Жанр: Драма
Эй, Нострадамус
...свою пустую мораль, - удар в лицо, - я приду ночью к твоему дому,
разобью трубой окно в твоей спальне и этой же самой трубой раскрою твое
самодовольное свиное рыло. Надеюсь, я понятно выразился? - спросил я,
поднявшись, и пошел к столовой.
Я взбирался по лестнице, но не чувствовал под ногами ступенек, как будто шел по
багажной ленте в аэропорту.
Я добрался, наверное, до середины второго этажа, когда услышал звуки, которые
принял вначале за взрывы хлопушек. Ничего удивительного: на носу Хэллоуин. Потом
мимо меня пробежали двое десятиклассников, а за ними - уже целая толпа толкающих
друг друга школьников. Одна знакомая девочка, Трейси, которая с восемьдесят
первого года развозила газеты по моей улице, крикнула, что трое парней в
столовой расстреливают ребят. Она побежала дальше, а у меня перед глазами встали
кадры из фильма "Гибель "Посейдона"" - лица героев, когда они поняли, что лайнер
переворачивается; разбитые бутылки из-под шампанского; ледяные фигурки лебедей;
люди, падающие в холодную воду...
Включилась пожарная тревога.
Расталкивая толпу, я рванулся по лестничному пролету. Походя я оцарапал руку о
шершавую стену, расписанную в веселые тона какого-то отдаленного райского
уголка. Звон пожарной сигнализации долбил по голове.
На последней ступеньке стояли учитель английского мистер Крогер и заместитель
директора мисс Гармон. Оба беспомощно озирались: педагогический опыт не
помогает, когда школьников начинают расстреливать.
- Туда нельзя, - перегородил мне дорогу мистер Крогер, едва я попытался
проскользнуть между ними. Тем временем из коридора, ведущего к столовой,
доносились страшные звуки выстрелов. - Иди вниз, Джейсон.
Из разбрызгивателей сверху полилась вода - словно самый настоящий дождь.
- Там же Шерил!
- Вниз! Сейчас же!
Я схватил учителя за руку и попытался оттолкнуть, однако не рассчитал силу: он
потерял равновесие и покатился вниз по лестнице. (Боже, звук такой, будто со
шкафа упала коробка со старым хламом.)
Стрельба продолжалась. Я помчался к столовой, добежал до вестибюля. Пол здесь
был усыпан детскими телами, точно тыквами наутро после Хэллоуина. Я перешел на
шаг. По единственному уцелевшему стеклу на дверях вестибюля струилась вода, в
которой играл свет, отражавшийся от выставленных на полках призов и наград. Мимо
пробежала Лори Кемпер, участница драмкружка. Одна ее рука была залита чем-то
багровым и странно болталась. Другим детям повезло меньше: изуродованное тело
Лейлы Уорнер лежало у стены. Выбежали еще два окровавленных ученика, а один
парень (помню только его имя: Дерек), беспомощно барахтавшийся в кровавом
ручейке, прохрипел:
- Не ходи туда!
- Господи, Дерек! - Я поднял его и оттащил к лестнице.
Бегом вернувшись в вестибюль, я разглядел через стеклянные двери столовой троих
парней в камуфляже - известных всей школе тупиц. Двое из них выясняли отношения,
грозя друг другу ружьями, а третий, с карабином, наблюдал за ссорой в сторонке.
Ребята лежали под столами. Может, они переговаривались, может, нет - за звоном
сигнализации, воем сирен и ревом вертолетов ничего было не разобрать. А вот в
вестибюле, я помню, стояла удивительная тишина, несмотря на весь этот шум. Такую
тишину и покой ощущаешь в загородном домике, когда за окном бушует метель.
Я попытался мыслить логически. "Они вооружены, - сказал я себе. - Что толку идти
на ружья с голыми руками?" Огляделся в поисках чего-нибудь - достаточно
тяжелого, чтобы можно было убить. Долго искать не пришлось. Снаружи, за разбитым
окном, стояли кадки с деревьями, а в них, защищая землю от окурков, была
насыпана речная галька. Я вылез в окно. Школу оцепили полицейские с ружьями,
понаехали машины "скорой помощи", какая-то женщина держала в руках
громкоговоритель. За полицейскими машинами столпились школьники: только ноги
виднелись между колес. Схватив самый большой камень, размером с кокосовый орех,
а весом - с хорошую гантель, я бросился назад. Убийц осталось двое: третий,
раскинув руки, замер на полу.
