Жанр: Драма
Киносценарии и повести (сборник)
...ко полез в сумочку.
Взору его открылось удостоверение с золотым гербом на красной обложке.
- Убедился, что нету денег? Все у них осталось - и деньги, и документы,
и билет! - начала было Жюли, но осеклась, ибо восточный гость,
странно присвистнув, упал в кресло, машинально налил и опрокинул внутрь
полстакана и простонал:
- При-э-ха-ли!
- Бедненький, - профессиональным тоном посочувствовала Жюли. - Тебя
уже пора приласкать? - и запустила руку под майку низкорослого насельника.
- Нэ надо! - взвился он как ужаленный. - Только нэ надо питат! Сам
все пакажу. Вот валюта, - и стал выбрасывать на стол пачки франков, долларов,
марок, фунтов. - Можиш каныфисковыват. Пажалуста. И расписки нэ
пиши, - и погреб кучу денег в сторону Жюли.
Та отпихивала назад:
- Не надо! Ты только за звонок заплати!
- Какая взатка?! Пачэму сразу взатка?! Каныфискуй на здаровье. А расписка
- зачэм мнэ твая расписка? Что мне с нэй дэлат?! - и снова пихал
деньги.
Тут отворилась дверь и явила черненькую из бара.
- Ти что?! - замахал на нее хозяин-гость. - Пашла! Зачэм прихадыла?!
Номером ошиблас! Я тут нэ живу.
Жюли взглянула на проститутку с некоторой ревностью:
- Если дашь позвонить, можешь, конечно, и с этой. Только в нашей профессии
главное - опыт, - и едва ли не обиженно скрылась за внутренней
дверью.
Низкорослый насельник Востока рванулся вослед.
- Стаю-сматру, - оправдывался по дороге. - Дэвушка бэдная, худая.
Вдруг, думаю, кюшат хочэт: пазаву-накармлю!
Там, во второй комнате, стояли ксероксы, брошюровальные машинки,
стопками лежали порнографические открытки, календари всех размеров и
разное прочее.
- Ну и что? - уже уличенный, ткнул восточный гость в нос Жюли образец
продукции. - Гдэ ти тут увидэла мэжнационалную розн? Чистая парнаграфыя.
Два года, - и, заискивающе взглянув в глаза Жюли, добавил с вопросцем: -
Условно, а? Вот, мэжду прочэм, - продемонстрировал открытку, на которой
негр занимался любовью с блондинкою скандинавского типа. - Этот вот,
прэдпаложим - армянин. А она из Азербайджана. Наабарот - дружьба народов!
Пралетарии всех стран!
Жюли критически осмотрела открытку и скривилась.
- Хараше, - согласился насельник, сделал таинственное лицо и поманил
Жюли пальчиком; та поневоле склонила ухо. - Танки, - прошептал, - украл
Ашот Мелконян!
Над Красной площадью сеялся мелкий колючий снежок, особенно контрастно
высвечиваясь в лучах прожекторов, направленных на! как это? на седые
стены древнего Кремля. Двое солдат, сопровождаемые разводящим, печатали
шаг по направлению к мавзолею. Начали бить куранты и произошла четкая,
словно куклы двигались в механических часах, смена караула.
Кузьма Егорович с непокрытой головою стоял за огородочкою в двух-трех
метрах от колумбария и сосредоточенно глядел на пустое место между двумя
замурованными урнами.
Взвизгнув тормозами по брусчатке, остановилась равилева "Волга" -
Кузьма Егорович не услышал, не обернулся. Равиль подошел, мужественно и
сдержанно извлек из-под мышки пистолет, протянул. Кузьма Егорович взял
машинально. Из внутреннего кармана Равиль извлек партийный билет и протянул
тоже.
- Сбежала? - спросил Кузьма Егорович откуда-то оттуда. Издалека. Извысока.
Из Вечности.
Равиль подтверждающе и вместе - скорбно, склонил повинную голову.
Кузьма Егорович слишком был погружен в Высокие Мысли, чтобы вынырнуть
из них вдруг.
- Но ложиться! - сказал раздумчиво и бросил прощальный взгляд на
праздный кусочек стены, - ложиться надо сегодня.
- Слушаюсь, - отозвался Равиль.
- Да не тебе! Мне! - и добавил: - Большая тревога!
