Жанр: Драма
Киносценарии и повести (сборник)
... - забеременеть.
- Уж не вы ль собираетесь помочь?
- Прекрати истерику!
- Истерику? - расхохоталась Ирина. - И перестаньте на меня орать!
- Ты, главное, не волнуйся! скорее всего, и не подтвердится.
- Еще как подтвердится, - шепнула Ирина.
- С чего ты взяла?! - Антон Сергеевич понял, что наговорил лишнего.
Ирина подставила ладошку под грудь, как бы взвесила:
- Отрзать? Ха! Так я вам и далась!
- Видывал я храбрых! - констатировал доктор. - А потом, когда поздно
- в ногах валяются.
- Успокойтесь. Я валяться не стану. А над первым вашим предложением
подумаю. Побрейтесь и ждите.
Антон машинально провел тылом ладони по и впрямь несколько колючей
щеке, а Ирина, наскоро натянув свитер, в охапку схватив лифчик, шубу,
шапку, магнитофон - вылетела из кабинета, из больничного здания, рванула,
едва одолев напор хакаса, дверку "жигуленка", запустила мотор и взяла
с места так, что машину аж развернуло.
Погнала по улицам на бешеной - в контексте - скорости, тормозила с
заносом, вызывала походя предынфарктные состояния у встречных и попутных
водителей, проносилась то под кирпич, то под красный, пока вдруг - вырвало
из рук баранку - не ударила машину задком об угол бетонного забора!
Спрятала в ладони лицо. Посидела, приходя в себя. Выбралась наружу -
осмотреть повреждения. Потрогала смятое крыло, непонятно зачем подобрала,
да тут же и бросила, пластмассовые осколки фонарика.
Вернулась за руль и уже спокойненько тронулась с места.
Театральная вахтерша кивнула Ирине как знакомой, и та пошла пыльными
закулисными коридорами-переходами, поднялась в звукобудочку. За пультом
сидел тощий пятидесятилетний бородач в подпоясанном свитере с кожаными
заплатами на локтях.
- А, Ириша! Привет. Заходи, - обернулся на мгновенье и снова уставился
сквозь двойное звуконепроницаемое стекло в зал, на дальнем конце которого,
на сцене, репетировали "Даму с камелиями".
Душераздирающую сцену Маргариты Готье с отцом сожителя прервал вскочивший
на подмостки режиссер, стал объяснять, показывать.
- Музыку, Толя! - заорал вдруг истошно. - Дай этим бесчувственным ослам
музыку!
- Чувственный осел, - буркнул бородач и нажал на кнопку. В зал понеслась
трогательная тема из "Травиаты". - Что с тобой? - глянул, наконец,
на Ирину внимательнее.
- Я, Толенька, уезжаю.
- Куда? когда?
- Насовсем.
- Стоп, стоп! - донесся голос со сцены. - Толя, дай сначала!
Толя включил перемотку, скрипки завизжали быстро и наоборот.
- Холодно здесь, - поежилась Ирина. - Ветер. На юг, на юг, на юг!
- А и правильно, - отозвался Толя, пустив скрипочки. - С твоими данными!
Это мы прибываем сюда! на конечную. А тебе! Благословляю! - и сделал
соответствующий жест.
- Почему! на конечную?
- Блестящий выпускник Ленинградской консерватории, - продемонстрировал
Толя себя. - Автор симфонии "Слово о полку Игореве". Помнишь, у Чехова?
Жизнь человеческая подобна цветку, пышно произрастающему в поле.
Пришел козел, съел - и нет цветка.
Ирина встала, пошла. Но задержалась в дверях:
- Послушай, Толя. Анатолий Иванович!
Тот обернулся.
- Я тебе что, совсем не нравлюсь?
- Ты?
- Почему ты ни разу не попытался переспать со мною? Я ж тебе чуть не
на шею вешалась.
- Ирочка, деточка!.. - состроил Анатолий Иванович мину уж-жасных
внутренних мучений. - Я старый больной человек. Неудачник. Живу в общаге.
Бегаю утром по крыше - чтобы аборигенки не смеялись. А сегодня, -
развел руками, - дует хакас.
- Я не жениться зову - в постель. Впрочем, конечно: ты благороден. Ты
в ответе за всех, кого приручил. Потому, наверное, и недоприручаешь.
