Жанр: Драма
Эй, Нострадамус
...о тех двух неделях - это смена одной спартанской
обстановки на другую: камера в полицейском участке, номер в мотеле, кабинет
следователя. Я был, так сказать, "прорабатываемой версией". Жил между двумя
мирами - не на свободе, но и не за решеткой. Питался в основном китайской
стряпней и пиццами: заказывал их по телефону, а когда еду доставляли, прятался в
ванной. Помню, как всегда, набирал девятку для звонков адвокату. Помню, как
женщина-полицейский дала мне кудрявый парик каштанового цвета и приказала носить
его при переездах с места на место. Правда, сколько бы я ни стирал дурацкий
парик, от него несло, будто из магазина поношенной одежды. Поэтому, плюнув на
безопасность, я отправил дурацкую вещь в мусорное ведро. Помню запах вишневой
колы в одной из комнат для допросов. А еще помню, как со всех сторон - из газет,
журналов, с телевизионных экранов - на меня смотрели одни и те же школьные
фотографии.
Как-то раз, когда я возвращался в мотель с очередного допроса, мать открыла
дверь номера, а по ее блузке расплылось длинное, словно Аргентина, пятно от
водки. Я тогда еще думал, стоит ли ехать в Неваду со свидетельством о смерти
Шерил, чтобы официально расторгнуть брак. Да кем я вообще стал? "Вдовец" -
какое-то нелепое слово...
Я завтракал шоколадками из "Тексако". Однажды мы с Кентом решили съездить на
могилу Шерил, но около кладбища стояли телевизионные микроавтобусы, и мы не
стали заходить внутрь. Когда мы добирались назад, я заметил, что на насыпи возле
полицейского участка растут мухоморы - это же галлюциногенные грибы - прикольно!
В другой раз брат отправился очищать наш дом от яиц и краски, а потом вернулся
хмурый и не проронил ни слова.
За все это время Кент, как всегда, не принял ничьей стороны. И еще брат часами
висел на телефоне, говорил с "молодежниками", успокаивал их.
- Они думают, я все спланировал, так ведь?
- Они расстроены и ищут виновных. Это естественно.
- И считают, что это я.
- Они запутались. Успокойся. Скоро тебя оправдают.
- А сам-то ты веришь в мою вину?
Кент чуть задержался с ответом:
- Нет.
- Ведь веришь же!
- Джейсон, оставь.
Мысль, что даже мой собственный брат не верит мне, оказалась настолько ужасной,
что я больше ни разу не поднимал этот вопрос.
Время шло. Дни становились короче. Приближался Хэллоуин. Я сломал зуб о кран с
питьевой водой в полицейском участке.
И еще помню, как мать увлеклась Нострадамусом. Пыталась найти намек на школьную
трагедию в его предсказаниях. Можно подумать...
Эй, Нострадамус! Знал ли ты, что, дойдя до Земли Обетованной, мы начнем резать
друг друга? Что Обетованная Земля всего одна и другой больше не будет? И уж коли
ты такой великий прорицатель, то почему не писал простыми, понятными словами?
Для чего эти нелепые катрены? Благодарю покорно за пророчества.
Но отчетливее всего я помню, как требовал, чтобы мне вовремя делали уколы -
ровно в полдень и в полночь. После уколов я минут пять мог не думать о Шерил -
живой, умирающей или мертвой.
Я пьян...
Утром голова трещит с похмелья.
На улице дождь - в первый раз за весь месяц. Пора идти работать над шкафчиком
для полотенец. Хотя, если подумать, пропущу-ка я сегодняшний день. Пусть Лес
звонит и объясняет клиенту, что я занят на другой работе. Такова цена, которую
ему приходится платить за пьющего друга, работающего по круглосуточному графику.
Помнится, я хотел написать руководство к использованию самого себя. (Или,
вернее, своего будущего клона.) Сейчас вполне подходящее время.
Здравствуй, клон.
Это записки такого же, как ты, только успевшего уже накрутить черт знает сколько
километров. Поэтому не рыпайся и просто поверь мне на слово, ладно?
О чем бы тебе рассказать?