И тут же, минуту-другую всего спустя, задвгались мощные телеобъективы,
закрутились кольца резкости на плывущем над полузатененной чашею
Земли спутнике, а в огромном, до отказа забитом электроникою зале, заметались
зеленые лучи по экранам радаров, прерывисто загудел тревожный
зуммер, замигали красные лампы и большой трафарет с надписью по-английски:
БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ • 1, заставив офицеров вооруженных сил США напрячь
на пультах руки.
Металлический голос вещал из-под потолка:
- Боевая готовность номер один. Боевая готовность номер один. Войска
МВД, КГБ и части Советской Армии заняли и прочесывают Москву. В воздух
подняты все летательные аппараты Московского военного округа. Боевая готовность
номер один!
- Профессией надо было заниматься, а не политикой! - кричал в телефон
раздраженный Секретарь французского ЦК. - Вот теперь и возвращайтесь!
- Чтоб надо мною смеялся весь Париж? - возмущалась Жюли на своем конце
провода, а насельник Востока опрокидывал в себя очередные полстакана.
- Жюли Лекупэ не сумела удовлетворить старую русскую обезьяну! Ха-ха!
Секретарь отставил на отлет трубку, которая выкрикивала еще менее
лестные определения Кузьмы Егоровича, и укоризненно посмотрел на своего
секретаря. Тот взял орущую трубку, словно змею, и пропел вкрадчиво:
- Но подумайте, дорогая! Что? Не расслышал. Куда идти?
- В жопу! - артикулировала Жюли. - В жо-о-пу!
Восточный гость сидел у стола еле живой (одна бутылка коньяка опустела
совершенно, другая - наполовину) и, вырывая из записной книжки листок
за листком, разжевывал их и проглатывал!
Последнюю сцену представил нам экран монитора, один из доброй полусотни,
находящийся в специальном подвале "Интуриста"; вместе с нами наблюдал
картину и сидящий у самого экрана Кузьма Егорович; за ним, стыдливо
полуотвернувшись, чтобы как бы не видеть экрана, но самого Кузьму
Егоровича как бы видеть, стоял Равиль, а за Равилем, стыдливо отвернувшись
совсем, - несколько человек интуристовского начальства.
За Кузьмою же Егоровичем и за тем, как он наблюдает за Жюли, наблюдал
Седовласый по своему телевизору и мурлыкал:
- Л-любовь нечаянно нагрянет!
Жюли в сердцах бросила трубку, взглянула на хозяина номера.
- Уже едут? - спросил тот, вставая Жюли навстречу - руки вперед, под
наручники, и свалился.
Жюли подошла, попыталась поднять.
- Я тыбэ русским языиком гаварю, - провещал насельник Востока. - Луче
жит стоя, чэм умэрет на калэнях!
Кузьма Егорович поигрывал скулами и наливался кровью, глядя, как волочит
Жюли восточного гостя к кровати; когда, устроив беднягу, Жюли принялась
стаскивать с него ботинки, Кузьма Егорович не вытерпел: встал,
нервно слазил в карман, откуда извлек, не разобрав что это, равилев пистолет,
потом кивнул головою, как полководец перед атакою, и направился к
выходу.
- Кузьма Егорович! - ринулся за ним Равиль. - Осторожно! Заряжено!
Едва Жюли дотронулась до замочной ручки, чтобы запереть, как дверь
распахнулась и явила разгневанного Кузьму Егоровича. Вдохнув и не находя
сил выдохнуть, он стоял, набирая на лице колер от розового до темно-багрового.
Свита маячила позади, не смея поднять глаз.
Насельник Востока задрал руки. Жюли презрительно приподняла плечо и
двинулась уйти. Кузьма Егорович удержал ее, развернул к себе, удивился
собственной вооруженности, передал пистолет пришедшему от этого в сдержанный
восторг Равилю и неумело, по-детски как-то замахнувшись, ударил
Жюли ладошкою по щеке!
"ЗИЛ" Кузьмы Егоровича ехал по ночной Москве.
Впереди, как обычно, сидел Равиль и, подыхивая на пистолет, полировал
его рукавом. Сзади - в одном углу - Кузьма Егорович, в другом - Жюли:
отвернувшись, безразлично глядя в окно. На откидном сиденьи зажато, с
прямой спиною, примостился переводчик. Глаза его были завязаны.
