Жанр: Драма
Киносценарии и повести (сборник)
...- продолжил Арифметик, которому понравилось,
что Нинка прикусила губу, - мы ведь с ним старые, можно сказать, друзья.
Одноклассники. И по этому адреску сергунина мамаша не один раз чаем меня
поила. Ага! Со сладкими булочками. Только вряд ли Сергуня там. Он ведь
мальчик сообразительный. Знает, что я адресок знаю. Но если уж так получится!
хоть, конечно, хрен так получится! что повстречаешь старого моего
дружка раньше, чем я, - передай, что зря он от сегодняшней нашей встречи
сбежал. Мы с ним так не договаривались. Не сбежал - может, и выкрутился
бы, а теперь!
Весомо, всерьез, были сказаны Арифметиком последние фразы, и Нинка
рефлекторно бросилась на защиту монаха, сама не подозревая, как много
правды в ее словах:
- Да не от вас! Не от вас он сбежал! От меня!
- Телка ты, конечно, клевая, - смерил ее Арифметик сомневающимся
взглядом. - Только слишком много на себя тоже не бери. Не надо.
- А! что он! сделал? - спросила Нинка.
- Он? - зачем-то продемонстрировал Арифметик удивление. - Он заложил
шестерых. Усекла? Да ты у него у самого и спроси - наверное, расскажет,
- и хохотнул. - Так чо? - добавил. - Не страшно на электричке-то пилить?
Санек, как думаешь? Ей не страшно? - подмигнул обернувшемуся Саньку. - А
то давай с нами.
Нинка снова помотала головою.
- Тогда - привет, - и Арифметик распахнул перед Нинкою дверцу. - Да!
- добавил вдогонку. - Напомни, в общем, ему, что в задачке, в арифметической,
которую я задал, ответ получился: две жизни. А он, будем по
дружбе считать, расплатился в электричке за одну. Так что пусть готовится
к встрече со своим Богом. Без этих! как его! без метафор. Короче:
чтоб соблазна от нас бегать больше не было - убьем! Дешевле выйдет. И
для него, и для нас.
Нинка хотела было сказать что-то, умолить, предложить любую плату, -
только выпросить у Арифметика монахову жизнь, - но прежде, чем успела
раскрыть рот, машина сорвалась с места и скрылась в проулке.
- До Санкт-Петербурга есть? - Нинка стояла в гулком, пустом полунощном
кассовом зале Ленинградского вокзала.
- СВ, - ответила кассирша. - Один, два? - и принялась набивать на
клавиатуре запрос.
- А! сколько? - робко осведомилась Нинка.
- Сто сорок два, - ответила кассирша. - И десять - постель.
- Извините, - качнула Нинка головою. - А чего попроще! не найдется?
Красавец-блондин, перетаптывающийся в недлинном хвосте у соседнего
окошечка - сдавать лишний - прислушался, положил на Нинку глаз.
- Попроще нету, - презрительно глянула кассирша. - Так чт, не берешь?
Нинка снова качнула головою, отошла.
- Я сейчас, - бросил блондин соседу по очереди и подвалил к Нинке. -
У меня есть попроще: совсем бесплатный. Но вместе.
Нинка посмотрела на блондина: тот был хорош и, кажется, даже киноартист.
- Вместе так вместе!
В синем, почти ультрафиолетовом свете гэдээровского вагонного ночника
красавец-блондин стоял на коленях перед диванчиком, где лежала за малым
не полностью раздетая, равнодушная Нинка, и ласкал ее, целовал, пытался
завести.
- Ну что же это такое?! - вскочил, отчаявшись, рухнул на свой диванчик.
- Мстишь, что ли? За билет?! Да как ты не понимаешь - одно с другим!
- Все я понимаю, - отозвалась Нинка. - Все я, Димочка, хороший мой,
понимаю. И трахаться люблю побольше твоего. Только кайф исчез куда-то.
Ушел. И не мучайся: ты здесь не-при-чем!..
Нинка скучно - давно, видать, - сидела на холодных ступенях парадной.
Загромыхал лифт, остановился. Нинка глянула: нестарая, очень элегантная
дама, достав ключи, отпирала ту самую как раз дверь, которая и нужна
была Нинке.
- Вы - сережина мама?