Или, может, тебе уже нечем? Возрастные изменения?
- О-го! - выразил Толя восхищение. - Злая! И не подумал бы!
- Я не злая! Я красивая! Я самая красивая в этом городе! Не так? И
самая девственная! Смешно?
- Толя, Толя! ты чего, оглох?! - неслось истеричное режиссерово из
зала. - Стоп! выруби!
Анатолий Иванович, буркнув под нос:
- Мейерхольд! - остановил скрипочки.
Режиссер снова полез на сцену: показывать. Покрикивал, помахивал руками!
- Так ты еще и девственница? - полуспросил-полуконстатировал Анатолий
Иванович. - Как интересно! Или это! метафорически?
- Фактически! - выкрикнула Ирина. - Тьфу! шут гороховый! - и побежала
вон.
Возле машины ждал-перетаптывался квадратный парень.
- Опять? - спросила Ирина.
- Чо ты тут делала?
- А что, Васечка, нельзя?
- Он у меня допрыгается, твой ленинградец.
- Эх, был бы мой! Убьешь?
- А мне не страшно: я уже там побывал.
- Может, лучше меня убей?..
- Не-а. На тебе я женюсь.
- Точно знаешь?
- Точно.
- Ну и слава Богу.
- Где тачку-то раскурочила? Сколько тебе говорили: не можешь - не гоняй.
Крылышко отрихтуем, а вот фонарь!
- А ты б, когда учил, меньше лапал, - я б, может, уже и могла! Ладно,
инструктор, садись! Садись за руль и вези куда хочешь!
- В смысле? - недопонял Васечка.
- В том самом, - вздохнула Ирина.
- Ну ты даешь!
- Ага, - кивнула и заняла пассажирское сиденье.
"Жигуленок" взвыл, вильнул задом, рванул за угол.
Белые лебеди с гнутыми роскошными шеями плавали под полной луною, отражаясь
от глади пруда у подножья таинственного замка.
- Уйди, Васечка. Мне надо одеться, - сказала, не открывая глаз, лежащая
на спине Ирина.
- Ты чо, не останешься?
Ирина чуть качнула головою.
- Чо ж я мать тогда отправлял?
Помолчали.
- Ладно, я терпеливый, понимаю, - татуированный Васечка встал, собрал
одежду, скрылся за ситцевой занавескою, отделяющей альков от горницы.
Ирина села на постели.
- Вот я и женщина, - выдохнула едва слышно. Отвернула лоскутное одеяло,
посмотрела на расплывающееся по простыне кровавое пятнышко. - Фу,
гадость. - Помяла ладошкою грудь, ту самую, в которой Антон Сергеевич,
кажется, обнаружил опухоль.
Подружка Тамарка, одноклассница, девица прыщавая и вообще некрасивая,
работала на местной междугородной, в беленом толстостенном полуподвальчике
старого, прошлого века еще, купеческого дома. Ирина подошла с
задворок, прильнула к стеклу, присев на корточки - тамаркина смена! - и
постучала.
Тамарка обернулась, узнала подругу, обрадовалась, отперла черный ход.
- Случилось чо?
- Заметно?
- Ничо не заметно.
- А чо спрашиваешь? - и Ирина повесила долгую паузу. - Ладно, Тамарка,
беги.
- Ага. Постой, а чо приходила?
- Завтра заскочу, завтра, - и Ирина исчезла.
Тамарка стояла, недоумевающая, встревоженная, а в зальчике бухало,
внушительно и невнятно:
- Астрахань, Астрахань! Пройдите во вторую кабину. Пройдите во вторую
кабину.
Пока Ирина отпирала и открывала ворота, пес прыгал вокруг, пытаясь
лизнуть в лицо, повизгивал восторженно.
- Хватит, Пиратка, хватит! Н вот, - порылась в кармане, бросила сигарету.
- Наркоман!
Пират поймал лакомство на лету, отнес подальше, чтобы никто не отнял,
принялся лизать, жевать табак.
Ирина завела машину во двор, вошла в сени, едва не опрокинув фанерный
лист с замороженными пельменями, проломила ковшиком лед, глотнула воды.
В доме стоял храп и несло сивухой. Ирина брезгливо скосилась на комнатку,
где спал зять. Сестра демонстративно не подняла головы от стопки
тетрадок.