- Бросай оружие! Сейчас же! - крикнул я тому, кто склонился над мертвым
товарищем.
- Что? - поднял он голову. - Да ты рехнулся!
Убийца выстрелил и промазал. Я же, позабыв про все вокруг, оценивал расстояние
между нами, вес камня, силу моих мышц. Время будто замерло. А потом - раз, два,
три, эх! - я совершил лучший в жизни бросок, и мерзавец рухнул как подкошенный.
Умер мгновенно, сказали позже. И поделом!
И тут я увидел Шерил. И всю сцену побоища: мертвых, раненых, лужи крови. Я
опустился под стол, взял Шерил на руки, прижал к себе. Я повторял ее имя снова и
снова... Но она лишь на какое-то мгновение встретилась со мной глазами, а потом ее
голова запрокинулась, и Шерил могла видеть только, как третьего убийцу придавили
длинным тяжелым столом. Ребята отталкивали друг друга, борясь за право
вскарабкаться на стол, как немцы, крушившие Берлинскую стену в восемьдесят
девятом, а потом начали прыгать, ломая кости палача, будто рождественские орехи.
Раз, два, ТРИ - законы внешнего мира уже не сдерживали их - раз, два, ТРИ! С
каждым новым прыжком стол приближался к полу, пока наконец от человеческого тела
не осталось буквально мокрое место. Они прыгали, а я обнимал Шерил и смотрел.
Несколько минут спустя.
Полуголый, я сижу на гладком бревне, которое волны когда-то оторвали от
плавучего заграждения и выбросили на берег. Воздух пахнет мидиями. Джойс и Броди
носятся по воде за невозмутимыми чайками. Пока собаки увлечены игрой, я пишу
дальше.
Расскажу-ка я об одном из своих первых воспоминаний, повлиявшем на всю мою
последующую жизнь. Тогда мой отец, Редж, заставил меня встать на колени в
гостиной и покаяться перед Богом. Я смотрел по телевизору празднование
двухсотлетия США (выходит, стояло лето семьдесят шестого и мне было всего пять
лет), стал щелкать каналами и секундой дольше задержался на том, где
светловолосая "искусительница" в дешевых бриллиантах разыгрывала холодильник.
Редж, уловив в передаче лишь ему ведомую греховность, подскочил, выключил
телевизор, а потом заставил меня помолиться за мою будущую жену, "которая, может
быть, еще не появилась на свет". Я не мог представить себе жену и спросил, как
она будет выглядеть. В ответ Редж рывком поставил меня на ноги и отлупил до
полусмерти. Потом он сел в машину и укатил - возможно, в мужской религиозный
клуб, куда частенько наведывался, - а мама, дождавшись, пока его машина скроется
из виду, сказала: "Знаешь, сынок, в следующий раз просто представь себе ангела".
С тех пор всякий раз, когда я смотрел на девочку, то думал - не о ней ли я
молился? (А ведь моя жена могла еще и не родиться, так что животы беременных
тоже считались.) И лишь в девятом классе, увидев Шерил, я понял - вот та, кому
предназначалась моя молитва. Такое сразу чувствуешь. Ее приход к вере - еще одно
тому подтверждение.
Сидя здесь, на бревне, я ощущаю на себе любопытные женские взгляды, эти радары,
разыскивающие родственную душу. Когда-то и я искал свою суженую... В рабочий день
на пляжах собираются молодые мамаши, измотанные непослушными от сладостей и
жаркого солнца детьми. Гуляют тут и девочки-подростки, однако их радары не
пеленгуют мужчин, которым давно за двадцать. О, счастье! О, горе!
Я чувствую женские взгляды, как чувствовал бы голод: вроде бы знаешь, что хочешь
есть, а попросит кто объяснить, откуда ты это знаешь, - и не получается.