Дама медленно оглядела Нинку с головы до ног, что последняя и приняла
за ответ положительный.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте, - отозвалась дама. - А вы очень хорошенькая.
- Знаю, - сказала Нинка.
Дама открыла дверь и вошла в прихожую не то что бы приглашая за собою,
но, во всяком случае, и не запрещая.
- Вы застали меня случайно. Мы с мужем живем в Комарово, на даче. Мне
понадобились кой-какие мелочи, - расхаживала дама по комнатам, собирая в
сумку что-то из шкафа, что-то из серванта, что-то из холодильника.
Нинка, едва не рот разинув, осматривала очень ухоженную, очень богатую
квартиру, где вся обстановка была или антикварной, или купленною за
валюту. Компьютер, ксерокс, факс, радиотелефон! Подошла к большой, карельской
березою обрамленной юношеской фотографии Сергея.
- Есть у вас время? Можете поехать с нами. Вернетесь электричкой.
- А Сергей! - надеясь и опасаясь вместе, спросила, - там?
- Где? - прервала дама сборы.
- Ну! на даче?
- Сергей, милая моя, в Иерусалиме.
Нинка вздохнула: с облегчением, что жив, не убили что вряд ли доступен
сейчас Арифметику и его дружкам, но и огорченно, ибо очень настраивалась
увидеть монаха еще сегодня.
- И, судя по всему, пробудет там лет пять-шесть. Или я приняла вас за
кого-то другого? Это вы - его скандальная любовь?
- Н-наверное! - растерялась Нинка, никак не предполагавшая, что уже
возведена в ранг скандальной любви.
- Это в от него беременны?
- Я? Беременна? Вроде нет.
- Странно, - сказала дама, продолжая прерванное занятие. - Вы из
Москвы? Ладно, поехали. Там разберемся. Звать вас - как?..
Ехали они в "мерседесе" с желтыми номерами. Вел седой господин в
клубном пиджаке.
- Вы у нас что, впервые? - спросила дама, сама любезность, понаблюдав,
с каким детским любопытством, с каким восхищением глядит Нинка за
окно.
- Угу, - кивнула она. - А это чо такое?
- Зимний дворец. Эрмитаж.
- Здрово!
- А вот, смотрите - университет. Тут Сережа учился. Полтора года. На
восточном.
Нинка долгим взглядом, пока видно было, проводила приземистое темно-красное
здание.
Это была та самая дача, из мансардного окна которой выпрыгнула обнаженная
девушка, и, хотя последнее произошло несколько лет назад, дача
парадоксальным образом помолодела, приобрела лоск.
Седой водитель "мерседеса" в дальней комнате говорил по-немецки о
чем-то уж-жасно деловом с далеким городом Гамбургом, кажется, о поставках
крупной партии пива, а Нинка с дамою сидели, обнявшись, на медвежьей
шкуре у догорающего камина, словно две давние подружки, зареванные, и
причина их несколько неожиданно внезапной близости прочитывалась на подносе
возле и на изящном столике за: значительное количество разноцветных
крепких напитков, большей частью - иноземного происхождения.
Впрочем, сережину маму развезло очевидно сильнее, чем Нинку.
- Я! понимаешь - я! - тыкала дама себе в грудь. - Я во всем виновата.
Сереженька был такой хруп-кий! Такой тон-кий!.. Дев-ствен-ник! - подняла
указательный перст и сделала многозначительную паузу. - Ты знаешь, что
такое девственник?
- Не-а, - честно ответила Нинка.
- Ты ведь читала Чехова, Бунина! "Митина любовь"!
- Не читала, - меланхолически возразила Нинка.
- А у меня как раз, понимаешь, убийственный роман. Вон с этим, - пренебрежительно
кивнула в сторону немецкой речи. - Странно, да? Он тебе не
понравился! - погрозила.
- Понравился, понравился, - успокоила Нинка. - Только Сережа - все
равно лучше.
- Сережа лучше, - убежденно согласилась дама. - Но у меня был роман с
Отто. А Сережа вернулся и застал. Представляешь - в самый момент! Да еще
и! Ну, как это сказать! Как кобылка.
- Раком, что ли?
- Фу, - сморщилась дама. - Как кобылка!
- Ладно, - не стала спорить Нинка. - Пусть будет: как кобылка.