Какое-то время все молчали, потом Кузьма Егорович произнес:
- Скажи ей: я был неправ.
Переводчик повторил по-французски:
- Он был неправ.
Жюли не отреагировала: только шины шуршали по асфальту да чуть слышно
урчал мотор.
- Я ее оставляю, - нарушил паузу Кузьма Егорович.
- Он вас оставляет, - сказал переводчик.
- Не в смысле оставляю, а в смысле - оставляю, - поправился Кузьма
Егорович.
- Не в смысле оставляет, а в смысле - оставляет, - перевел переводчик,
не вдаваясь в языковые тонкости.
Жюли все равно молчала.
Тогда Кузьма Егорович собрался духом и выдал:
- Каждый мужчина в нашей стране имеет право на ревность.
- Каждый мужчина в ихней стране имеет право на ревность, - бесстрастно
перевел переводчик.
Жюли кивнула за окно, чуть улыбнулась и спросила совершенно по-русски:
- Otchakovo?
Лирическая мелодия песни о любви на современном этапе сопровождала не
менее лирическую прогулку по огромному пустынному пляжу трех фигурок:
взрослого роста двоих и - за руки между ними - маленькой.
Мощный артиллерийский бинокль зафиксировал пару невозмутимых рыбаков,
стоящих со спиннингами у кромки зимнего штормового прибоя. Быстрая, смазанная
панорама, скользнув по гуляющим троим, уперлась в еще одну рыбачащую
- на противоположной оконечности пляжа - пару и сопроводилась голосом:
- Второй, второй, как слышите?
Один из рыбаков поднес ко рту спиннинг, и возникло искаженное электроникою
бормотание:
- Слышу нормально, слышу нормально.
- Проверка связи, - сказал в уоки-токи Равиль, одетый лесничим и примостившийся
на плащ-палатке в сырой горной расселине, сказал и бинокль
отложил.
- Я так хочу быть с тобой и я буду с тобо-ой, - спела Машенька, а потом
повторила те же слова по-французски.
- Не так, Маша! Не совсем так, - мягко поправила Жюли и вместе с девочкою
спела сладостные слова.
Кузьма Егорович, гордый и счастливый, хоть ни бельмеса и не понимающий,
скосился на дам.
Когла проходили мимо торчащей из песка щелястой раздевальной кабинки,
оттуда вдруг высунулась таинственная рука и втащила Жюли вовнутрь. Та
взвизгнула было, но звук не успел разнестись, удержанный запирающей рот
крепкой ладонью.
Жюли посмотрела на похитителя:
- Ты??! Здесь??! Этого еще не хватало!
Похититель, вернее - =тельница, которою оказалась Вероника, отпустила
мать:
- Проститутка для Кремля! Эксклюзивное интервью. Дорого, - быстро,
очень по-деловому, выпалила Вероника. - Встречаемся в восемь, возле
церкви!
- Дедушка, дедушка! - дергала Маша Кузьму Егоровича. - А где тетя Жюли?
Кузьма Егорович скосил глаза на одинокую кабинку, оставшуюся метрах в
двадцати позади, и сказал укоризненно:
- Ай-ай-ай, Маша! Тетя Жюли делает пи-пи, - и, снова оглянувшись беззаботно,
вдруг настороженно приостановился.
- Я не допущу, - кипятилась меж тем в кабинке Жюли, - чтобы ты компрометировала
Кузьму Егоровича! Настоящим коммунистам в России и без того
туго!..
- Ну чего, дед? - тянула Машенька Кузьму Егоровича, пристально глядящего
на кабинку. - Пошли-и. Нехорошо подглядывать.
- Там, кажется, штаны, - невнятно пробормотал Кузьма Егорович.
- Ты никогда, никогда не проникнешь в этот дом! - шипела Жюли.
- Думаешь? - усомнилась Вероника.
- И думать нечего: я тебя просто! в Сибири сгною!
Кузьма Егорович по мере того, как приближался к кабинке, все ускорял
шаги, все круче нагибался, все невероятнее выворачивал голову:
- Штаны-ы!
- Ориентир В-2! Ориентир В-2! - бормотал в уоки-токи Равиль, раком
скарабкивающийся из расщелины.
Рыбаки со всех ног чесали к кабинке, утопая в песке!