Кажется, будто женские мысли проходят через меня, словно лучи. Нет, глупо как-то
звучит... Может, и не существует никаких лучей. Может, это просто моя страсть. Да,
очень даже может быть...
С моего места виден киоск, где продают чипсы, гамбургеры, мороженое. Когда-то
здесь работала Шерил. Помню, ей это страшно нравилось: поблизости не было никого
из "Живой молодежи". Как я ее понимаю...
Если б мы встретились до школьной трагедии, вы бы, наверное, приняли меня за
ходячую кладовую диких идей и предрассудков моего отца. Хотя вряд ли бы мы с
вами разговорились - болтать зазря я не люблю. В любом случае вы бы решили, что
перед вами самый обыкновенный школьник. И были бы правы. Я отличался от
сверстников только тем, что был женат. И все.
С такими отцом и братом, как у меня, неудивительно попасть в "Живую молодежь".
Поодиночке ее члены, может, и ничего. А вот вместе они теряли рассудок. Глядя на
них, у меня пропадала всякая охота разговаривать.
Отец радовался, как ребенок, что Кент стал большой шишкой в "Молодежи", и за
обедом обожал слушать его нудные рассказы о том, как растет организация, кто
проповедует на улицах и сколько денег им пожертвовали на этот раз. Если они
когда-нибудь и спорили, то только по мелочам. Должна ли, например, вода в
ритуальном бассейне быть теплой, как кровь, или холодной, как лед, чтобы надо
было превозмогать себя, когда в нее заходишь? Ответ: ледяной, конечно. Зачем
доставлять себе лишнее удовольствие?
Те несколько обедов, на которые мы приглашали Шерил, прошли на удивление
спокойно. Я все опасался, что Редж усмотрит в ней ведьму, но, к счастью, они
неплохо поладили - наверное, потому, что Шерил умела слушать и не перебивала
отца. Возможно, Шерил даже стала для Реджа образцом девушки, на которой ему
самому стоило когда-то жениться, - глубоко верующая, которую не пришлось бы
мучить и гнуть под себя всю жизнь, как мою мать.
После свадьбы мы лишь однажды отобедали вместе, а потом Кент уехал учиться в
Альберту. К тому времени мой братец и его извращенцы "молодежники" уже начали
шпионить за нами, однако я так и не знаю - рассказал ли Кент отцу про нас с
Шерил. Подозреваю, что если и разболтал, то не со зла. Наши с Шерил отношения
оказались бы в его рассказе месте на четырнадцатом - между, скажем, причитаниями
о нехватке стульев для зала и изложением восторженного письма какого-нибудь
голодранца из Дар-эс-Салама, который получает по пять долларов в месяц от семьи
Клосенов.
На том последнем обеде отец общался со мной и Шерил как с детьми, а не
взрослыми. Знал бы он, что мы женаты, то вел бы себя иначе, не столь
высокомерно. После обеда я понял, что пора огласить нашу свадьбу. Я хотел
пригласить всех в ресторан. А Шерил считала, что достаточно сделать пару звонков
- и все.
Я дома. Джойс свернулась в мокрый комок и храпит у окна. Квартира у меня
маленькая, настоящая конура, но Джойс не возражает. Видимо, для собаки грязная
квартира куда приятнее, чем отдраенная до блеска. Неужели я развел грязь, чтобы
отпугнуть окружающих? Нет, грязь - маленькая месть Реджу, свихнувшемуся на
чистоте и опрятности. "Чистое жилище - услада для очей Господних..." Тьфу! Отец -
единственный, кого я привел бы к себе на квартиру - просто чтобы насладиться
ужасом в его глазах. Но с другой стороны, я поклялся, что Редж никогда не войдет
в мой дом.
Автоответчик показывает, что мне успели позвонить аж семь раз - экая
популярность! Однако я знаю; трезвонят, напоминая про поминки. Интересуются,
приду ли я на них, покажусь ли? Ну отчего бы и не прийти? Пусть я неудачник, но
списывать меня со счетов рано... Пока...
Конечно, надо бы надеть что-нибудь чистое. Только уже слишком поздно тащить
рубашки в прачечную... Поэтому придется найти одну поприличнее и погладить ее.