- А я так громко кричала! Я, вообще-то, могла б и не кричать, но я же
не знала, что Сережа!
- А я, когда сильно заберет, - я не кричать не могу!
- И все. Он сломался. Понимаешь, да?
- Ушел в монастырь?
- Нет! сломался. Он потом ушел в монастырь. Перед самым судом. Но
сломался - тогда. Я, значит, и виновата. Он, когда христианином сделался
- он, конечно, меня простил. Но он не простил, неправда! Я знаю - он не
простил!
- Перед каким судом?
- Что? А! Приятели вот сюда, - постучала дама в пол сквозь медвежью
шкуру, - затащили. Напоили. Мы с его отцом как раз разводились, дачу
забросили, его забросили. А он переживал! Хочешь еще?
- Мне хватит, - покрыла Нинка рюмку ладонью. - А вы пейте, пожалуйста.
- Ага, - согласилась дама. - Я выпью, - и налила коньяку, выпила.
- Ну и что - дачу?
- Какую дачу? А-а! Девица от них сбежала. В окно выбросилась. Вообще-то,
раз уж такая недотрога, нечего было и ехать. Правильно? Голая.
Порезалась вся. А была зима, ветер, холодно! Ну, она куда-то там доползла,
рассказала! Ей ногу потом ампутировали. Вот досюда, - резанула дама
ребром ладони по нинкиной ноге сантиметра на три ниже паха.
- И Сережка всех заложил?
- Зачем? - обиделась дама. - Зачем ты так говоришь: заложил? Зачем?!
Он потрясен был!
- Пьяный, вы же сказали!
- Не в этом дело! Тут ведь бардак! И все такое прочее! Каково ему было
видеть? Его вырвало! Он! он просто не умел врать! Вообще не умел! И
виновата во всем я! - Дама рыдала, все более и более себя распаляя: - Я!
Я!! Я!!!
- Пора оттохнуть, торокая, - седой элегантный Отто уже с минуту как
закончил говорить со своим Гамбургом и стоял в дверях, наблюдая, а когда
дама ввинтилась в спираль истерики, приблизился.
- Пошел вон! - отбивалась дама. - Не трожь! Я знаю: меня уложишь, а
сам! - и ткнула в Нинку указательным. - Угадала?! Ну скажи честно: угадала?!
- Да не дам я ему, успокойтесь, - презрительно возразила Нинка. - Я
Сережу люблю!
- Итемте, итемте, милая, - Отто уводил-уносил сопротивляющуюся, кривляющуюся
даму наверх, в мансарду, а Нинке кивнул с дороги, улучив минутку:
- Комната тля гостей. Располагайтесь.
Нинка проводила их мутноватым взглядом, налила коньяку и, выпив, сказала
в пустоту:
- Все равно вытащу. Подумаешь: Иерусалим!..
Они чинно и молча завтракали на пленэре. Что по Нинке, что по даме
вообразить было невозможно вчерашнюю сцену у камина.
- Also, - сказал Отто, допив кофе и промакнув губы салфеткою, извлеченной
из серебряного кольца. - Я оплачиваю бизнес-класс то Иерусалима,
тва бизнес-класса - назад. И тве нетели шисни по! - прикинул в уме -
!тшетыреста марок в тень. Фам твух нетель хватит?
Нинке стало как-то не по себе от столь делового тона: получалось, что
ее нанимают для определенной унизительной работы. Тем не менее, Нинка
кивнула.
Дама заметила ее смятение, попыталась поправить бестактность мужа:
- Знаешь, девочка. У нас довольно старый и хороший род. И я совсем не
хочу, чтоб по моей вине он прервался. Если ты! если ты вытащишь Сережу -
ты станешь самой любимой моей! дочерью.
Отто переждал сантименты и продолжил:
- Я ету в Санкт-Петербург и захвачу фас. Сфотографируйтесь на паспорт
фот по этому атресу, - написал несколько слов золотым паркером на обороте
визитной карточки, - тоштитесь снимков и савесите мне в офис, - постучал
пальцем по лицевой стороне. - Там же фам перетатут и билет на
"стрелу". У фас тостаточно тенег? - полез во внутренний карман.
- Денег? - переспросила Нинка с вызовом. - Как грязи!
