Жанр: Драма
Эй, Нострадамус
...женой пастора Филдса, когда
раздавали именные таблички и играли в жмурки, - у Джейсона был припасен кошачий
персонаж по имени мистер Не-а, хозяин портативного черно-белого телевизора, по
которому показывали рейтинг популярных телепередач. Мистер Не-а ненавидел всех и
вся, выражая свое постоянное недовольство тихим, едва различимым мяуканьем. Это
надо было слышать! С мистером Не-а тягостные часы пролетали незаметно.
Еще Джейсон умел шевелить ушами и выгибать пальцы в любую сторону, иногда до
того страшно, что я с визгом умоляла его прекратить. А на мой семнадцатый день
рождения он подарил мне семнадцать роз - кто, скажите, еще на такое способен?
Джейсон поразил меня, когда одним дождливым августовским днем в отцовском
"бьюике", припаркованном в Уайт-Спот, за чизбургером с апельсиновым коктейлем
сделал мне предложение. Поразил, во-первых, потому, что сделал, а во-вторых,
потому, что разработал дерзкий тайный план, от которого мог бы отказаться только
самый черствый сухарь. В целом план был таков. На деньги, заработанные им летом,
мы должны улететь в Лас-Вегас. И Джейсон тут же извлек из кармана поддельные
документы, бутылку шампанского и тонюсенькое золотое колечко, едва удерживающее
собственную форму.
Он сказал:
- Это кольцо будет нимбом сиять на твоем пальце. Отныне от нас будут падать не
две тени, а одна.
- Фальшивые документы? - удивилась я.
- Я не знаю, с какого возраста там можно вступать в брак, - признался Джейсон. -
Это для страховки.
Фальшивки выглядели убедительно. В них было все по-настоящему: наши имена и
адреса. Стояли только другие даты рождения. И как оказалось, брачный возраст в
Вегасе начинался с восемнадцати лет. Поэтому фальшивые документы нам
понадобились.
Джейсон спросил, согласна ли я сбежать с ним.
- Обойдемся без венчания в церкви и всего такого?
- Джейсон, свадьба есть свадьба. И если бы для нее достаточно было повернуть
ключ зажигания в машине, я бы вышла за тебя прямо сейчас.
О чем я промолчала, так это о сексе. Сексе без страха и чувства вины. Я лишь
боялась, что Джейсон не выдержит и проболтается товарищам. Или пастору Филдсу. Я
предупредила: если узнаю об этом, свадьбе не бывать. И заставила Джейсона
поклясться своей бессмертной душой, что он сохранит нашу тайну. Незадолго до
этого я прочла одну религиозную книжку - предназначенную в основном для мужчин -
и загибала уголки на тех страницах, где откровенно призывали никому не доверять.
Предателями, говорилось в ней, в конечном итоге оказываются лучшие друзья.
Всякий, мол, изливает кому-то свою душу. А может статься, что этот "кто-то" на
деле вовсе не тот, кем кажется. Люди ненадежны. Что за параноик написал эти
бредни? Ну, не важно - тогда они пришлись очень кстати. В общем, суть в том, что
мы собрались пожениться в последних числах августа. Я уладила дела дома и
объявила домашним, что отправляюсь участвовать в духовном семинаре на побережье.
Лорен и остальным из "Молодежи" сказала, будто еду с семьей в Сиэтл. Так же
поступил и Джейсон. Все было готово.
Господи,
Я пытаюсь выкинуть убийства из головы, но не знаю, смогу ли. Стоит забыть о них
на минуту, как мысли возвращаются обратно. В поисках утешения я смотрю на белок,
ищущих пищу на зиму в нашем саду, и в голове крутится мысль: их жизнь так
коротка, что и во сне они, должно быть, переживают случившееся наяву. Значит,
для белки нет разницы между сном и явью. Что, если то же происходит и с
человеком, неуспевшим долго пожить? Тогда сон младенца будет продолжением
бодрствования, и сон подростка в какой-то степени тоже... Почему-то от этой мысли
становится легче...