Скажем, о внешности. Тут тебе повезло. К семнадцати годам твой рост достигнет
шести футов и одного дюйма; ты не будешь ни худым, ни склонным к полноте. Ты
левша. Тебе тяжело дадутся цифры, зато легко - слова. Ты не переносишь вещей,
оканчивающихся на "каин" - лидокаин, новокаин и, главное, кокаин. Я узнал об
этом, когда в третьем классе мне пытались запломбировать зуб.
Если б не аллергия на кокаин, то я бы, наверное, давно уже умер. А так хотя бы
успел создать тебя.
Ты будешь носить обувь сорок третьего размера. Начнешь бриться почти сразу после
того, как тебе исполнится шестнадцать. У тебя будут угри - не слишком много, но
заметно. Они появятся в тринадцать и, назло житейской мудрости, так до конца и
не исчезнут. С лицом тебе тоже повезло. Из-за него тебе постоянно будут делать
что-нибудь приятное, а ты наивно решишь, что ко всем остальным относятся точно
так же. Черта с два! Другим нужно прыгать, кричать и махать руками, чтобы их
заметили. Тебе же достаточно будет сесть и улыбнуться - и все вокруг кинутся
совать банкноты за пояс твоих вместительных трусов.
И при таких блестящих задатках я умудрился все просрать. Права житейская
мудрость: характер человека влияет на внешность. Угонщики вдруг начинают
выглядеть угонщиками, обманщики - обманщиками, а тихие и задумчивые люди -
тихими и задумчивыми. Помни это и берегись. Мое лицо такое же, как у тебя, но
сейчас это лицо неудачника. На нем написана грусть. Встретишь меня на улице и
подумаешь; чем же парень так расстроен? Люди вглядываются в мое лицо, как в
хрустальный шар, и спрашивают себя: "Что стало с ним после кровопролития? Упал
ли он уже на самое дно? Говорят, когда-то он верил в Бога, но теперь в его
глазах не осталось и следа веры. Интересно, что произошло?"
Прошу, не поломай свою жизнь, как я. Хотя, пока ты молод, ты не станешь слушать
моих советов. Тогда зачем я пишу? Все это пустая трата времени...
Постой, вот еще важный момент: от алкоголя ты легко отключаешься. Причем, если
примешь что-нибудь вместе со спиртным, отключишься быстрее. Что с тобой при этом
происходит, потом не вспомнить. По крайней мере в моей памяти есть один провал,
с которым я что только ни делал - даже к гипнотизеру ходил. К настоящему,
дипломированному гипнотизеру, а не к какому-нибудь шарлатану - и... ничего.
Что я еще не сказал? Что? Ешь почаще - уж точно больше трех раз в день. Да, и
если хочешь поближе познакомиться с девушкой, расскажи ей что-нибудь глубоко
личное о себе. Она разоткровенничается в ответ, и если будете продолжать в том
же духе, то, может быть, даже полюбите друг друга.
Вряд ли ты станешь разговорчивым, но мозг твой постоянно будет занят работой.
Или найди себе какую-нибудь куклу для чревовещателя, и пусть она разговаривает
за тебя.
Ну и напоследок: ты сможешь петь. У тебя появится прекрасный голос. Отыщи себе
стоящую тему - и пой. Мне так и стоило поступить.
Только что позвонили из больницы. Отец поскользнулся на кухонном полу, упал,
сломал ребра и, возможно, ушиб сердце. Могу ли я, спрашивают они, съездить к
нему домой и привезти все самое необходимое?
- Это он дал вам мой номер? Меня нет ни в одном телефонном справочнике.
- Он.
- Но он ни разу мне не звонил.
- Он помнил номер наизусть.
Медсестра сказала, что оставит список вещей и ключ от квартиры внизу, в
регистратуре.
- У меня такое чувство, что вы не очень друг с другом ладите, а ему сейчас нужен
покой. Вам не стоит видеться.
- Хорошо.
Отцовская квартира находится где-то в северном Ванкувере, за Лонсдейлом, не
очень далеко от маминого дома. Можно, конечно, не ехать, однако признаюсь: меня
снедает любопытство.