- Отшень хорошо, - спрятал Отто бумажник.
В Москве Нинка буквально не находила себе места, ожидая вестей, опасаясь,
что прежде, чем удастся уехать, появится на горизонте Арифметик,
обозленный бегством былого приятеля в недосягаемые места, приятеля-предателя,
перенесет ненависть на нее. Нинка почти даже перестала ночевать
дома, меняла, как заядлая конспираторша, адреса: подруги, знакомые,
дальние родственники, - оставляя координаты одной бабульке.
Ночной звонок перебудил очередной дом, где Нинка нашла приют.
- Девочка, милая! - мать Сергея, не пьяная, несколько разве на взводе,
расхаживала по пустой ленинградской квартире с радиотелефоном у щеки.
- Тебе почему-то отказали в паспорте. Не знаю! Не знаю! У Отто это
первый случай за восемь лет. Подожди. Подожди. Успокойся. Возьми карандаш.
Двести три, семь три, восемь два. Записала? Николай Арсеньевич
Ланской. Это сережин отец. Он работает в МИДе. Сходи к нему, договорились?
Я могла б ему позвонить, но боюсь: только напорчу. Да, вот еще! Я
очень прошу не брыкаться и не обижаться, мы ведь уже почти родственницы:
я послала тебе кой-какую одежду. Поверь: сейчас это тебе необходимо. Пообещай,
что не станешь делать жестов: получишь, наденешь и будешь носить.
Обещаешь, да? Обещаешь?..
Лощеный скромник-демократ, какие за последнее время нам уже примелькались
в интервью и репортажах программы "Вести", стоял у МИДовских
лифтов, намереваясь высмотреть Нинку и составить впечатление о ней прежде,
чем она заметит, узнает, расшифрует его.
Судя по ее внешности, жестов Нинка не сделала: дорогое, элегантное
платье сидело на ней так, словно никогда в жизни ничего ниже сортом Нинка
и не нашивала. Она явно переходила в очередной класс, а, может, через
один и перепрыгивала.
Наглядевшись, Николай Арсеньевич приблизился, и надо было видеть, с
каким невозмутимым достоинством подала ему Нинка руку для поцелуя.
Они вышли на улицу, под косое предвечернее солнце. Тут же зашевелилась,
двинулась к подъезду "Волга" 3102, та самая, что подобрала Нинку
на ночном шоссе пять недель - целую жизнь! - назад.
- Беда в том, - сказал Николай Арсеньевич, - что я не смогу помочь
вам с документами. Честнее так: не мне вам помогать, потому что как раз
я приложил все усилия, чтобы разрешение на выезд дано вам не было. И буду
прикладывать впредь.
Нинка посмотрела на вельможу долгим взглядом, жлоб же водитель долгим
взглядом посмотрел на Нинку: сперва он не мог поверить глазам и пару раз
даже мотал головою, словно гнал галлюцинацию, но в конце концов все же
утвердился во мнении, что это - та самая.
- В истерике, по-мальчишески, - отвечал вельможа на безмолвный нинкин
вопрос, посредственно для дипломата скрывая возбуждение, которое генерировала
в нем сексапильная фигурка, - но Сергей несколько лет назад выбрал
на мой взгляд одну из самых удачных возможных карьер. И я как отец
(со временем и у вас, не исключено, появятся дети!) просто обязан помочь
ему не сорваться. Когда в лавре из-за вас начался скандал, я предпринял
все возможное, чтоб удалить Сергея в Иерусалим. Не надо смотреть на меня
с ненавистью - Сергей попросил сам. Бежал от вас он - я ему только помог.
Простите, я, вероятно, неточно выразился: не от вас - от себя. И я
его, - улыбнулся двусмысленно, - теперь понимаю. Но согласитесь: нелепо
будет, если сейчас, ему вдогонку!
- Соглашаюсь, - перебила Нинка, совсем по видимости не обескураженная,
во всяком случае - взявшая себя в руки: чем больше на ее пути
встречалось препятствий, тем сильнейший азарт она, казалось, испытывала,
тем емче заряжалась энергией преодоления.