Послушай, Боже,
Пусть у меня на машине не наклеены рыбки, птички или чего там еще любят эти
зазнайки, мнящие себя святыми. Только ведь за рыбку к Тебе не полагается
выделенная линия. Так что, думаю, Ты слышишь меня не хуже, чем других. Я,
собственно, чего хочу Тебя спросить: Ты сам собираешься жарить в аду этих
грязных мерзавцев, которые устроили бойню, или спихнешь работу дьяволу? Л то,
если я могу чем-то помочь, только дай знак - и я готова.
Сейчас кажется странным, что мы с Джейсоном решили держать нашу свадьбу в тайне.
Не из стыда или из страха - нам исполнилось восемнадцать (ну, почти
восемнадцать), и закон стоял на нашей стороне. Поэтому в глазах государства и
Бога мы могли хоть весь день напролет предаваться плотским усладам, лишь бы по
ходу дела не забывали платить налоги и рожать детей. Иногда все в жизни кажется
таким простым.
Нет, мне хотелось сохранить нашу свадьбу только для нас, как роскошный отель
всего лишь для двух постояльцев. Если бы мы вначале обручились, а потом ждали
окончания школы для свадьбы, она была бы другой. Нашей, конечно, и все же не
совсем нашей. Были бы подарки, наставления о семейной жизни, непрошеные гости...
Зачем это все? К тому же я совершенно не представляла, что буду делать после
школы. Мои подружки мечтали отправиться на Гавайи или в Калифорнию, разъезжать
на спортивных автомобилях и, если я правильно толковала их ответы в вопросниках
для школьного альбома, поочередно вступать в тесные отношения с ребятами из
"Живой молодежи", далеко не обязательно оканчивавшиеся браком. Для меня же
счастье заключалось в собственном домике, где бегают пара ребятишек и откуда за
тарелкой обеденного бульона в три часа дня можно видеть, как от острова Ванкувер
по небу плывут облака.
Я считала, что Джейсон всегда сможет прокормить семью, пока я буду вести
домашнее хозяйство - довольно редкое желание среди девочек моего круга. Один раз
Джейсон спросил, где я собираюсь работать, и, узнав, что нигде, заметно
обрадовался. В его донельзя религиозной семье презирали работающих девушек.
Поэтому если бы я куда-нибудь и устроилась, то только затем, чтобы досадить его
родителям. Особенно - папаше. Этот злой, чуждый благотворительности сухощавый
хрыч прикрывал религией свой гнусный характер. Скаредность называлась у него
"бережливостью", а глухость к окружающему миру и новым веяниям - "верностью
традиции".
Мать Джейсона была не вполне трезва те несколько раз, когда мы с ней виделись.
Должно быть, она сожалела о том, чем обернулась ее жизнь. Не мне ее судить.
Только как этой паре удалось родить такую прелесть, как Джейсон, навсегда
останется для меня неразрешимой загадкой.
Детальный рассказ о событиях в столовой помогает мне осознать, сколь далеко я
теперь от земного мира, как быстро он уносится прочь. Поэтому я продолжу.
Едва отгремели первые выстрелы, завыла пожарная сирена. Митчелл ван Вотерс
подошел к дверям, выругался и выстрелом снес трещавший в коридоре звонок. Чтобы
разделаться со звонком в столовой, Джереми Кириакису понадобилось три выстрела,
после чего наступившую тишину нарушал только град сыплющейся с потолка
штукатурки. Из школьных недр продолжался звон, который теперь не утихнет до
вечера: полицейские долго не будут отключать сигнализацию, боясь, что взорвутся
самодельные бомбы, распиханные по школе, - бомбы из смеси бензина с чистящим
порошком. Минуточку, откуда я помню этот рецепт? Ах да, конечно, вклад Митчелла
ван Вотерса в школьную ярмарку. "Самый громкий взрыв за доллар". Это еще вошло в
школьный альбом.
Но вернемся в столовую.
Вернемся ко мне и к трем сотням забившихся под столы учеников, мертвых или
делающих вид, что умерли. К шести ботинкам, стучащим по белому полированному
линолеуму. К сиренам приближающихся полицейских машин и карет "скорой помощи" -
слишком тихим, слишком далеким.
"Триста человек, - прикидывала я. - Триста человек разделить на троих палачей...
Так, будет сто человек на каждого. Долго же им придется расстреливать нас всех".