Отец живет на восемнадцатом этаже: выходит, Бог любит лифты. Квартирка обычная,
построена в начале восьмидесятых, минут за десять до того, как весь город
свихнулся на бирюзовом цвете, в который теперь меня чуть ли не ежедневно
заставляют что-нибудь выкрашивать. А у Реджа царит тусклый оттенок желтого.
Лампы на потолке прикрыты цветными пластмассовыми абажурами, пол покрыт жестким
ковром в рыже-бурую крапинку. Ремонт чужих домов превратил меня в сноба: режут
глаз дверцы шкафа в коридоре жжено-кофейного цвета и горчичные обои, которые не
меняли с тех самых далеких восьмидесятых. Вид из окна целиком закрыт горами; изза
них в дом никогда, кроме разве что последних минут заката в длинный летний
день, не заглядывает солнце. Тут не пахнет свежестью - здесь будто никогда не
едят ни овощей, ни фруктов. Запах как в коробке с сухими приправами.
Летняя жара разбудила древний аромат старой мебели и ветхих убогих вещей,
которые Редж хранит у себя. Нет, не так... В которые Редж вцепился, когда
расставался с матерью. Глубокое коричневое кресло с шерстяным пледом. Перед ним
- телевизор в дубовой стойке, какие в старых телепередачах раздавали направо и
налево. На скромном кухонном столе - шкатулка с документами. Рядом на полу -
начатая банка макарон с мясом и ложка. Здесь, значит, он и упал. Боже, какая
тоска!
Может, в спальне-то есть что-нибудь человеческое? В надежде я шагнул туда - и
опять попал в окружение темной, неуклюжей, излишне громоздкой мебели. С тумбочки
смотрели выцветшие и пожелтевшие от времени фотографии: он, мама, Кент, я.
Помню, как снимали каждую из них: позировать было сущей пыткой. Только что у
него делают наши с мамой фотографии? Кент - понятно. Но я? И мама?
Узкая кушетка довершила бы мрачную картину в спальне, и мне - ей-богу - пришлось
бы удрать. К счастью, у отца роскошная кровать. Я подошел к ней, сел. От кровати
пахло табачным дымом и листьями. На ночном столике стояли зеленый дисковый
телефон, банка тоника и пузырек аспирина. А ну-ка, что Редж держит в столике?
Журналы с голыми девочками? Салатницу с презервативами? Вот и не угадали - там у
него Библия, подшитые журналы и газетные вырезки. Найти бы здесь хоть что-нибудь
человеческое - карточку из стриптиз-клуба или бутылку джина, чтобы плеснуть к
тонику, - так нет. Сплошная рухлядь, чье место на свалке. Все настолько чуждое
1999 году, что невольно кажется, будто я в провинциальном городке провалился во
времени лет на пятьдесят назад. Мысль о том, как мой тихий, угрюмый отец бродит
по квартире, где никогда не звонит телефон и куда не проникают людские голоса,
чуть не разбила мне сердце. Правда, я вовремя опомнился.
"Секундочку, - сказал я себе, - кого это ты жалеешь? Это же Редж, а не старый
несчастный монах, забыл? И потом, прежде чем жалеть, взгляни, как его квартира
похожа на твою".
Я прошелся по списку, который мне дали в больнице: пижама, футболки, носки,
трусы и так далее, открыл шкаф - и, батюшки! - все вещи тщательно отутюжены и
аккуратно разложены по полочкам - не иначе как Редж готовился к проверке какогонибудь
космического прапорщика в день Страшного Суда.
Я сгреб в сумку его лекарства, зубную щетку, контактные линзы и пошел к выходу,
чуть было не пропустив одну любопытную фотографию на столике в коридоре. На
снимке отец обнимает за плечи женщину - грузную веселую женщину в розовом платье
в цветочек - и внимание, внимание! - улыбается!
Мда... В тихом омуте...
Последние строчки пишу за столиком в кафе. Так что теперь я официально отношусь
к числу тех, кто пишет в забегаловках слезливые дневники или киносценарии.
Правда, увидев меня, вы скорее всего подумаете, что я веду липовый журнал про
мои приступы гнева, дабы потом обсудить его на сеансе у мозговеда. Что ж,
пускай.
