здесь находилась святая святых "Голоса
Америки": студия прямого эфира, откуда по сегодня велись живые, не с
пленки, передачи последних известий.
Никита не застал тех легендарных времен, когда здание на Яузе безраздельно
принадлежало Трупцу Младенца Малого, и все без исключения программы
от первого до последнего слова готовились на месте (как раз тогда
произошел, говорят, совершенно анекдотический случай с "Радио Свобода",
не с тем, что на седьмом этаже, а с натуральным, американским: ребятки
оттуда: цээрушники и эмигрировавшие диссиденты, - заметив, что ГБ работает
за них, перестали бить палец о палец, ловили яузские передачи и
предъявляли своим шефам в качестве отчета за получаемые бабки), - Никита
пришел на службу уже в период нового начальства и его установки максимально
использовать передачи врага: установки, где удачно слились интересы
маскировочные с лозунгом всенародной экономии (нашим долго не удавалось
заставить разленившихся мюнхенских коллег снова приняться за дело:
целыми неделями, бывало, молчали обе "Свободы" - американская и советская,
- ждали, кто кого переупрямит!) - и несколько лет, до самого
момента, когда по инициативе генерала Малофеева график сдвинулся, бывал
в этой комнате каждую неделю: сидел за столиком, внимательно слушал через
наушники натуральный Вашингтон и то пропускал его в эфир, то - вводя
через микшер глушилку, подавал сигнал Таньке, или Екатерине, или Солженицыну,
- тому, словом, кто имитировал прерванный голос, - чтобы читали
запасной текст, покуда Никита снова не воротится к Вашингтону. За передачами
всегда наблюдал контролер и при необходимости включал общее глушение.
Тут же со взведенным автоматом стоял еще и не их (то есть, в широком
смысле, конечно, тоже их) ведомства офицер, имеющий, надо думать,
особые полномочия. Жесткие сии меры, предупреждающие маловероятную возможность
преступного сговора диктора с редактором, после нескольких эксцессов,
случившихся на Пятницкой, в вещании на заграницу, соблюдались
неукоснительно, и это единственное вселяло робкую надежду на благоприятный
исход сегодняшней ночи.
И все же, глядя на металлические двери, Никита до галлюцинации ясно
воображал, как через два-три часа войдет за них Трупец Младенца Малого,
как отошлет контролера, как офицера ну! скажем! застрелит, как подложит
дикторше заветный свой текст про простынки, - воображал так долго, что
вооруженные прапора напряглись, готовые в любой миг действовать согласно
инструкции. А что? подумал Никита. Может, оно и к лучшему? Рвануться за
шнур, и все! И хоть трава не расти! И пускай нажимают потом - без него!
- на любые кнопки!
Вернувшись в отдел, Никита сказал собирающейся домой Катьке: сходи-ка
на двенадцатый, забери пленку и сдай в преисподнюю, и Катька, обычно
вертящая на подобные просьбы задом: не моя это, дескать, обязанность,
Никита Сергеевич, сами, дескать, и сход-те, - сегодня кротко кивнула,
потому что знала за собою вину. Глядя на выходящую из дверей Катерину,
Никита снова почувствовал смешанное с брезгливостью возбуждение и подумал:
ну не скотина ли человек?! Мир, можно сказать, рушится, а он об одном
только и мечтает!.. Только об одном!
А собственно, чего он сюда вернулся? Сидеть-высиживать, чтобы подохнуть
именно здесь, на боевом, как говорится, посту, в отвратительном
этом черно-сером здании? Не подпускать Трупца к студии прямого эфира?
Каким же, интересно, образом? - морду, что ли, ему набить? - так не Никите
с Трупцом тягаться, Трупец - профессионал, самбо знает! Может, и
впрямь следовало поехать с Машкою? Или сходить в главную контору, на Лубянку,
прорваться к начальству, объяснить? А чего ему объяснишь, начальству?
Про Обернибесова? Про кнопочку? Про то, что ребята провода
напрямую скрутили? Про простынки белые?.. Сочтут за шизофреника и отправят
в дурдом. И будут, что самое смешное, абсолютно правы! Да гори оно
все огнем! - если Никита шизофреник - стало быть, ничего и не случится;
если же шизанулся мир, так и Бог с ним тогда, с миром! значит, заслужил
мир эту самую кнопочку.
И Никита вдруг понял, что единственное, чего ему хочется сейчас
всерьез - спать.
Напряженная внутренним нетерпением, Лида шла по бульвару намеренно
медленно, спокойно, прогулочным шагом: она знала, что Никита так рано со
службы не возвращается, а никаких иных дел и желаний, кроме как повидаться
с Никитою, у Лиды в настоящий момент не было.