- Вы, конечно, ни в чем не виноваты, и я готов компенсировать вашу
неудачу, чем смогу! - тут Нинку прожег, наконец, потный взгляд жлоба-водителя,
и она обернулась, жлоба узнала, став, впрочем, после этого лишь
еще презрительнее. - Я еду сейчас за город. Если у вас есть время, вы
могли бы сопроводить меня, и мы вместе обсудили б! - вельможа все откровеннее,
все нетерпеливее облапывал Нинку глазами.
- У меня нту времени, - улыбнулась она. - Мне нужно добывать паспорт.
Улыбнулся и вельможа.
- Передумаете, - резюмировал, - мой телефон у вас записан. Уверяю,
что Париж, Лондон, Гамбург на худой конец, гораздо увлекательнее Иерусалима,
- и направился к машине.
- Вы меня, конечно, извините, Николай Арсеньевич, - склонился к нему
жлоб, - но эта, с позволения сказать! телка! - и совсем уж приблизился к
шефу, два-три слова прошептал прямо на ухо. Приотстранился несколько и
добавил: - Ага. За двести рублей.
Нинка понимала их разговор, словно слышала, и потому, едва "Волга"
собралась вклиниться в густой предвечерний автомобильный поток Садового,
стремительно подошла, отворила дверцу и, в ответ улыбке вельможи, добившегося-таки,
как ему показалось, своего, сказала:
- Вы, конечно, отец Сергея. И все-таки вы знаете кто, Николай Арсеньевич?
Вы ф-фавен! Вы старый вонючий фавен!
У входа в клуб бизнесменов Нинка объяснялась с привратником-Шварцнеггером
с помощью визитной карточки, полученной некогда от Отто. Шварцнеггер,
наконец, отступил, и Нинка, миновав вестибюль и комнату, где несколько
человек лениво играли на рулетке, оказалась в зальчике, где шло
торжество.
Компания была сугубо мужская, ибо хорошенькие подавальщицы, бесшумными
стайками снующие за спинами бизнесменов, в счет, разумеется, не шли.
Посередине перекладины буквы П, которою стояли столы, восседал юбиляр:
несколько расхристанный, извлекающий из рукава освобожденной от галстука
рубахи крупную запонку; человек не приблизительно, но точно пятидесятилетний,
ибо именно эту дату отмечали; совершенно славянского типа, слегка
крутой, обаятельный, в несколько более, чем легком, подпитии и никак
не меньше, чем с двумя высшими образованиями.
Рядом с юбиляром седо-лысый еврей-тамада, водрузив перед собою перевернутую
кастрюлю, вооружась молотком для отбивания мяса, вел шутливый
аукцион.
- Левая запонка именинника! - выкрикнул, получив и продемонстрировав
оную. - Стартовая цена! двадцать пять долларов!
- Ставьте сразу обе! - возразил самый молодой и самый крутой из гостей.
- Если я сторгую эту, придется торговать и следующую, что в условиях
монополизма может привести!
- Не согласен! - возразил с другого конца человек с внешностью дорогого
адвоката. - Предметы, продаваемые с юбиляра, являются музейными
ценностями и прагматическому использованию не подлежат!..
У кого-то из присутствующих образовалось третье мнение на сей счет, у
кого-то - четвертое, - Нинка тем временем, угадав его со спины, подошла
к Отто, который, хоть и глянул с заметным неудовольствием, дал знак принести
стул и прибор.
- Тридцать долларов слева, - продолжал меж тем продавать запонку тамада-аукционист.
- Тридцать пять!
- Сорок!
- Мне удалось добиться, - сказала Нинка, - чтобы меня включили в паломническую
группу в Иерусалим. Наврала с три короба про чудесное исцеление,
что дала, мол, обет!
- Пятьдесят пять долларов раз! Пятьдесят пять - два! Пятьдесят пять
долларов - три! - ударил аукционист молотком в днище кастрюли. - Продано,
- и усилился шум, зазвякали о рюмки горлышки бутылок, запонка поплыла
из рук в руки к новому обладателю.
- Но им, кажется, это все равно. Они сказали - была б валюта.
- Сколько? - спросил Отто.
- Правая запонка именинника!
- Девять тысяч четыреста двадцать пять, - назвала Нинка сумму, глаза
боясь на Отто поднять.
- Марок? - спросил тот.
- Долларов, - прошептала Нинка.