Мои шансы остаться в живых казались теперь выше, чем вначале. Плохо было лишь
то, что мы лежали в невыгодном месте, в центре столовой, в самой середине,
которая в первую очередь бросалась в глаза. (В любой другой день этот
центральный стол был бы предметом вожделения и зависти других школьников.) А
вообще - завидовал ли кто-нибудь "Живой молодежи"? Наверное, нас считали
ограниченными и замкнутыми, и, пожалуй, многие из "Молодежи" такими и были. Но
только не я! Когда я шла по школьным коридорам, то обычно улыбалась спокойной,
сдержанной улыбкой - не для того, чтобы завоевать друзей или не нажить врагов. А
просто потому, что так проще и можно ни с кем не общаться. Вежливая улыбка - как
зеленый сигнал светофора на перекрестке: радуешься, когда он горит, но тут же
забываешь о нем, пройдя мимо.
Боже,
Если Ты устроил бойню только для того, чтобы поселить в наших душах сомнение, то
не пора ли задуматься о других способах доносить до нас свои желания? Резня в
школе? Где дети ели пряные сандвичи и запивали их апельсиновым "Крашем"? Как-то
не верится, что Ты допустил бы такое. Бойня в школьной столовой означает только
одно - Тебя нет. Каким-то образом, только по Тебе понятной причине, Ты решил
покинуть столовую. Бросить детей.
Шерил, красивая девочка, последняя жертва убийц. Она ведь так и написала в своей
тетради: о Бог нигде". Что, если она права?
Господи,
Мои молитвы иссякли, поэтому остается только разговор начистоту. Трудно
поверить, что люди вокруг так же остро и горько переживают случившееся. Во что
превратится мир, если со всеми творится то же, что и со мной. Кем же мы будем -
зверьми в зоопарке? Даже подумать страшно!
Я сейчас стараюсь все время находиться в одиночестве. Не могу ни есть, ни спать.
Школа пока закрыта. По телику лажа. Попробовал травку - не покатило. Как будто
наркотик наоборот. От наркотиков ведь переть должно, а я ходил как в тумане, и
меня мутило.
А тут в магазине я вдруг начал колотить себя по голове, надеясь выбить оттуда
мучительные мысли. И, знаешь, все вокруг смотрели так понимающе; никто не
показывал пальцем и не кричал, что я сумасшедший.
Вот что со мной происходит. Не знаю, можно ли назвать мои слова молитвой. Сам не
пойму, что это было.
Пока что я мало говорила о себе и своей жизни. Однако из рассказа уже должно
стать понятно - меня зовут Шерил Энвей. По всем газетам прошла моя фотография из
последнего школьного альбома. С фотографии на вас смотрит обычная девчонка из
соседнего двора: русые волосы, уложенные в прическу, над которой посмеются
будущие поколения, худое лицо и - подумать только! - никаких прыщей. На фото я
выгляжу старше семнадцати. На моих губах - улыбка, с которой я проходила по
коридорам, не желая ни с кем разговаривать.
Подписи к фотографии однообразно сообщали, что "Шерил Энвей была прилежной
ученицей, добрым товарищем, примерной дочерью". Вот, собственно, и все.
Бездарная трата семнадцати лет жизни. Или это моя эгоистичная натура примеряет
мирские ценности к вечной душе? Так и есть. Кто из нас достиг чего-нибудь к
семнадцати? Жанна д'Арк? Анна Франк [3]? Ну, может, еще какие-нибудь певицы и
актрисы. Очень хотелось бы узнать у Бога, почему выдающимися не становятся лет
до двадцати? К чему столько ждать? Отчего не рождаться уже десятилетними, на
следующий год не становиться двадцатилетними, и дело с концом? Что стоит
родиться, сразу вскочить и побежать, как собака?
Кстати о собаках. У нас с Крисом был кокер-спаниель по кличке Стерлинг. Мы
обожали Стерлинга, а Стерлинг обожал жвачку. На прогулках он только и делал, что
выискивал жвачки на тротуарах. Это было очень уморительно. Вот только однажды,
когда я училась в девятом классе, то, что он съел, оказалось не жвачкой, и через
два часа Стерлинга не стало. Мы похоронили его в саду под кустом гамамелиса, и я
поставила крест над могилой. После моего обращения в веру мать сняла крест.
Позже я нашла его в сарае, между мешком с удобрениями и кучей черных пластиковых
цветочных горшков, но так и не набралась смелости, чтобы попросить у матери
объяснений.