Примерно в три я поднялся по ступенькам больницы, сжимая в руке большой
полиэтиленовый пакет с отцовскими вещами. Я стоял перед выбором: оставить пакет
в приемной или отнести его в палату к отцу. Откуда вообще этот выбор? Наш
последний разговор закончился почти одиннадцать лет назад, когда я в бешенстве
выкрикивал проклятия, а он корчился на синем ковре нашего старого дома, обхватив
сломанную коленку. Мы словом не перемолвились ни на свадьбе Кента, ни на его
похоронах, ни на вчерашних поминках. Так почему же я спросил номер палаты?
Наверное, просто решил, что за все это время Редж хоть чему-нибудь научился.
В больнице сломалась вентиляция, и в лифте со мной поднималась бригада рабочих в
комбинезонах и с инструментами. Когда на шестом этаже мы вышли, на меня не
обратили ни малейшего внимания, а рабочих приветствовали, словно спасителей.
Перед палатой Реджа пахло китайскими сумками из аэропорта: вроде бы нафталином,
но не совсем. В нерешительности я переминался с ноги на ногу буквально в двух
шагах от него. Зайти? Не зайти? Зайти? Не зайти? А, ладно, зайду. Я открыл дверь
и оказался в двухместной палате. Ближе к входу храпел молодой мужчина с
забинтованной ногой. За тонкой ширмой лежал Редж.
- Отец.
- Джейсон.
Выглядел он ужасно: небритый, в лице ни кровинки - хотя, безусловно, в сознании.
- Я принес вещи... Мне звонили из больницы, сказали, ты просил...
- Спасибо. Молчание.
- Долго искал?
- Нет. Вовсе нет. У тебя все лежит на местах.
- Да, я стараюсь поддерживать порядок.
Я с содроганием вспомнил о тусклом душном коридоре, мумифицированном телевизоре,
консервах на кухне, годных разве что для военного времени. И о всей его дешевой
жизни, в которой чаевых официантке не дают не потому, что старика, одной ногой
стоящего в могиле, обуяла скаредность, а потому, что этого не велит религия.
Я протянул пакет:
- Все здесь.
- Поставь на подоконник.
Я поставил.
- Что говорит врач?
- Говорит, пара сломанных ребер и куча синяков. Опасается, не повредил ли я
сердце. Поэтому и держит меня здесь.
- А чувствуешь себя как?
- Дышать больно.
Молчание.
- Ну, - вздохнул я, - мне пора.
- Нет. Подожди. Не уходи. Сядь на стул.
Сосед продолжал храпеть, Я лихорадочно соображал, что сказать после десяти лет
молчания.
- Хорошо, что мы вчера собрались, - предложил я наконец тему для разговора. -
Жалко только, что Барб вспылила.
- Не стоило Кенту на ней жениться.
- На Барб? Почему?
- Никакого уважения. Особенно к старшим.
- В смысле - к тебе.
- Да, в смысле - ко мне.
- И ты действительно считаешь, что достоин уважения после вчерашних слов?
Он закатил глаза:
- С твоей точки зрения - наверное, нет.
- Это еще что значит?
- Это значит, успокойся. Это значит, Кенту следовало найти кого-нибудь ближе его
сердцу.
Я фыркнул и недоуменно покачал головой.
- Не придуривайся, Джейсон, тебе не идет. Кенту нужна была более преданная жена.
У меня отвисла челюсть.
- Преданная?
- Ты сегодня туго соображаешь. Барб так полностью и не отдалась Кенту. А без
полной самоотдачи нельзя быть хорошей женой.
Я взял с тумбочки кувшин, который, казалось, был сделан из розового ластика. И
почему больничная утварь непременно должна быть не просто уродливой, но еще и
порождать мысли о мучительной преждевременной смерти? Вслух я сказал:
- Барб - яркая личность.
- Не спорю.
- Она родила двух твоих внуков.
- Я не идиот, Джейсон.
- Так как же ты мог так оскорбить ее вчера вечером, предположив, что у одного из
ее детей нет души? Ты что, и вправду такой жестокий, как кажешься?
- Современный мир порождает сложные нравственные вопросы.