- Пятьдесят пять долларов - раз! Пятьдесят пять - два! Пятьдесят пять
долларов - пауза - три! - и удар в кастрюлю. - Правая запонка покупателя
не нашла. Переходим к рубахе. Что? - склонился аукционист к юбиляру. -
Владелец предлагает снизить на запонку стартовую цену.
- Против правил! - подал реплику адвокат.
- Ладно! Имениннику можно, - нетрезво-снисходительно возразил с прибалтийским
акцентом прибалтийской же внешности человек.
- Никому нельзя! - припечатал крутой-молодой.
- Нет, - взвесив, коротко, спокойно ответил Нинке Отто.
- Нет? - переспросила она с тревогой, с мольбою, с надеждою.
- Нет, - подтвердил Отто. - Они хотят наварить тшерестшур. Триста,
тшетыреста процентов. Это против моих правил.
- Значит, нет, - утвердила Нинка, однако, с последним отзвуком вопроса,
который Отто просто проигнорировал.
- Юбилейная рубаха юбиляра, - продолжал аукционист, разбирая надпись
на лейбле. - Шелк-сырец. Кажется, китайская. Цена в рублях - девятьсот
пятьдесят.
Отто налил Нинке выпивки. Она решала мгновенье: остаться ли, - и решила
остаться.
- Тысяча!
- Тысяча слева. Тысяча - раз! Тысяча - два!
- Тысятша сто, - сказал Отто просто так, неизвестно зачем: рубаха
именинника не нужна ему была точно, демонстрировать финансовое свое благополучие
он тоже, очевидно, не собирался.
- Господин Зауэр - тысяча сто. Тысяча сто - раз!
- Тысяча двести!
Юбиляр с голым, шерстью поросшим торсом, благодушно улыбаясь, следил
за торгами с почетного своего места.
Отто поглядел на соседку с холодным любопытством:
- Хотите, я фс фыстафлю на аукцион? Авось соберете. Стартовую цену
назнатшим три тысятши.
- Долларов? - поинтересовалась Нинка.
- О, да! - отозвался Отто. - Не сертитесь, но сами толшны понимать,
тшто это несколько! тороковато. На Риппер-бан фам тали бы максимум! марок
твести. Но сдесь собрались люти корячие, асартные. И не снают пока
настоящей цены теньгам.
- Левый башмак юбиляра! - продолжал тамада аукцион.
- И что я должна делать с тем, кто меня купит?
- Если купят! - значительно выделил Отто первое слово и пожал плечами:
- Могу только пообещать, тшто я фас приопретать не стану. И тшто все
вырученные теньги перейдут фам. Пез куртажа. Сокласны?
Нинка выпила и кивнула.
- Две с половиной справа!
Отто встал, подошел к юбиляру, нашептал что-то тому на ухо, взглядом
указывая на Нинку, юбиляр поманил склониться тамаду.
- На аукцион выставляется, - провозгласил последний, когда выпрямился,
- любовница юбиляра, - и, повернувшись к Нинке, сделал жест шпрехшталмейстера.
- Прошу!
Нинка вздернула голову и, принцесса-принцессою, зашагала к перекладине
буквы П.
- Блюдо! - крикнул крутой-молодой и утолил недоумение возникшего
метрдотеля: - Блюдо под даму!
Очистили место, появилось большое фарфоровое блюдо, Нинка, подсаженная,
взлетела, стала в его центр. Кто-то подскочил, принялся обкладывать
обвод зеленью, редиской. Какая откуда, высунулись мордочки любопытных
подавальщиц.
- Стартовая цена, - провозгласил аукционер, - три тысячи долларов.
Возникла пауза.
- Раздеть бы, посмотреть товар! - хихикнув, высказал пожелание толстенький-лысенький.
Господи! Как Нинка была надменна!
Крутой-молодой встал, подошел к толстому-лысому, глянул, словно за
грудки взял:
- Обойдемся без хамства.
- Да я чего? - испугался тот. - Я так, пошутил.
Инцидент слегка отрезвил компанию, и вот-вот, казалось, сомнительная
затея рухнет. В сущности, именно молодой мог ее прекратить, но он спокойно
вернулся на место и не менее спокойно произнес:
- Пять!