- Полунощничаешь? - бросила Ирина как можно нейтральнее, проходя к
себе. - Твой опять нажрался?
- Сама-то где шляешься?
- Так, - пожала Ирина плечами и скрылась за дверью, повалилась, не
сняв пальто, на кровать, обернулась к стенке, на которой висел немецкий
трофейный гобелен: шестерка белых лошадей несет во весь опор карету -
роскошная дама в окошке - а шевалье а la д'Артаньян на вороном скакуне
пытается догнать!
В дверь постучали. Ирина вскочила, принялась раздеваться со всею возможной
беспечностью:
- Войди!
- Доктор твой приходил. Часа два дожидал.
Ирина внимательно глянула на сестру: знает - не знает, сказал доктор
- не сказал? Поняла: знает.
- Подтвердилось?
- Вот, - сестра достала из кармана лабораторное стеклышко.
- Убери, - заорала Ирина. - Не хочу видеть!
- Он тебя завтра с десяти ждет.
Ирина взглянула на две фотографии на большом, накрытом салфеткою ришелье
домодельном буфете: отца и матери: обе - в траурных рамках, перед
обеими - вазочки с искусственными гвоздиками.
- Алька! Сколько раз маме операцию делали? И сколько она прожила? Как
ее всю измучили, изуродовали. Рентген, химия! А толку? Сама рассказывала,
что из их палаты ни одна дольше трех лет не протянула. Ни-од-на!
- Ей тогда больше сорока было!
- Акселерация, - грустно улыбнулась Ирина. - А сколько папе делали
переливаний, костный мозг пересаживали! Судьба, Алька, судьба! Наследственность!
- Это, - сестра суеверно умолчала название болезни, - по наследству
не передается.
- Доктор сказал? - в иронии Ирины скользнуло пренебрежение к медицине.
- Но бороться-то все равно надо! Обязательно бороться! Помнишь про
лягушку в молоке?
- Ты, Алька, как масло сбивать, ученикам рассказывай. А я уже взрослая.
- Да я ж тебя!
- Знаю-знаю. Выкормила. Ты мне как мать. Я тебе по гроб. Все, все,
хватит! Спать хочу! Слышишь? уйди! хочу спать!
Алевтина на мгновенье застыла в обиде и вышла, привалилась к изнанке
двери, заплакала:
- Все гордые: умирают, умирают!.. A я - дом тащи!
Ирина же водила пальчиком по гобелену и шептала:
- Ведь вы меня вывезете снова, правда? Вывезете, а?..
03.11.90
К утру хакас стих. Повалил мягкий, крупный снег. Ирина упихивала в
багажник последние сумки. Пират носился возле.
- Ну-ну, Пиратка, - потрепала Ирина собаку. - Вот тебе, сухой паек, -
полезла в карман, достала непочатую пачку, распечатала, аккуратненько
разложила сигареты в будке. Пошла в дом.
Прощально-внимательно огляделась. Взяла с комода отцовскую фотографию,
спрятала в сумочку. Сорвала листок с календаря, написала наискосок:
пианино можешь продать. Уезжаю на юг. Ира. Совсем было собралась выйти,
но вернулась с порога, сняла со стены гобелен с каретою.
Возле автомобиля стоял мрачный, похмельный зять.
- Раненько, - сказала Ирина.
- Молодая - учить-то! Куда загрузилась? - кивнул на заднее сиденье,
на барахло.
- Развеяться. Погреться. На юг.
- В ноябре?
- В ноябре, - ответила и уселась в машину.
Зять стал перед капотом твердо, как памятник большевику.
Ирина высунулась:
- Отвали!
- Тачку оставь и ехай куда хочешь. На юг она собралась. Разобьешь аппарат.
- Машина моя! - крикнула Ирина, едва не плача. - Мне ее папа оставил.
- Ага, твоя! Мы на ей весь огород тащим, весь дом! А ну выходи!
Ирина щелкнула шпеньком-замочком, включила передачу.
- Не выпущу, - сказал зять и еще глубже врос в землю.
Ирина сжала зубы, прижмурилась и потихоньку отпустила сцепление. Зятя
ткнуло капотом. Ирина притормозила. Родственник на карачках выполз
из-под машины, поднялся, забарабанил по крыше. Ирина ударила по газу,
оставила позади зятя, орущего на бегу:
- Эй! фонарь-то где разъ..ла?..