- Двойняшки - не сложный нравственный вопрос. Двойняшки - это двойняшки!
- Я читаю газеты и слежу за новостями, Джейсон. Я знаю, что происходит в мире.
Пора менять тему.
- Сколько тебе здесь еще лежать?
- Наверное, дней пять.
Он закашлялся и скривился от боли. Так ему!
- Как ты спишь?
- Эту ночь - как младенец.
Поддавшись импульсу, я раскрыл рот, чтобы задать давно наболевший вопрос, - и
он, как любой важный вопрос в нашей жизни, прозвучал отчужденно, словно донесся
из чужих уст:
- Как ты мог обвинить меня в убийстве, отец?
Молчание.
- Ну же? Нет ответа.
- Я не собирался этого спрашивать, но раз уж спросил, то не уйду без ответа.
Он кашлянул.
- И нечего притворяться немощным стариком. Отвечай!
Редж отвернулся, но я подошел к изголовью кровати, обхватил его голову и
повернул к себе, заставив смотреть в глаза.
- Послушай, я задал вопрос и, думаю, тебе есть что ответить. Что скажешь, а?
Его лицо не отражало ни злобы, ни любви.
- Я не обвинял тебя в убийстве.
- Неужели?
- Я только сказал, что ты возжелал убить человека и поддался этому искусу.
Понимай как знаешь.
- И все?
- На этом месте, если помнишь, твоя мать оборвала наш разговор.
- Мама вступилась за меня!
- Ты так ничего и не понял, да?
- Чего здесь понимать?
- Ты был идеальным, - произнес он.
- Я был каким?
- У тебя была идеальная душа. Если бы тебя убили в столовой, она бы отправилась
прямиком в рай. Ты же выбрал убийство - и кто знает, куда ты теперь попадешь.
- Ты действительно в это веришь?
- Я всегда буду в это верить.
Я отпустил его голову. Сосед по палате перестал храпеть и начал беспокойно
ворочаться. Отец неуверенно спросил:
- Джейсон?
А я уже выходил через распахнутую дверь.
- Я всего лишь желал для тебя Царствия Небесного! - вырвалось из сломанной
синюшной груди Реджа.
Он всадил мне в живот отравленный клинок. Он сделал свое дело.
Время близится к полуночи. После встречи с отцом мне оставалось либо утопить
свои чувства в алкоголе, либо излить их на бумаге. Я выбрал второе: казалось,
что если не напишу сразу, то не напишу никогда.
Снова вернусь в прошлое.
Через две недели после трагедии директору школы, полицейским и журналистам
пришли по почте видеокассеты, снятые тремя убийцами на профессиональную камеру,
позаимствованную из школьного киноклуба. В кассетах они сообщали, что, как и
почему собираются сделать - глупый, бессмысленный треп, который мы еще не раз
потом услышим.
Думаете, кассеты сняли с меня подозрение? Как бы не так? Кто-товедь должен был
разослать кассеты, и кто-тодолжен был снимать трех придурков, пока они несли
чепуху: камера не могла снимать автоматически. Так что, даже когда меня
официально оправдали, подозрения оставались. Нет, не у полицейских, спасибо хоть
за это... И все же стоит людям придумать дикую идею, ее ничем из их голов не
выбьешь. А тот, кто держал камеру и потом разослал кассеты, остается неизвестным
по сей день.
Трагедия породила трех знаменитостей. Первой был я, полуоправданный после
интенсивного двухнедельного расследования, которое подтвердило мою явную
невиновность. Правда, все эти две недели меня рисовали дьяволом во плоти.
Второй и главной знаменитостью стала Шерил. Когда она писала свои "Бог нигде" и
"Бог сейчас здесь", то остановилась на "Бог сейчас здесь", что приняли за чудо.
По-моему, очень странная мысль.
Третьей знаменитостью оказался Джереми Кириакис, раскаявшийся преступник,
застреленный собственными товарищами.
Не передать словами, как тяжело было в те две недели странствий по мотелям,
когда оставалось только перечитывать газеты и смотреть телевизор, вспоминая о
Шерил и превышая все допустимые нормы успокоительных, слышать, как тебя мешают с
дерьмом, а Джереми Кириакиса преподносят в виде образца раскаяния и смирения. Не
важно, что это Джереми уложил больше всех ребят у стены с призами и у торговых
автоматов; не важно, что он отстрелил Деми Харшейв ступню, - раз он
раскаялся,его простили и превознесли.