Слухи о том, что все голоса производятся известной Конторою, несмотря
на нелепость и фантастичность, ходили по Москве упорно и давно, лет
пять-шесть, то затихая, то вновь усиливаясь; позапрошлой осенью они достигли
апогея, и двое ребят из Комитета борьбы за свободу информации были
арестованы, - все тогда очень обрадовались, потому что арест явился великолепным
подтверждением правоты ребят и можно было начинать широкую
общественную кампанию, - но тут, как назло, именно голоса и передали под
свист и рев глушилок довольно подробную информацию о разгроме Комитета,
- и слухи тут же резко и надолго спали: если бы, мол, голоса действительно
производила мощная, но глуповатая Контора, - стала бы она сама
себя дискредитировать, да к тому же еще и глушить! Это глушить было самым
эмоциональным, самым веским аргументом против слухов.
Но вот сегодня утром пришло по дипломатическим каналам письмо из Парижа,
и в нем черным по белому было написано, что от очередного гэбиста-перебежчика
французской разведке и узкому кругу эмигрантов стало достоверно
известно, что голоса в самом деле производятся Конторою, что радиоотдел
расположен на набережной Яузы и что в числе прочих работает там
родственник видных правозащитников младший лейтенант Никита Вялых, а все
тексты и выступления Великого Писателя Земли Русской подделывает некий
раскаявшийся узник совести, знакомый читателям "Континента" по серии
статей о творчестве Александра Исаевича. Дальше в письме было, что гэбист-ренегат
покуда строго засекречен, так что, мол, ребята, остальное
копайте сами.
Новость, что Никита работает именно на пресловутых фиктивных голосах,
оказалась и для Лиды, и для родителей ударом веским: они знали, что их
сын и брат служит где-то при Конторе и в определенном смысле даже уважали
его за принципиальность и твердость: он представлялся им партнером,
сидящим по ту сторону шахматного стола и ведущим с ними бескомпромиссный,
но честный поединок, победа в котором, согласно с исторической
справедливостью, останется, конечно, за ними, - теперь впечатление получалось
такое, будто Никита на их глазах стянул с доски коня и спрятал в
карман. Все! он мне отныне не сын! патетично воскликнул поправившийся с
утра пивком диссидент Сергей Вялых. Я ему прежде спускал многое, надеялся,
что одумается, поумнеет, но теперь чаша терпения моего переполнена!
и, видно, не сумев в столь кратком монологе излить всю горечь свою и
обиду, новоявленный Тарас Бульба добавил, отнесясь уже к Лидии: а твой
Солженицын тоже хорош! Я тебя еще тогда предупреждал!
Телефон у них года два как сняли (якобы за хулиганство, которого, разумеется,
не было, кроме разговоров с заграницею), и мать, набрав двушек
из кучки, обычно лежащей на телевизоре, пошла звонить в автомат тем немногим,
у кого телефон пока оставался. Из немногих половины не оказалось
дома, однако, часа два спустя маленькая квартирка Вялых заполнилась под
завязку, а люди все прибывали и прибывали, и для каждого опоздавшего
приходилось пересказывать все сначала и показывать отрывки письма, тщательно
прикрывая остальные места конвертом, ибо до того еще, как появился
первый гость, семейным советом решено было скрыть покуда от общественности
оба факта: и позорящий семью факт никитиного участия в наиболее
грязной из затей Конторы, и позорящий все правозащитное движение в целом
и тоже отчасти семью (как-никак, Солженицын был Лидке не посторонний)
факт участия Солженицына, - приходилось пересказывать все сначала, но,
надо заметить, и пересказ, и показ не представлялись обременительными ни
отцу, ни матери, ни самой Лиде, потому что приятно сообщать о том, о чем
узнал раньше других, - и они все трое, перебивая друг друга, оспаривали
эту обязанность, и у каждого чесался язык добавить и те подробности, которые
ими же самими решено было скрыть.
Давно уже выгреблись все рубли и медяки из карманов, в дело пошли даже
остатки коммуникационных двушек с телевизора, и не столько выпившие,
сколько затравленные на настоящую выпивку гости-диссиденты повели горячую
дискуссию о необходимых мерах. В конце концов решили:
1) организовать в срочном порядке новый Комитет борьбы за свободу информации
вместо прежнего, из тех только двоих посаженных ребят и состоящего;
2) назвать его именами тех героических ребят, отбывающих в Мордовии;
3) в целях безопасности выработать гибкий устав, согласно которому
членом Комитета мог считаться каждый, кто пожелал бы себя им считать,
хоть бы и в глубине души;
4) чтобы число документов Комитета оказалось достаточно солидным,
разрешить каждому его члену выпускать собственные документы, подписывая
их не своим именем, но именем Комитета: так выходило и много спокойней
для каждого.