Я не очень грущу по Стерлингу, ведь он сейчас в раю. В отличие от человека
животные никогда не покидали Бога. Везет им!
Мой отец работает в ипотечном отделении Канадского государственного фонда, а
мать - лаборант в больнице. Оба любят свою работу. Крис - обычный младший брат.
(Правда, не такой наглый и надоедливый, как младшие братья у моих подруг.)
На Рождество мы подарили друг другу глупые свитера и потом, как бы в шутку,
носили их. Так что "семья в некрасивых свитерах", из тех, что часто встречаются
вам в магазинах.
Мы вполне уживались вместе, по крайней мере до недавнего времени. Мы негласно
решили не придираться друг к другу и не приставать со своими проблемами. Однако
не знаю. По-моему, эта отчужденность пошла нам во вред.
Милосердный Боже,
Я молюсь за души трех убийц, но не знаю, правильно ли это.
Мне всегда казалось, что, придя к вере, человек не только приобретает, но и
теряет. Внешне он становится спокойным и уверенным; в его жизни появляется
смысл. Пропадает, однако, интерес к необращенным. Глядя уверовавшему в глаза,
кажется, будто перед тобой лошадь. Вроде человек жив, вроде дышит. А душой он
больше не здесь. Он оставляет в мыслях наш бренный мир и уносится в царство
вечной жизни. Произнеси я такое вслух, пастор Филдс, Ди или Лорен тут же
набросились бы на меня. "Шерил, ты даже не представляешь, как только что
согрешила! - воскликнула бы Ди. - Немедленно покайся".
Бывает какое-то лукавство, низость в жизни спасенных, нетерпимость, которая
искажает их взгляд на слабых и заблудших. Они затыкают уши, когда надо слушать,
осуждают, когда следует сострадать.
Редж, отец Джексона, постоянно твердил: "Люби то, что любит Бог, и противься
тому, что противно Богу". На практике же это означало: "Люби то же, что и Редж;
ненавидь тех же, кого и Редж". Не думаю, что Реджу удалось привить свои
жизненные принципы Джейсону: мой друг слишком скромен и добр для такого
корыстного девиза. А мне мать всегда говорила: "Молодость быстро проходит,
Шерил, поверь. Правила игры меняются. И первым уходит то, что раньше казалось
незыблемым".
Выйти замуж в Неваде в 19 году было просто. Прямо перед началом учебного года, в
пятницу днем, мы с Джейсоном доехали на такси до аэропорта и взглянули на список
отправляющихся рейсов. Самолет до Лас-Вегаса улетал через полтора часа. Поэтому
мы быстро купили билеты за наличные, прошли через таможню, добрались до нужного
выхода и сели в самолет. Никто даже не поинтересовался нашими документами. Неся
с собой только спортивные сумки, мы чувствовали себя бандитами. Я впервые
летела, и все вокруг казалось новым и загадочным: рассказ о правилах
безопасности в полете; взлет, когда все внутри меня покатилось вниз; еда,
которая своей безвкусностью подтверждала телевизионные шутки; завеса сигаретного
дыма - видно, Лас-Вегас особенно привлекал курильщиков. Правда, дым тогда
казался мне нежнейшими благовониями, и я мечтала, чтобы вся моя жизнь была так
же полна новыми впечатлениями, как и этот полет. Вот это была бы жизнь!
Скромно одетые - Джейсон в рубашке с галстуком, я в платье эдакой примерной
школьницы, - мы, наверное, смотрелись совсем детьми. Стюардесса спросила, зачем
мы летим в Лас-Вегас, и мы ответили честно и прямо. Через десять минут капитан
объявил о нас на весь салон и назвал номера наших мест. Пассажиры
зааплодировали, а я густо покраснела. Только после этого мы все внезапно
почувствовали себя членами одной большой семьи. На выходе из самолета мужчины
хлопали Джейсона по спине, заливаясь басистым смехом, а одна женщина шепнула мне
на ухо: "Учти, дорогая, всегда давай ему все, что он захочет. Даже после
малейшего намека. Не важно: пеленаешь ли ты в этот момент ребенка или
занимаешься по хозяйству. Как что захочет - сразу давай, и никаких разговоров.
Иначе потеряешь его".