Когда Ирина выезжала из города, поневоле пришлось притормозить, чтоб
выпустить с автостанционной площадки громоздкий ярко-красный "Икарус":
шофер заложил руль недостаточно круто и тыкался туда-сюда, загораживая
дорогу.
Но Ирине наскучило ждать, и она, улучив мгновенье, заставила "жигуленка"
буквально выпрыгнуть из-под огромных автобусных колес!
03.11.90 - 09.11.90
Долгого, с приключениями и встречами, поначалу - зимнего - пути: через
пол-Сибири, через Урал и дальше: на юг, на юг, на юг! - достало б,
пожалуй, и на целую повесть, но нас ждут нетерпеливо главные перипетии
сюжета, потому длину одной только мелодии, нежной и печальной, той самой,
что зазвучала из магнитолы, куда Ирина, разминувшись с "Икарусом",
вставила кассету, - длину одной этой мелодии мы отмерим и на то, как затерянная,
микроскопическая на фоне бесконечной тайги, ползла (Ирине казалось:
летела) белая букашка по белому же извилистому тракту; и на то,
как у подножья изъеденной тысячелетиями каменной бабы сорвалась (Ирина
меняла колесо) машина с домкрата и содрала кожу с наманикюренного
пальчика: горе, в сущности, пустячное, но не из-за него одного, видать,
кричала Ирина звериным криком, била бессильными кулачками в холодную,
равнодушную грудь земли; и на то, как в ночном коридоре грязной транзитной
гостинички разбудил ее, тяжело спящую на диване, уголовного вида немытый
жлоб и точно, больно - Ирина и сама не ждала от себя такой прыти -
получил по яйцам; и на то, как бросал жгучие взгляды - через зеркальце,
под которым покачивался Микки-Маус, - красавец-майор, а лампочки на приборной
доске не горели, ибо тащили "жигуленка" не полста с небольшим
собственных его лошадей, а полтыщи танковых, на тросе, а сзади-спереди
гудели, ревели, чадили, рыли траками снег остальные машины дивизии; и на
то, как на крупном, перекресточном посту остановил гаишник, дернул наверх,
в стакан, и, поизучав документы, сообщил:
- Сестра ваша по всей линии такой шухер навела. Вот, телефонограмма,
дословно: умоляю вернуться.
- Это понимать так, что вы меня задерживаете? - испугалась, обрадовалась
ли Ирина.
- Вы совершеннолетняя, товарищ водитель, - пожал плечами мент. - Хотя
сестра, тоже!
- Тогда я поехала?..
то, как отмечала день рождения на лесной опушке, вечером, в свете
рников, и легкий ветерок колыхал, не задувая, два с небольшим десятка
ьких свечек, утыкавших каравай; и на то, как вышла размяться у ска
"Азия-Европа", рядом с которым высыпавшая из автобуса стайка тов фотографировалась
на память и затянула сняться с ними, и Ирина в елканья затвора
перекрестила, перечеркнула, похерила указательными стное свое личико;
и на то, как две семерки взяли ее в тиски: слева и а, и эскортировали,
гудя, а из окон высовывались с соответствующими ками молодые жеребцы;
и на то, наконец, как открылось вдруг: именно ! - огромное, синее в
этот по случаю солнечный день, вогнутое как чаша
и дорога пошла по-над ним, крутясь и виляя; по сторонам выстроились
но-голые, облезлые стволы эвкалиптов; слева, во двориках, в окружении
неющей золотом листвы, росло что-то вечнотемнозеленое, пальмы даже; а а,
совсем по кромке прибоя, полз бесконечный поезд, долго оставаясь по ению
к ней, к Ирине, почти недвижным, покуда не отполз потихоньку , - длину
одной этой мелодии.
Но она закончилась. Кассета выскочила из магнитофонного зева. Ирина
подвернула к заправке с надписью Абензин, полезла за кошельком и, как ни
считала, как ни собирала по сусекам оставшиеся желтенькие да зелененькие,
получалось литров на двадцать пять семьдесят шестого и - все!
09.11.90
Ирина медленно ехала по набережной, поглядывая по сторонам, но никто
из тусующихся ей не казался, пока не привлекли внимания два жгучих брюнета,
прямо на улице, возле врытого в песок пустынного пляжа шахматного
столика, играющие огромными, по полметра, фигурами: один - страстно,
другой - раздумчиво. То есть, внимание привлек именно раздумчивый. Она
остановилась, понаблюдала и пропела милым чалдонским говорком:
- Ребята, где тут у вас можно машину продать?