Правда, не совсем ясным оставалось, как довести факт создания Комитета
и текст будущих документов до широкой общественности, коли не только
газетам и журналам оттуда поставлены на границе практически неодолимые
препоны, но и радио в руках Конторы, но тут все сошлись на том, что вопрос
этот второстепенен: трусливая, инертная, запуганная внутрисоюзная
"общественность" (ее иначе как в кавычках и общественностью-то нельзя
назвать!) все равно бы не прореагировала, - общественность же главная,
истинная: иностранцы и эмигранты - слава Богу, доступ к информации пока
имеют.
Часам к четырем дело, в общем-то, было слажено, Комитет учрежден, недоставало
разве фактических сведений о деятельности радиоотдела Конторы,
чтобы в документах было чего писать существенного, а не только гневные и
саркастические, но общие слова, и совсем уж положили ждать, сгоняв тем
временем в магазин за добавкою, пока французская разведка рассекретит
гебиста-перебежчика, но тут, подобная Александру Матросову, поднялась во
весь рост Лидия и торжественно заявила, что берет подробности на себя,
потому что у нее есть опасный, но достоверный канал. Л-лидк-ка, н-не
с-смей! стукнул кулаком по столу догадавшийся Тарас Бульба. Я его
п-прок-клянул! С-сис-тых с-сэлей можно досьтись т-только с-систыми
с-срессвами! но мать кивнула: мол, выйдем, и на лестничной площадке, под
гудение лифта и запахи мусоропровода, они обсудили предстоящую операцию:
Лидия бросит брату в лицо пакет обвинений, постаравшись придать им максимально
обидную форму, и так как Никита - мальчик по сути все же порядочный,
только испорченный проклятою Софьей Власьевною, а по характеру -
горячий, он не сможет стерпеть и о чем-нибудь да проговорится, и уж пускай
он только проговорится, пускай выдаст служебную тайну! - тогда нетрудно
будет вытянуть из него и остальное и, припугнув, может, вообще переманить
на свою сторону. От перспективы спасти брата и одновременно заиметь
своего человека в самых недрах Конторы у Лиды аж голова закружилась,
и под доносящееся из-под дверей пение "Трех танкистов" она чмокнула
маму и покинула дом.
Время двигалось слишком медленно, пространство, несмотря на прогулочный
шаг, сокращалось, напротив, чересчур быстро, и Лида остановилась на
углу Сретенки, на замощенной гранитом площадке, посередине которой, затылком
к бульвару, торчал бронзовый идол Крупской. Скульпторша явно
польстила некрасивой, почти как сама Лида, жене диссидента • 1, - это
давало надежду, что, когда все, наконец, переменится, памятник Лиде будет
выглядеть столь же романтично. Хорошо бы как раз тут его и установить:
место живое и одновременно тихое. Неимоверное количество старушек
и девочек-мам баюкало закрученных в одеяльца, упрятанных в коляски младенцев,
граждан XXI века, младенцы постарше бегали и резвились и не обращали
ни малейшего внимания как на настоящий, так и на оригинал будущего
памятника, которому они, вырастя, обещали стать живыми благодарными
свидетелями.
Гром заурчал, словно гигантский кот, исходящий томлением. Лида подняла
голову: тучи снова затянули небо и готовились побрызгать ленивым, ничего
не разрешающим дождем. Обильно напитанная в июне ливнями, земля
каждое утро прила под жаркими лучами, и к середине дня над Москвою образовывалась
полупрозрачная крыша облаков, под которою, как в теплице, было
душно и нехорошо. Вечерами погромыхивало, посверкивали молнии, но к
ночи опять прояснялось, и настоящей грозы за полтора месяца не стряслось
ни разу. Шел год активного солнца: год инфарктов, сумасшествий, самоубийств.
Дождик? - Никита стоял рядом с Лидою и тоже смотрел в небо, с
которого уже летели мелкие, редкие капли. Он не удержался-таки и с Яузы
поехал в главное здание, на площадь Дзержинского, но дальше дежурного
прорваться не удалось: изложите дело мне, а я уж решу, к кому Вас направить
и так ли оно действительно срочно, как вы говорите. (Переходя на
интимный шепот). Между нами, все равно никого из настоящего начальства
нету. Отпускное времечко. Легко сказать: изложите дело. Изложить дело
дежурному лейтенанту! Никита повернулся и побрел домой: они сами не хотят
спасаться, ну ни в какую не хотят!
На Лидку он наткнулся совершенно случайно, ни о ней, ни о родителях,
ни обо всей этой компании и мыслей у него не было, однако, наткнувшись,
вдруг понял, что их-то и искал, и хоть и бессильны они, и ничтожны, и
смешны, - их даже арестовывать уже перестали! - а ведь не к кому больше
обратиться, просто не к кому!
Это правда? патетически спросила Лида, не поздоровавшись, и сверкнула
черными навыкате бараньими глазками. Как ты посмел?! Что это? Что посмел?
- Никита весь день сегодня не понимал, о чем с ним разговаривают:
здравствуй. Не притворствуй! Шила в мешке не утаишь! Ты дум
...Закладка в соц.сетях