Кузьма Егорович рванул дверцу, как оперативник в кино.
- Интервью, господин Кропачев! - мгновенно сориентировалась Вероника
и протянула Кузьме Егоровичу под нос диктофончик.
Жюли оттеснила Веронику, закрыла Кузьму Егоровича собою и авторитетно
произнесла:
- Господин Кропачев в отпуске интервью не дает!
- Ну отчего же! - довольный тем, что обладателем штанов оказалась обладательница,
ответил Кузьма Егорович. - Если газета достаточно прогрессивная!
- Progressive?? - возмутилась Жюли. - Reaction! Reaction! - и, взяв
Кузьму Егоровича под руку, потащила наружу.
Вероникою, впрочем, уже занималась четверка рыбаков.
Большой теплоход, усеянный редкими огнями, медленно разворачивался
близ берега.
Кузьма Егорович стоял на верхней палубе - пальто внакидку - и вдыхал
ветер перемен. Потом спустился в каюты. Дверь ванной, за которою слышался
шум душа, была приоткрыта, бросая длинный косой луч на ковер коридора.
Кузьма Егорович подошел к щели, приложился глазом: за полупрозрачной
занавескою Жюли принимала душ.
Чем дольше смотрел Кузьма Егорович, тем больше воодушевлялся. Жюли
почувствовала постороннее присутствие, выглянула из-за занавески:
- Это вы, Кузьма?
Кузьма Егорович вздрогнул и поспешил дверь прикрыть.
- Ничего-ничего! - крикнула Жюли. - Мне не дует.
Кузьма Егорович улыбнулся тоже и даже сделал довольно решительный шаг
внутрь, как! характерным, требовательным образом зазуммерила кремлевская
вертушка. Кузьма Егорович сорвался с места и припустил на звук.
Жюли, накинув халатик, плавно прошествовала в спальню. Дверь за собою
закрыла ровно настолько, чтобы, проходя по коридору, можно было увидеть
пространство перед зеркалом. В это как раз пространство поместилась,
сняла халатик, не спеша надела тончайший, весь в кружевной пене, пеньюар
и принялась расчесывать волосы, через зеркало поглядывая на дверь.
В щели тенью, на цыпочках, промелькнул Кузьма Егорович.
- Вы, кажется, что-то хотели сказать, Кузьма? - окликнула Жюли.
Кузьма Егорович воровато появился на пороге и, стараясь не смотреть
на Жюли, понуро произнес:
- Спокойной ночи.
После чего прикрыл дверь и бесповоротно скрылся.
Вчерное окно билась рождественская метель. В детской Жюли, одетая
маркизою Помпадур, сделала два последних стежка на корсаже Маши - Красной
Шапочки, откусила нитку и, хлопнув девочку по попке, послала:
- Беги!
Машенька впорхнула в огромную залу, посреди которой стоял торжественно
и красиво накрытый рождественский стол: елочка со свечами, подарки на
тарелках под салфетками, великолепие вин и закусок. И, конечно, традиционный
гусь.
Вслед за Машенькою вплыла Жюли, ловя восхищенные взгляды. По обеим
сторонам стола сидели Равиль и Кузьма Егорович: последний в ослепительно
белом смокинге, первый - одетый оперным татарином: шаровары, поясной
платок, широкий музейный ятаган. Еще один прибор был пока не задействован.
- По случаю маскарада, - торжественно произнесла Жюли, - говорим
только по-французски! - и уселась за стол.
- Чего-чего? - спросил Седовласый у молодого своего ассистента.
- Собираются говорить только по-французски, - перевел ассистент.
- Это кто? - зашелся мрачным смехом Седовласый. - Кузьма?!.
- А почему нету папы? - спросила по-французски Машенька.
- Как это нету? - раздалось от дверей, и появившийся в комнате Никита
сделал что-то вроде циркового антрэ.
- Только по-французски! - шутливо поправила Жюли, оборачиваясь, и остолбенела:
рядом с Никитою стояла Вероника.
- Ну! - взглянула Вероника на Никиту.
- Знакомься, папа, - решился тот. - Моя невеста.
- Добрый вечер, господин Кропачев, - пропела Вероника, делая несколько
пародийный книксен. - Привет, мама.
Жюли стояла как каменная. Кузьма Егорович стрельнул глазами на нее,
потом на будущую невестку и поправил бабочку, с непривычки давящую на
горло.