Тот, который играл раздумчиво, тоже оценил Ирину вмиг и уже было двинулся
к ней, как тот, который играл страстно, страстно же приятеля опередил.
- Какие проблемы?! - сказал с легким южным акцентом и уселся в машину
столь решительно, что приятелю поневоле пришлось вернуться к доске. -
Поехали, что ли?
Ирине явно жалко стало, что помочь вызвался не тот, а этот, но ничего
не оставалось делать, - разве, врубая передачу, бросить прощальный
взгляд на одинокую фигуру у столика. И поймать ответный.
- С какого года? - спросил тот, который играл страстно.
- Я? - несколько удивилась Ирина вопросу, возвращаясь сознанием с
пляжа в салон.
- Что вы, мадмуазель! У вас не может быть возраста. Вы - чистая
женственность. Вечная весна. Боттичелли. Я имею в виду аппарат.
- Машина?
- Машина-машина.
- Папа ее покупал! мы правильно едем?
Тот, который играл страстно, утвердительно хмыкнул.
- Папа ее купил, кажется! ну да: в семьдесят восьмом. У нас раньше
старая "Волга" была.
- В семьдесят восьмом, говорите? И задок побит!
- Это я на прошлой неделе! - попыталась оправдаться Ирина, но парень
прервал:
- Каждый изъян имеет свою цену. Потому боюсь: больше двенадцати вам,
мадмуазель, за нее не дадут.
- Двенадцать?! - обрадовалась Ирина.
От парня не укрылась ее реакция.
- Но запрашивать надо четырнадцать. Сюда, сюда, налево!..
Несмотря на значительное расстройство чувств, Ирина успела проголодаться
за безумный этот день и, обставленная сумками и чемоданами, с денежной
пачкою на столике, ела не без аппетита в уличной кабине ресторанчика
"Золотое руно".
Веселая компания 3 + 3, решившая, вероятно, продолжить ужин на пленэре,
вытаскивала из дверей накрытый стол, чему пытались противодействовать
две официантки. Ирину привлек шум, и она мгновенно узнала среди
парней того, который утром на пляже играл в шахматы раздумчиво.
Компания, усмирив официанток взяткою, утвердилась-таки во дворе и
продолжила пировать, а Ирине уже кусок не лез в горло. Она не выдержала,
решилась: встала из-за столика, подошла, остановилась vis-а-vis к давешнему
шахматисту. Тот поднял голову, улыбнулся в приятном узнавании:
- Продали машину? Да вы садитесь, садитесь, - уступил место. - Володя!
стул быстро!..
Ирина ударила шахматиста по щеке.
- Извините, - сказал тот, - но мне кажется: вы меня с кем-то спутали.
Вот, - и достал из специального кожаного чехольчика визитную карточку с
золотым обрезом. - Тамаз Авхледиани. Архитектор из Тбилиси.
- Спутала?! - изумилась Ирина. - Может, это не вы играли там в шахматы?!
Может, это не ваш приятель помог мне продать машину? Боттичелли!
- Да я его! я его, правда, первый раз в жизни видел.
- Ага, так я и поверила. Дурочка из провинции. Просте четырнадцать, -
обиженно передразнила давешнего страстного. - Официально оценим, остальное
сразу же на руки! А потом, говорит, в милицию иди! Ты же оценку
подписала!
- Мамой клянусь, я его не знаю, - апеллировал Тамаз к приятелям и
приятельницам, но Ирина, плача, возвращалась уже к своему столу.
Тамаз неловко рассмеялся и стал разливать вино, рассказывая что-то по
возможности весело. Ирина ковыряла вилкою в тарелке, приправляя котлету
слезами. Однако, веселье получалось посредственное, Тамаз встал, приблизился
к Ирине:
- Сколько он вам недоплатил?
- Разве в этом дело?! - ответила та. - Я б и за восемь! Я б и за
шесть! Папа умирал - оставил. Только зачем обманывать?!
- Сколько?! - переспросил Тамаз тверже.
- Вот, - подвинула Ирина денежные пачки на край стола. - Можете забрать
и их!
Тамаз на глазок оценил сумму.