На третьей неделе Кент вернулся в Альберту, а мы - обратно в наш дом. Теперь я
опять стал героем (ну или полугероем). Только мне на все было наплевать. В
понедельник, в четверть десятого, когда по телевизору пошел утренний сериал,
мама спросила, собираюсь ли я в школу. Я заявил, что ноги моей там не будет, на
что она сказала:
- Так я и думала. Давай продадим этот дом. Он записан на мое имя.
- Хорошая мысль! Мы помолчали.
- Думаю, нам стоит на время уехать, - сказала она. - Например, к моей сестре в
Нью-Брансуик. А ты - покрась волосы, как делают в детективах. Найди работу.
Время лечит.
Несколько раз я решался выбраться на свет, но, куда бы ни шел, вокруг меня вечно
возникали эмоциональные завихрения. Женщина в магазине ни с того ни с сего
зарыдала и бросилась мне на шею - насилу удалось вырваться, и только с номером
ее телефона в руке. В другой раз в центре города ко мне пристроилась группа
размалеванных девчонок-панков; они ходили по пятам и то и дело трогали мои следы
на асфальте, будто от них исходило какое-то тепло. Баскетбол в школе стал
недосягаемой мечтой. Никто не звонил, не просил прощения за предательство. Когда
в четверг к нам пришел директор, на заборе уже висело объявление о продаже, а
дом все еще был измазан яйцами и исписан угрозами и проклятиями. Мама впустила
директора, спросила, не хочет ли он кофе, усадила за кухонный стол с чашкой в
руке, а потом взяла меня за руку, тихо вывела через гаражную дверь, и мы
отправились за покупками. Вернулись только через несколько часов, и директора к
тому времени уже и след простыл.
Неделей позже, когда я, вооруженный металлической щеткой, шлангом и
посудомоечным средством, пытался счистить яйца и краску со стен дома (белки и
жиры так глубоко впитались в дерево, что я работал впустую), к воротам подъехал
микроавтобус, набитый аккуратными роботами из "Живой молодежи". Их было четверо,
под руководством проныры Мэтта. На каждом - бесполые джинсы, которые, видимо,
кроят специально для "Молодежи". При виде их загорелых лиц в памяти всплыли
слова из старого буклета: "Солнце дарит загар, с солнцем радостно нам. В "Живой
молодежи" мы не только заботимся о подрастающем поколении - мы еще и весело
проводим время!"
Мне нечего было им сказать, и я отвернулся, как отвернулся бы Редж от группы
сатанистов с гремящей рок-музыкой.
- Трудишься? - начал Мэтт. - Ты не появлялся в школе, и мы решили тебя
навестить.
Я молча тер стену проволочной мочалкой.
- Всем нам пришлось несладко в последнее время.
Я повернулся:
- Пожалуйста, уезжайте.
- Но, Джейсон! Мы ведь только приехали!
- Уезжайте.
- Да ладно, перестань...
Я окатил их водой из шланга. Они не сдвинулись с места.
- Ты расстроен, - сказал Мэтт. - Это понятно.
- Вы хоть представляете степень своего предательства?
- Предательства? Мы всего лишь помогали полиции!
- Знаю я о вашей помощи! Наслышан!
Несмотря на шланг, четверка приближалась. Чего, интересно, они хотели? Похитить
меня? Обнять? Положить на голову бронзовые пальцы, провозгласить исцеленным и
вернуть в ряды своей паствы?
Этого я так и не узнал. Прогремел выстрел, за ним другой, потом еще - это мать
стреляла из отцовской винтовки со второго этажа. Пули оставляли в земле глубокие
кратеры. Еще пара выстрелов - и фары микроавтобуса со звоном разлетелись.
- Слышали, что сказал Джейсон?! Вон отсюда! Сейчас же!
Их как ветром сдуло, а полиция - не знаю уж почему - так и не приехала на звуки
стрельбы.