- Вы, кажется, не вполне точно информированы относительно наших! отношений!
Это - гувернантка моей внучки. Так что называть ее мамой! -
объяснил, смущенно краснея.
- Но вас-то, господин Кропачев, я могу называть папою? - дерзко улыбнулась
Вероника.
- А я даже очень рада! - сказала Машенька чересчур громко и твердо, с
эдаким вызовом, и потащила Веронику за стол. - Тебя как звать?
- Вероника, - ответила Вероника.
Возникла неловкая пауза, разбавленная восьмикратным боем часов.
- Мент родился, - прокомментировал Никита тишину, но она вдруг снова
нарушилась: на сей раз посторонним шумом с улицы.
Кузьма Егорович привстал, приник к окну.
- Народ обретает права, - пояснил Никита назидательно.
Зазуммерила внутренняя связь. Равиль вскочил, послушал:
- Фургон с продуктами не пропускают. Пикетчики сраные!
- Только по-французски! - произнесла встревоженная Жюли, как бы заклиная
праздничную атмосферу вернуться.
- Постой! - остановил Кузьма Егорович Равиля. - Сам выйду. - И посетовал:
- Вот народ! Только за границей и уважают!
- А зачем нам еще продукты? - спросила на ломаном русском Жюли вдогонку
мужчинам.
- Про запас, - пояснил Никита. - На случай осады.
За воротами, возле вахты, в сумятице метели, волновался не пикет, а
целый небольшой митинг. Лозунги типа: КРОПАЧЕВ, УЙДИ ПО-ХОРОШЕМУ!, ДАЕШЬ
СОЦИАЛЬНУЮ СПРАВЕДЛИВОСТЬ!, КПСС - РЯД ГЛУХИХ СОГЛАСНЫХ! и аналогичные,
которых много можно набрать из архивов рубежа девяностых, колыхались над
толпою, облепившей большой грузовик-фургон с красными надписями АВАРИЙНАЯ
на бортах. Народ волновался, барабанил кулаками и древками плакатов
по стенам фургона.
- Разойдись! - безуспешно пыталась охрана расчистить дорогу грузовику.
- Пропустите аварийную!
- Знаем мы ваши аварийные! - кричали из пикета. - Кто ж это КРАСНАЯ
ИКРА напишет?!
- Отдай продукт, Кузьма! Дети голодают!
- Добром отдай!
Кузьма Егорович в шутовском своем белом смокинге, в короткой внакидку
дошке явился на пороге-ступенечке вахты.
- Товарищи! - прокричал. - Товарищи!
Толпа как-то вдруг перестала шевелиться, притихла.
- Заткнись! - шипел один на соседа.
- Гляди, гляди, Сам вышел, - комментировал другой с уважением.
- Тамбовский волк! - только отдельные возгласы из прежних пыжились
вырваться на свободу, но, неуместные в напряженной тишине, гасли, недоговоренные,
недокрикнутые.
- Товарищи! - сказал Кузьма Егорович спокойнее, почувствовав, что его
слушают. - В резиденции прогнили трубы. Водопровод заливает подвал. Это
же, - кивнул на великолепный особняк прошлого, если не позапрошлого, века,
- народное достояние. Ваше!
- Ежели наше - чего ж т тут живешь? - спросил кто-то ехидный, и реплика
прозвучала уже не так неуместно.
- Вы хотите, чтобы дело рук ваших дедов, ваших прадедов погибло ни за
грош?!
- Заботливый какой, - понеслось в ответ.
- Вот и отдай дедово!
Толпа уже почувствовала, что нормального, искреннего разговора не будет,
и зашумела, загалдела по-прежнему:
- Хватит нае..вать!
- Фургон открывай!
- Показывай водопроводчиков!
- Товарищи! - пытался перекрыть Кузьма Егорович галдеж. - У нас же
правовое государство!
- Прав до х.. - жрать нечего! - выкрикнул из толпы бас!
Равиль стоял позади, поигрывая ятаганом. Вероника с крыльца наладилась
снимать происходящее, но Жюли, заметив, бросилась, как орлица на
защиту птенца. Завязалась нешуточная борьба, победительницей из которой
вышла все-таки мать. Завладев аппаратом, вскрыла его, вырвала пленку.