- А обещал? Четырнадцать?
Ирина нехотя кивнула.
- Где вы остановились?
Ирина продемонстрировала сумки-чемоданы:
- Говорили: как оформим - довезут до гостиницы, помогут. А сами сели
и укатили!
- Пойдемте. Я вас устрою.
- А как же ваши?.. - кивнула Ирина на тамазов стол.
- Думаю: переживут. Не сразу, но! - и Тамаз взял с земли иринино барахло.
- А, - махнула Ирина рукою. - Все равно, - и поднялась, повесила на
плечо оставшуюся сумку.
Когда они шли к выходу, Тамаз на минутку подвернул к своей компании.
- А деньги, - сказал приятелям, - я с этого абхаза взыщу. Исключительно
в интересах Справедливости.
10.11.90
Оттого, что большую тбилисскую квартиру мы ли впервые увидим, Ирина
ли потом, позже вспомнит-вообразит в бликах прихотливого ночного освещения
и в стремительном движении, сопровождающем проход Натэлы Серапионовны
через две комнаты в третью, к особо пронзительно - из-за неурочности
- трезвонящему телефону, дорогая обстановка, тусклое золото корешков
книг, почерневшее серебро оружия на коврах, картины по стенам, - все это
покажется еще сказочнее и роскошнее, чем есть на самом деле.
- Тамаз? Это ты, Тамаз? Что случилось, мальчик?! - биологическая материнская
тревога зазвучит в этих по-грузински сказанных фразах. - В
Москве отец, в Москве. Вызвали. Зачем тебе отец? Что? Сколько? Десять
тысяч? Где я тебе возьму к утру десять тысяч?! Попал в переделку? Абхазы,
да?!
- Только не вздумай как в прошлый раз приезжать, слышишь? - прокричит
Тамаз в телефонную трубку уличного междугородного автомата неподалеку от
ночного шумящего моря. - Я на себя руки наложу, если не перестанешь бегать
за мной как за маленьким!
Сладкая медленная мелодия будет сопровождать наших героев весь следующий
день: и у карстового Синего озера, в чью бездну бросит Ирина камешек
под нетерпеливым присмотром вертящего ключ таксиста; и на Рице, по
ледяной воде которой поплывут они с Тамазом на лодке; и в вагончике-малютке
подземки, влекущей в глубь Новоафонских пещер; и в самих пещерах,
где, по настоянию Тамаза приотставшие от экскурсии, останутся они возле
разноцветно освещенных сталактитов, а, когда группа отойдет достаточно
далеко и подсветка погаснет, Тамаз в наступившей почти тьме попытается
поцеловать Ирину, но та не дастся; и в пацхе, у стены-плетня, за столом,
врытым в землю, где Тамаз не позволит Ирине выпустить рог с изабеллой,
пока тот не опорожнеет, сам отрежет кусок от длинной ленты козлятины,
коптящейся над очагом, покажет, как зачерпывать соус ткемали кусочком
лаваша: красная капелька на ирининой руке; и когда!
- Никогда! - засмеется Ирина, раскинув руки: не пуская в номер, и на
тамазово:
- Ну, чаю просто попьем! - останется непреклонна, и архитектор снова
сдастся: - Ладно, - скажет, - в таком случае едем к моим друзьям; вечер
продолжается.
- Мы там будем одни? - спросит Ирина. - Поздно уже!
- Что ты, дорогая! В этом доме всегда столько народу! Только мне надо
по пути заскочить на почту!
ь там, у тамазовых друзей, уступит национальному грузинскому мотиву,
оторый архитектор, в окружении веселой, отхлопывающей такт компании ино
внимание привлечет живое лицо немолодой женщины, особенно азартно й в
ладоши;
- Кто такая? - поинтересуется Ирина у соседа;
- Гостья, из Парижа!)
т эффектно, артистично танцевать что-то горское, но прервет танец: ,
внезапно, неожиданно, и, схватив Ирину за руку, потащит к выходу:
- Ты была когда-нибудь ночью на маяке?
- На маяке? - снова невпопад расхохочется Ирина.
- Эй! куда вы?! - понесется им вслед.
11.11.90
Большой теплоход, сияющий огнями, разворачивался в миле от берега.
Реликтовые сосны ровно шумели, дезавуируемые пунктиром маячного света.