Вести о мамином ружье наверняка уберегли нас от многих незваных гостей. Другие
приходили все равно: газетчики, бывшие приятели, позабывшие про нас в первые две
недели после трагедии, девочки из "Молодежи", оставлявшие у забора цветы,
открытки и пироги (все съестное я аккуратно разворачивал и кидал в кусты для
енотов). Дальше калитки мы не пустили ни одного, а через месяц мама наконец
продала дом, и мы переехали к тете в Нью-Брансуик.
Мысли едва ворочаются в голове. Уже поздно, но Джойс никогда не откажется от
прогулки.
Только переступил порог. Стоит сухая теплая ночь - моя любимая погода, большая
редкость для здешнего климата. Выгуливая Джойс, я увидел точь-в-точь такую
машину, что была у миссис Энвей, матери Шерил, - "крайслер ле-барон" с
отделанным под дерево кузовом. Машина, может, неплохо смотрелась в первую неделю
после покупки, но с годами жара, мороз и соленый морской воздух превратили ее в
развалюху, на которой разъезжают в фильмах о последствиях ядерной войны.
Миссис Энвей написала мне после того, как мы переехали. Письмо пришло на наш
старый адрес, и его переслали тете. Оно и сейчас со мной - одна из немногих
реликвий того времени. Вот что там было написано:
Дорогой Джейсон!
Мне ужасно стыдно за то, что пишу тебе только сейчас. После смерти Шерил наш
разум помутился. Мы верили досужим болтунам и не слушали голоса собственного
сердца. Мы отвернулись от тебя в трудную минуту, и теперь нам - мне, Ллойду,
Крису - стыдно лишний раз взглянуть на себя в зеркало. Я не призываю простить -
я всего лишь хочу, чтобы ты понял.
С четвертого октября минуло всего несколько месяцев, а чувство такое, будто
прошли многие годы. Я бросила работу и, по идее, должна руководить фондом,
названным в честь моей дочери, однако на самом деле все происходит иначе. Я
просыпаюсь, одеваюсь, пью кофе и приезжаю на Клайд-авеню в офис фонда, где мне
делать решительно нечего. Всю работу взяли на себя друзья и подружки Шерил из
"Живой молодежи": они принимают наличность и чеки, переводят деньги с кредитных
карточек, рассылают благодарственные письма и так далее. Работа кипит, только я
остаюсь в стороне. Если бы от успехов фонда мне становилось легче! Они ведь так
усердно работают: выпускают наклейки, открытки, браслеты. Даже собираются нанять
профессионального журналиста, чтобы он от моего имени написал книгу о жизни
Шерил. Говорят, такая книга поможет и подросткам, и их родителям. Уж кому-кому,
а мне-то она точно не поможет. Зря я, наверное, все это пишу - письмо, может,
никогда до тебя и не дойдет, - но за эти месяцы ничего не принесло мне утешения.
Да и как тут утешиться... В последний год жизни моя дочь перестала быть моей
дочерью. Она сделалась другой, и я так и не успела узнать девочку, которая
погибла от рук бандитов. Что я за мать после таких слов?
То, что я сейчас напишу, может показаться тебе странным или, наоборот, до боли
знакомым. Наступают моменты - вот только что был один из них, - когда стены,
которыми я вроде бы отгородилась от гибели Шерил, вдруг рушатся, и я внезапно
переношусь в четвертое октября. А потом возвращаюсь обратно, на месяцы вперед,
где я, седеющая женщина, сижу в своем загородном доме в дождливый рабочий день и
думаю о беспричинно потерянной дочери. Будто бы не родной дочери. Дочери,
которая выбрала что-то другое, нечто выше меня, выше всей нашей семьи, то, чего
мы не могли ей дать; выбрала с улыбкой и снисхождением. А мне что теперь делать?
Делать нечего. Придет чужой человек, станет расспрашивать меня о Шерил, собирая
материалы для книги, - и что я ему отвечу?
Не знаю даже, на кого я злюсь: на Шерил или на весь мир. А ты злишься, Джейсон?
Скажи, злишься? Хочется выехать на шоссе, вдавить педаль газа в пол, зажмуриться
...Закладка в соц.сетях