- Ему и так тяжело! - сказала. - Шлюха вонючая.
- Это я шлюха?! - изумилась Вероника. - Я?!
Висящий на заборе пикетчик орал тем временем:
- Неделя до Нового Года, а у них елка горит!
- И гусь на столе! - добавил прилипший к щели другой.
- С яблоками? - поинтересовался из толпы кто-то веселый.
- Масонам продались.
- Рождество празднуют.
- Католическое!
- Товарищи, товарищи! - все пытался унять Кузьма Егорович вой, но,
кажется, только подливал в огонь масла. - Мне что, спецназ вызвать? Сами
же провоцируете.
- Ага! Мы и виноватые!
- Всех не перевешаешь! - отвечали ему.
- Открывай фургон, Кузьма! Показывай трубы!
Толпа волновалась уже сильнее критического: вот-вот, чувствовалось,
начнет ломать и крушить. Мент в будке вытащил пистолет, снял с предохранителя.
- А! - сказал вдруг Кузьма Егорович и жестом, каким бросают на стойку
в кабаке последний рубль или - по национальным преданиям - бросали купцы
под ноги цыганке последние десять тысяч, швырнул шубейку. - Ну-ка, Равиль,
быстренько! Отворяй фургон!
Равиль спрятал ятаган в ножны и пошел к машине. Вновь притихшая толпа
уважительно давала дорогу. Никита наблюдал серьезно, приподняв Веронику;
та втихую перезаряжала аппарат.
Равиль сорвал пломбу. Ключиком, висевшим на шее, отпер замок. Кузьма
Егорович и сам уже был тут как тут, помогал, отодвигал тяжелые металлические
шпингалеты. Народ смотрел за всем этим с некоторой боязливой оторопью.
Мент спрятал пистолет в кобуру. На порожек-крыльцо подтянулась Жюли.
Кузьма Егорович, едва двери фургона распахнулись, ловким пируэтом взлетел
внутрь и тут же появился со свиным окороком в руке:
- Ну! налетай, ребята! угощаю! - и протянул копченую ногу в толпу,
которая испуганно отступила, образовав перед фургоном пустой полукруг.
Вилась, посвистывала метель.
- Ну, кто смелый?!
Смелых не оказалось.
Кузьма Егорович размахнулся окороком как спортивным снарядом и метнул
его прямо в толпу:
- Кушайте на здоровье!
- Виртуоз! - шепнула Никите восхищенная Вероника.
Кузьма Егорович то скрывался в недрах, то появлялся в проеме и швырял
в толпу связки колбас и гирлянды сосисок, огромные рыбины и баночки с
икрою, бутылки коньяку и шампанского! Народ постепенно приходил в себя,
подтягивался к фургону. Вот кто-то понахальнее залез к Кузьме Егоровичу
- помогать, вот еще один! Кузьма Егорович оценил, что дело пойдет и без
него, выпрыгнул наружу.
Толпа сильно поредела. Плакатиков видно не было. Одна тень, другая,
третья - сквозь снежную пелену - мелькали с ношами под мышками.
Кузьма Егорович взошел на крыльцо.
- А ну, ребята! - сказал. - У кого есть время - заходи! Отметим Христовое
Рождество, - и обнял Жюли эдаким чисто российским манером (вспыхнул
вероникин блиц). - Принимай гостей, хозяюшка!
Но желающих не нашлось. Или, может, просто со временем у них у всех
было туго: последние пикетчики, нагрузившись, чем осталось, покидали поле
боя, оставляя по себе истоптанный снег, пустой фургон да валяющиеся
на земле гневные плакаты, заметаемые метелью!
Милиционер, достававший давеча пистолет, обратился к Равилю, который
провожал взглядом остаточные молекулы разгневанного народа:
- Товарищ майор, можно уйти пораньше? Мне позвонили: в двадцать часов,
ровно, жена сына родила. Тоже в милицию парень пойдет!
Нестарая женщина (хоть и в штатском, а явно военная) и аналогичный
молодой человек мыли на кухне посуду. Двое других парней, доубирающие
разоренный пиром стол, попутно успевали перехватить то рюмочку, то кусочек
провизии.
Кузьма Егорович в пижаме шел полутемным коридором. Перед поворотом
воровато огляделся и шагнул к двери, из-под которой выбивалась полоска
света, чуть приоткрыл: Жюли лежала в постели, по складам разбирая передовицу
"Правды".