Ирина стояла, закинув голову, и глубоко всем этим дышала; Тамаз неподалеку
пытался всучить червонец маячному смотрителю.
- Пошли! - крикнул во тьму, договорившись. - Эй, Ирина!
Она выпала из странного своего состояния.
- Ничего не трогать! со стороны моря лампу не перекрывать! - по-армейски
прикрикнул сторож, сторонясь от входа.
Поднимаясь крутой лестницею, Тамаз тянул Ирину за руку. Наверху, на
круговом балкончике, свет слепил почище фотовспышки, и глаза за недолгие
мгновения темноты не успевали к ней привыкать.
- Вот, - сказал Тамаз, доставая из многочисленных карманов кожаного
пиджака пачки десятирублевок. - Торжественно вручаю. Справедливость
одержала победу.
- Не возьму, - ответила, помрачнев вдруг, Ирина.
- Почему?
Она качнула головою:
- Значит, ты все-таки связан с ними, - и пошла к выходу.
- Постой! - крикнул Тамаз. - Не веришь, да? Не веришь?! Ты же видела
мои рисунки!..
Ирина призадержалась.
- Не знаю, - сказала, - я уже ни-че-го-не-зна-ю.
- Не возьмешь, значит?
Тамаз разорвал бандероль, пустил десятирублевки по ветру. Они, кружась
как ржавые листья, разлетались вкруг маяка, то исчезая во мраке, то
вспыхивая вновь - чем дальше, тем бледнее. Тамаз хрустнул следующей пачкою,
пустил по ветру и ее. Полез за следующей!
- Постой, - бросилась Ирина, удержала его руки в своих. - Покорил!
Лучше потратим вместе. Как же тебе удалось-то? Там, наверное, мафия?
- Мужчина должен иметь свои маленькие секреты, - улыбнулся Тамаз. Потом
привлек Ирину и поцеловал.
Она обмякла!
Гобеленные кони стронулись вдруг с места и понесли карету вдаль. Шевалье
во весь опор мчался вослед, ветер трепал перья на его шляпе, и
Ирина в прерывистом свете заоконного маяка закусила указательный: ей
стыдно было кричать, а удержаться она не могла. Зубы вдруг стиснулись
так, что на пальце выступила кровь: красная капелька на белой коже!
Восторг, наконец, несколько утих. Кони замерли. Ирина приразжала зубы.
- Господи! что это было?! Что же это такое было?!
- Любовь, - ответил Тамаз, приподнявшись на локте, глядя на Ирину с
большой нежностью, хоть и не без довольства собою. - Больше ничего.
Просто любовь.
- Милый, единственный! - принялась покрывать Ирина лицо Тамаза поцелуями.
- Счастье в гостинице. Как странно! как нелепо!
- И все-таки ты должна за меня выйти!
Мгновенно лицо Ирины стянула маска страдания.
- Нет, - сказала женщина очень твердо. - Это невозможно. Нет-нет-нет!
Да и зачем тебе?
- Нет! нет! - передразнил Тамаз. - Опять - нет! По-чему?!
- Мелодрама, - ответила Ирина. - Я должна умереть.
- Все должны умереть! - не остыл еще от раздражения Тамаз, не научившийся
покуда получать в этой жизни отказы.
- Вот! возьми! потрогай! - положила Ирина его руку на заряженную
смертью грудь.
Он погладил, взял сосок нежной щепотью. Ирину снова начало забирать,
и, с трудом пересиливая себя, она зашептала:
- Нет. Погоди. Вот, здесь. Потрогай! Вот. Шишечка. Шишечка с горошину.
Чувствуешь?
Тамаз почувствовал.
Снова привстал на локте. Посмотрел в лицо Ирины как-то недоверчиво.
- Ты же грузин, - принялась убеждать она себя, его ли. - Тебе нужны
дети. Я б одного, положим, еще и успела, но как я оставлю его сиротой?
Сама так росла! И как взвалю на тебя свое умирание? Если б ты знал, как
это некрасиво: умирать. Поверь, я видела! Ну, глупенький, - погладила
Тамаза. - Теперь понимаешь? Полтора года. Или два. И я! уйду. Месяцев
десять смогу! жить. Не дольше. А теперь поцелуй меня, слышишь?.. если
тебе не! не неприятно! слышишь? Я хочу!
...Поділитися у соцмережах