Хотя глупость, конечно, - грязь навсегда впитается в ткань. Сейчас пойду за
рубашкой, отыщу утюг - под какой же из всех этих куч дерьма он лежит? - налью в
него воду, расчищу место на полу для гладильной доски... Нет, лучше пока еще
попишу.
...Про события в школе...
После того, как обезоружили последнего убийцу, дети не сразу стали выбегать из
столовой. Даже тем, кто лежал у самой двери, понадобилось время, чтобы связать в
уме затишье и свободу. Поднявшись, они поначалу стояли и смотрели на мертвых
палачей, словно не веря глазам. Трещали звонки, с потолка лилась вода, а дети,
мокрые, окровавленные, все стояли и смотрели...
Я буквально приклеился к Шерил. Когда я попытался пошевелить руками, то раздался
отвратительный чавкающий звук - ведь я весь был залит ее кровью. Подружки Шерил
уже убежали. Истерички! После того, как дети начали наконец выходить из
столовой, появились всевозможные блюстители порядка: полицейские, снайперы,
спецназовцы в масках, пожарные, санитары. И что они раньше делали?! Они все
суетились, что-то фотографировали, перегораживали вход в столовую и кричали,
чтобы выключили эти чертовы разбрызгиватели, которые "мало того, что поливают
всех ледяной водой, так еще и смывают улики с места преступления"! Не знаю,
правда, когда все же отключили противопожарную систему: в момент моего ухода она
работала, а после в школу я не вернулся...
- Вставай, сынок!
Это сказал полицейский с густыми усами, которые, кажется, отпускает каждый,
получивший значок. Второй полицейский, взглянув на меня, сказал:
- Тот самый парень.
Так я на время стал "тем самым парнем".
Здесь отвлекусь на минуту и опишу, что чувствуешь, когда держишь умирающего
человека в руках. Во-первых, удивляет, как быстро он холодеет. Во-вторых, ждешь,
что он вот-вот оживет и откроет глаза. Поэтому, прижимая к себе Шерил, я все
никак не мог поверить, что ее больше нет. И, естественно, в тот миг, когда страж
порядка, доказавший свою бесполезность, приказал отпустить мою жену, которая
должна была сейчас посмотреть на меня, я сказал одно:
- Идите к черту!
- Нет, сынок, правда, вставай.
- Говорю же, отстаньте!
- Какие-то проблемы, Джон? - спросил второй коп.
- Погоди, Пит, не видишь разве - он...
- Он искажает картину преступления - это я вижу! Эй, вставай, тебе говорят!
Пит не стоил того, чтобы ему отвечать. Я еще сильнее прижался к Шерил.
Мир - страшное, жуткое, мерзкое место.
- Давай, сынок.
- Нет, я сказал.
- Пит, я не знаю, как быть. Она умерла. Пусть посидит с ней.
- Гони его отсюда. А будет брыкаться, сам знаешь, что делать.
- Вообще-то нет, Пит, не знаю.
Я отключился от них и огляделся по сторонам. Куда я ни смотрел, всюду валялись
разбухшие от воды и крови рюкзаки и пакеты из-под еды. Санитары утаскивали
раненых так же быстро и уверенно, как служащие театра убирают раскладные стулья
после представления.
Под телом Шерил я заметил тетрадку, исписанную ее почерком. "Бог нигде. Бог
сейчас здесь. Бог нигде. Бог сейчас здесь". Я даже не стал задумываться о смысле
этих слов. Чья-то рука попыталась разорвать мои объятия, но я вырвался и
вцепился в Шерил еще сильней. Потом меня схватил уже десяток рук. Бум! Я стал
сверхновой звездой, взорвался, широко раскинув ноги и упираясь ими что было
мочи; я держал Шерил все крепче, однако в конце концов меня оторвали, и с тех
пор я к ней больше не прикасался. Через несколько дней Шерил забальзамировали, а
по причинам, о которых я расскажу позже, мне запретили присутствовать на ее
похоронах.