Кузьма Егорович скользнул в комнату и накинул изнутри крючок. Жюли
оценила.
- Кузьма, - сказала по-русски, коверкая слова. - Вы же поставили условием
воспитывать девочку.
Кузьма Егорович как бы не слышал, а громко дышал и шел на Жюли
страстно, сосредоточенно.
- В вашем положении опасно заводить сомнительные связи, - защебетала
Жюли по-французски, но интонация явно расходилась с буквальным смыслом
произносимого.
Кузьма Егорович столь же страстно и решительно, как шел, взял из рук
гувернантки "Правду" и бросил на пол, потом выключил свет, примостился.
- Но право же, - лопотала Жюли по-французски и нежно. - Я так давно
этого не пробовала! должно быть, разучилась, - а сама Кузьму Егоровича
ласкала.
Метель билась за окном, яркая в пламени ртутного дворового фонаря.
Кузьма Егорович напрягался изо всех сил, но по лицу было видно, что ничего
не получается. Скупая мужская слеза выкатилась из левого глаза
Кузьмы Егоровича и замерла, подрагивая, на щеке.
Для Жюли все это в каком-то смысле было испытанием профессиональной
чести, но через минуту и она поняла, что дело швах: ласки из эротических
стали постепенно жалостливыми, сочувствующими, и из глаза тоже выкатилась
слеза.
- Уйдут, - тихо прокомментировал Кузьма Егорович неудачу. - Теперь
отчетливо вижу: уйдут!
На закрытом теннисном корте сияло искусственное солнышко над искусственной
травкою. Кузьма Егорович, хоть и выглядел, мягко скажем,
странно в спортивном одеянии, играл удовлетворительно.
Партнер, знакомый нам Седовласый, паснул мяч с репликой:
- Значит, трудно, говоришь, сегодня в России настоящему коммунисту?
- В каком это смысле? - опустил Кузьма Егорович ракетку.
Молодой человек, тот, кто обычно ассистировал Седовласому при просмотрах,
поднес Кузьме Егоровичу мяч на газетке "Фигаро" с фотографией
Кузьмы Егоровича в обнимку с Жюли: на крыльце, в рождественскую ночь.
Кузьма Егорович взял газетку.
- Выучился уже, или дать перевод? - спросил Седовласый.
- Играйте, Борис Николаевич, - обратился Кузьма Егорович к сидящему
рядом Ельцину и вышел вон.
Никита с ансамблем на маленькой ресторанной эстрадке пели мрачную
свадебную песню.
Несколько официантов, уборщицы посуды, буфетчица сгрудились в кухонном
закутке возле портативного телевизора, по которому передавалось какое-то
важное кремлевское заседание.
- Ну? - агрессивно подскочил к группке оторвавшийся на минутку от
плиты повар с длинным ножом.
Никита допел. Публика взорвалась аплодисментами и восторгами несколько,
может быть, пьяноватыми. Никита снял гитару, направился за стол,
на жениховское свое место, рядом с которым, одетая в белое и в фату,
поджидала Вероника.
- Горько! - закричал гость со значком "ветеран партии".
- Горько! Горько! - подхватили остальные.
- Варвары, - прокомментировала Вероника и поцеловалась с Никитою.
- Раз, два, три, четыре, пять! - считали варвары хором!
В этот как раз момент тяжелый лимузин Кузьмы Егоровича подкатил к
ресторанным дверям.
Кузьма Егорович сидел, не трогаясь с места, и не то что бы плакал!
словом, это было Прощальное Сидение. Потом полез в подлокотный тайничок,
достал коньячную фляжку. Разведя руками, улыбнувшись как-то виновато,
пояснил водителю и Равилю:
- Вот, значит!
- Да нечто мы, Кузьма Егорович, не знали? - ответил немолодой водитель,
растроганный тоже едва не до слез. - Вы ж выпиваете, выпиваете, а
она ж не порожнеет. Кто ж вам туда и доливает, как не мы?..
Чтобы не разрыдаться, Кузьма Егорович вышел из автомобиля, Равиль с
водителем тоже оказались на улице. Возникла некоторая пауза.
- Ну, ребятки, прощайте, - сказал Кузьма Егорович и расцеловался с
одним
...Закладка в соц.сетях