Снова повисла тишина. Девочки-подавальщицы зашлись в немом восторге,
словно смотрели "Рабыню Изауру", даже аукционер не долбил свое: пять -
раз, пять - два!
Отто холодно, оценивающе глянул на молодого и, подняв два пальца, набил
цену:
- Семь!
- Десять, - мгновенно, как в пинг-понге, парировал тот.
- Пятнадцать! - выкрикнул толстенький-лысенький: идея осмотреть товар,
кажется, им овладела.
- Двадцать! - молодой тем более не сдавался.
- Двадцать - раз, - пришел в себя аукционер. - Двадцать - два! Двадцать!
- и занес молоток над кастрюлею.
- Тватцать пять, - вступил Отто, еще раз рассчитав, что цену его, пожалуй,
платежеспособно перебьют - и точно:
- Тридцать!
Одна из подавальщиц глотнула воздух от изумления. Молоток ударил в
кастрюльное дно.
- Продано!
- Теньги!
Крутой-молодой извлек из внутреннего кармана пачку, отсчитал два десятка
бумажек, которые спрятал назад, а остальные, подойдя, положил на
блюдо к нинкиным ногам: поверх салата, поверх редиски. Вернулся на место.
- Ну-ка живо! - шуганул метрдотель подавальщиц. - Чтоб я вас тут!
Нинка скосилась вниз, на зеленоватую пачку, перетянутую аптечной резинкою.
Отто взял нинкину сумочку, оставшуюся на стуле, передал в ее сторону.
- Перите, - сказал и пояснил собравшимся: - Косподин Карпов, - кивок
в сторону юбиляра, - шертвует эту сумму на благотворительность. А распоряшаться
ею бутет бывшая его люповница.
Полуголый господин Карпов кивнул туповато-грустно: ему вдруг жаль показалось
расстаться с такою своей любовницей.
Нинка присела, спрятала деньги в сумочку, спрыгнула, подхваченная
мужскими руками, медленным шагом направилась к молодому и неожиданно для
всех опустилась пред ним на колени, склонила голову.
Молодой посмотрел на Нинку, посмотрел на собравшихся, явно ожидающих
красивого жеста и, кажется, именно поэтому жеста не сделал: не поцеловал
даме руку, не предложил подняться или что-нибудь в этом роде.
- Неужто ж я столько стю? - спросила Нинка.
- Столько стю я! - отрезал молодой, и светлый, прозрачный глаз его,
подобный кусочку горного хрусталя, на мгновенье сверкнул безумием.
- И что вы намерены со мной делать?
- Жить, - ответил тот.
- А если не подойду?
- Перепродам.
- Много потеряете, - бросил реплику адвокат.
- Тогда убью, - и снова - безумный блеск.
Нинка коротко глянула на хозяина, пытаясь понять: про убийство - шутка
это или правда? - и решила, что, пожалуй, скорее правда!
Не слишком ли все это было эффектно? Не чересчур? Передышка во всяком
случае необходима:
!птички, поющие на рассвете над кое-где запущенным до неприличия,
кое-где - до неприличия же зареставрированным Донским монастырем: именно
отсюда, от Отдела Сношений или как он у них там? очень ранним рейсом отбывает
в Иерусалим группа паломников; кто уже забрался внутрь, кто топчется
пока возле - автобуса; все сонные, зевающие: двое-трое цивильных
функционеров старого склада, двое-трое - нового; упругий, энергичный,
явно с большим будущим тридцатилетний монах; несколько солидных иерархов;
злобная, тощая церковная староста из глубинки; непонятно как оказавшаяся
здесь интеллигентного вида пара с очень болезненным ребенком
лет тринадцати; вполне понятно как оказавшаяся здесь пара сотрудников
службы безопасности, принадлежность к которой невозможно как описать,
так и скрыть и, наконец, разумеется, Нинка: снова в черном, как тогда, в
лавре, только в другом черном, в изысканном, в дорогом, - крестик лишь
дешевенький, алюминиевый, которым играла, тоскуя, читая Евангелие, тогда:
в недавнем - незапамятном - прошлом!
- Отец Гавриил, - подавив зевок ладонью, интересуется один иерарх у
другого. - Вы консервов-то захватили?..
!улицы летней утренней Москвы, на скорости и в контражуре кажущиеся
не так уж и запущ
...Закладка в соц.сетях