Оттащив меня от Шерил и вытолкнув в коридор, копы тут же обо мне забыли. И я,
так же как раньше, вылез через разбитое окно на школьный двор, где приветливо
светило солнце. Вспомнилось, как Шерил однажды сказала - для Бога нет разницы
между днем и ночью, для него существует лишь Вселенная, Солнце в ее центре и
Великий Замысел, а день и ночь - это человеческие понятия. Только в этот момент
я понял, что она имела в виду. Хотя нет, вру. Я не видел никакого Великого
Замысла.
Свою квартиру я выиграл в покер у Денниса, разливщика цемента, рискового парня,
который всю свою жизнь будет проигрывать квартиры в карты. Так уж ему не везет.
Сам бы я такую не нашел. Здесь даже балкон есть, размером с карточный стол.
(Только я уже забил его горшками из-под загубленных мною цветов и кучей бутылок.
Когда-нибудь донесу их до помойки...) Из окна видны маленькие магазинчики на
Мэрин-драйв, а позади них - Английский залив, постепенно сливающийся с Тихим
океаном, и вторая половина города по ту сторону залива.
Я слушаю записи на автоответчике. На первой Лес напоминает, что завтра я обиваю
дорогим деревом шкаф для полотенец в ванной одного богача, торговца
недвижимостью, и просит взять пневматический молоток. На второй Крис, брат
Шерил, извиняется, что не придет на поминки. Он в США и не может лететь в Канаду
- иначе ему закроют визу, которая нужна для разработки каких-то баз данных в
каком-то Редвуд-сити. Третий звонок - от матери; говорит, что не выдержит
поминок. Четвертый - от нее же: теперь уверяет, выдержит. Пятая запись - пять
секунд шума из какого-то бара. Шестая - звонок от Найджела, приятеля-подрядчика
с недавней работы, который еще не знает, что я - ходячая бомба с зажженным
фитилем. Скоро ему расскажут мою историю, он купит в букинистическом древнюю
книжонку про школьное кровопролитие и изменится: говорить начнет осторожно, все
больше о загробной жизни, летающих тарелках, законах о хранении оружия,
Нострадамусе и прочей ерунде. А после придется бросить его, потому что он будет
знать обо мне больше чем положено, а с возрастом это ранит все сильнее. Не хочу!
Седьмой звонок - снова мать: просит перезвонить. Я набираю номер.
- Здравствуй, мама.
- Здравствуй, Джейсон.
- Какие планы на сегодня?
- Кому-то надо сидеть с близнецами. Я подумала: может, взять их у Барб на вечер?
- Друзья Кента давно обо всем позаботились. Ты же их знаешь.
- Да, вроде.
- За тобой заехать?
- А можешь?
- Конечно.
Продолжу.
Оказавшись на солнечном школьном дворе, я обернулся и увидел свое отражение в
единственном уцелевшем стекле: я был одного цвета - багрового. Двор заполняли
носилки и каталки с капельницами да кислородными масками, словно лежаки на
пляже. На моих глазах раненых перевязывали так быстро, что между бинтами
оставались опавшие осенние листья. Помню, как лицо Келли, моей напарницы на
уроках французского, закрыли простыней. Такое живое лицо...
Над нами кружились чайки - редко когда они сюда залетали - и...
Впрочем, вы все видели на фотографиях. Только фото не передает тех чувств, того
солнечного света, той алой крови. Это вырезают из журналов. А я считаю, что
обрезанная фотография - это ложь.
"Ладно, - думал я. - Наверное, нужно просто пойти домой, помыться - и все будет
хорошо". Я еще раз огляделся: полицейские оттеснили школьников вверх на холм;
слева врач всаживал огромный шприц с длинной, как рельсовый гвоздь, иглой в
грудь другой моей знакомой - Деми Харшейв. Несколькими шагами дальше санитар
тащил капельницу и едва не поскользнулся об окровавленную спортивную куртку.
Я нащупал в кармане ключи. "Только бы добраться до машины, - мелькнула мысль. -
Уехать отсюда, и все обойдется". Я двинулся к автостоянке. Позднее окажется, что
я каким-то чудом прошел через бреши в оцеплении, и поначалу полиция подумает,
будто я действовал намеренно. Но я просто шел и шел. И никто меня не окликнул.
Кстати, слышали по телевизору рассказы о психотерапевтах, которые помогают
жертвам катастроф? Так вот, это брехня собачья!
На пути к своей машине я увидел белый "шевроле-шеветт" Шерил. Он светился в
лучах солнца и казался таким теплым, что хотелось подойти и потрогать его капот.
Я так и сделал - слабое октябрьское солнце действительно нагрело машину, - а
потом забрался на автомобиль, свернулся калачиком, оставляя за собой ржавокрасные
следы, и погрузился в забытье.
Чья-то рука встряхнула меня, и я открыл глаза. Солнце уже слегка сместилось к
закату. Передо мной стояли два полицейских: один держал на поводке немецкую
овчарку, а второй, с винтовкой в руках, говорил в микрофон: "Живой. Нет, вроде
не ранен. Да, мы его здесь подержим".
Я зажмурился и опять посмотрел на полицейских. Теперь я уже не "тот самый
парень", теперь я просто "он". Я попробовал поднять правую руку, но кровь
приклеила рукав к капоту. Я рванул сильнее, и с треском разматываемой клейкой
ленты ткань поддалась. Заскорузлая одежда казалась вылепленной из пластилина.
- Сколько времени? - спросил я.
Они так глянули, будто собака с ними заговорила.
- Начало третьего, - ответил один.
Я не знал, что сказать. "Сколько всего погибло?" - вертелось у меня на языке. Но
я так и не нашелся, как спросить, и минутой позже ко мне подбежали две
миловидные девушки с большой красной аптечкой.
- Ты ранен?
- Нет.
- Порезался стеклом?
- Нет.
- Алкоголь или наркотики употреблял?
- Нет.
- Лекарства получаешь?
- Нет.
- Аллергия есть?
- На новокаин.
- Кровь на тебе из одного источника?
- Эээ... Да.
- Ты знаешь, чья это кровь?
- Шерил Энвей.
- Ты знал Шерил Энвей?
- Эээ... Да. Конечно, знал. Зачем вам это?
- От того, кем она тебе приходилась, может зависеть твое состояние.
- Логично. - Я рассуждал гораздо трезвее, чем должен бы.
- Так ты знал Шерил Энвей?
- Да. Она моя... девушка.
От настоящего времени в моем ответе они насторожились и вопросительно посмотрели
на полицейских. Кто-то из них сказал:
- Он спал на машине.
- Я не спал!
Они удивленно посмотрели на меня.
- Не знаю, что я делал. Только точно не спал.
Одна девушка спросила:
- Это машина Шерил?
- Да.
Я поднялся. В школе все еще трещали звонки. Отчетливо, как на сцене, ощущалось
близкое присутствие толпы.
- Мы можем сделать тебе укол успокоительного, - предложила вторая девушка.
- Да, - согласился я. - Пожалуйста.
Спирт холодом коснулся моей кожи, а потом я почувствовал укол.
Все мы не раз смотрели армейские фильмы, где жестокие сержанты посылали солдат
чистить сортир за неправильно застланную постель. Только в отличие от многих из
вас я при первых же кадрах бежал из кинотеатра или переключал канал телевизора.
Слишком уж это похоже на мое детство.
"Ты ничтожество, ясно? Пустое место. Тебя и Бог-то не видит. И даже дьявол не
замечает. Ты - ноль!"
А вот еще всплывают в памяти слова Реджа:
"Глупец! Чудовище! Слабак! О тебе и на Судном дне не вспомнят".
Отец, как видите, стремился доказать, что я - полное ничтожество. И может, моя
сегодняшняя никчемность - результат тех старых дней.
Кент же никогда ничтожеством не был. Предполагалось, что он как минимум
устроится в отцовскую страховую компанию - так и вышло, - женится на подходящей
девушке - он так и сделал, - и будет вести честную и праведную жизнь - чем он и
занимался, пока ровно год назад подросток на "тойоте" не превратил его в
отбивную при выезде на Колфейлд.
Я скучаю по Кенту и, видит Бог, искренне жалею, что не был с братом понастоящему
близок. В сравнении с его организованностью и целеустремленностью мои
собственные усилия смотрятся жалким подобием. А эта праведность! Однажды, в
шестом классе, его выгнали с уроков за скандал, устроенный по поводу пасхальных
яиц (мол, "язычество это, богопротивное дело, символ плодовитости, тайно
поощряющий похоть"). Вы спросите, откуда у шестиклассников похоть? Не важно,
Кент уже тогда умел использовать религию в своих целях. Он прирожденный политик.
Отец тогда сразу помчался в школу заступаться за Кента - только пятки
засверкали. Размахивая кулаками и грозя судебным разбирательством, он
потребовал, чтобы в классе Кента не красили яиц. Изумленные учителя, готовые на
все, лишь бы отвязаться от свалившегося на них буйнопомешанного, пошли Реджу
навстречу. Мы потом долго молились за обедом, после чего отец с Кентом пустились
в разговор о традиции пасхальных яиц, слишком заумный для меня тогда. Мать же
оставалась безучастной: с таким же успехом она могла сидеть перед испорченным
телевизором.
Или вот еще про Реджа. Лет в двенадцать меня поймали обирающим малиновый куст в
соседском огороде. Тяжкий грех. Неделями отец делал вид, будто меня не
существует. Он мог столкнуться со мной в коридоре и, не проронив ни слова,
пройти мимо, словно я стул какой-нибудь. А политик Кент всегда оставался в
стороне от наших конфликтов.
В таком обращении были и свои плюсы: если меня нет, то и наказывать некого. И я
пользовался этим преимуществом за обеденным столом. Начиналось все обычно с
того, что мать, потягивая вино из бокала, спрашивала, как дела в школе.
- Нормально, - отвечал я, - только знаешь что?
- Что?
- У нас в школе ходят странные слухи...
- О чем же?
- Ну, знаешь... Говорят, Бог курит.
- Джейсон, пожалуйста...
- И это что! Оказывается, он еще пьет и пробует наркотики. Это же Бог их
изобрел! Только вот ведь штука: ему что пьяным быть, что трезвым - совершенно
без разницы.
- Джейсон! - Мать пыталась остановить поток богохульств. - Джейсон, перестань!
Дипломатичный Кент тихо ждал, пока у отца сдадут нервы.
(И кстати, видимо, издеваясь над отцом, я научился высказывать собственное
мнение.)
- Похоже, Бог ненавидит всю музыку двадцатого века.
Отец багровел от гнева, когда я втаскивал Бога в наш мир.
- Говорят, Богу нравится конкуренция между "Пепси-колой" и "Кока-колой".
Молчание.
- Говорят, у Бога хипповая прическа.
Молчание.
После плановой прививки во время эпидемии гриппа:
- Говорят, Бог тоже колет себе мертвых микробов, чтобы они плавали в его крови и
защищали от разной заразы.
Молчание.
- Говорят, если бы Бог водил машину, то выбрал бы спортивный "форд-лтд"
семьдесят третьего года выпуска с бордовым откидным верхом, кожаным салоном и
скошенными задними боковыми окнами.
- Передай-ка лучше маргарин, ворюга.
Я вновь существовал.
Полночь. Поминки позади. Ходил ли я на них? Да. Я даже выбрал наименее грязный
костюм, приглушил одеколоном ненужные запахи и в меру сил старался выглядеть
прилично. Но прежде мы с Джойс поехали за мамой. Ее квартирка находится около
Лонсдейла, в новом блочном доме, построенном в стиле Тюдоров. Там есть ванна с
гидромассажем, оптиковолоконная связь с миром, а во дворе - неискренняя надпись
с наилучшими пожеланиями. Мама - единственная в доме, у кого нет детей, и
соседи, узнав, что к малышам она равнодушна, сидеть с ними не рвется и, пожалуй,
слишком много пьет, начали ее избегать. Когда я вошел в квартиру, мать сидела
перед телевизором. На плите в консервной банке кипел суп - так давно, что
превратился в тягучую несъедобную массу. Я кинул банку в раковину, где она
яростно зашипела.
- Привет, мама.
- Здравствуй, Джейсон.
Я сел, наблюдая, как мать возится с Джойс. Хорошенько потрепав ее, она сказала:
- Лучше я все-таки останусь.
- Как скажешь. Потом расскажу, что там было.
- Какой
...Закладка в соц.сетях