Снаружи температура поднималась до сорока градусов, и мы с Джейсоном впервые
окунулись в настоящую жару. Горячий воздух обжигал легкие. Пока мы ехали на
такси в "Сизерс-пэлас" [4], я смотрела из окна на пустыню - самую настоящую
пустыню - и перебирала в голове библейские истории, происходившие на таких вот
испепеленных просторах. Я бы пяти минут не продержалась на этом пекле. Поэтому и
пыталась понять, как это библейские авторы прожили в таких условиях всю жизнь.
Должно быть, раньше погода была другая. Или деревьев больше. Или рек. Боже
правый, как тяжко жить в пустыне! На пути к "Стрипу" [5] я попросила водителя
остановиться на минутку у пустовавшего участка. За бетонной оградой виднелись
сдаваемые внаем здания, а на земле валялись мусор и змеиная чешуя. Я вышла из
машины, и жаркий воздух будто подхватил меня и понес над острыми камнями и
колючками. Вместо новизны от Лас-Вегаса веяло тысячелетней древностью. Джейсон
вышел следом за мной, мы встали на колени и начали молиться. Время шло, голова
кружилась. Потом водитель начал сигналить, мы вернулись в машину и направились в
"Сизерс-пэлас".
Когда Ди уронила банку из-под яблочного сока - клац, -я поняла, что мы больше не
жильцы. Мальчишки где-то в другом конце столовой выкрикивали бессвязные обрывки
бессмысленных лозунгов, и тут - клац.С животным ужасом мы наблюдали, как головы
убийц повернулись и глаза - точь-в-точь как у крокодилов в документальных
фильмах о природе, - найдя источник звука, сфокусировались на нас. Ди
взвизгнула.
- Так-так-так, - протянул Дункан Бойль, - неужели монашки из "Живой молодежи"
снизошли к нам, грешным, в чистилище, в школу сорок четвертого округа?
Что-то в его интонации подсказало мне -при желании парень мог бы стать неплохим
певцом. Я всегда чувствовала, может человек петь или нет.
В этот миг почему-то включилась противопожарная система и с потолка полилась
вода. Мальчишки отвлеклись и перевели взгляд на потолок. Вода струями падала на
столы, заливая пакеты с едой и стаканы с молоком; она шумела над нами, словно
проливной дождь. Потом вода начала капать мне на руки и на ноги. От холода меня
бросило в дрожь. Лорен тоже дрожала, и я прижала ее к себе, чувствуя, как стучат
ее зубы. Раздались новые выстрелы - наверное, в нашу сторону - правда, в итоге
Митчелл ван Вотерс разнес какую-то трубу сверху, и на нас обрушился настоящий
водопад.
Снаружи послышался шум, и Дункан закричал: "Окна!" Они с Митчеллом начали
стрелять по окнам. Потом Дункан спросил:
- Там чего, коп, что ли, бегает?
- А ты думал кто? - рявкнул Митчелл, разъяренный как лев. - Перезаряжай!
Вновь раздались механические звуки, и Митчелл выстрелил в оставшееся окно.
Школа, как жемчужина, лежала в раковине из полицейских и снайперов. Время у
палачей истекало.
Боже,
Если мы и так не рождаемся с верой, то почему же Ты делаешь, чтобы верить
становилось все труднее и труднее? Неужели мы здесь, в скучном северном
Ванкувере, так заплесневели, что без встряски нельзя было обойтись? Вокруг
тысячи подобных мест. Почему же подобное должно было случиться здесь? И почему
сейчас? Из-за этого в Тебя верить не только трудно, но и бесполезно. Разумно ли
это?
Знаешь, Бог, я все пытаюсь представить себе, что пришлось пережить ребятам под
столами, и от этого злюсь на Тебя все больше и больше. Поэтому учти...
Господи,
Во мне уже не осталось места молитвам. Я стою и стучусь в Твою дверь. Но, думаю,
теперь уж в последний раз.
Господь Всевышний,
Я никогда не молился прежде, таким уж вырос, и вот я впервые стою и молюсь.
Может, в этом действительно что-то есть, а может, я просто теряю время. Вот Ты
мне и скажи. Пошли какой-нибудь знак. Сейчас Ты, наверное, только и слышишь:
"Докажи, докажи, докажи". Потому что, в моем понимании, школьная бойня не в
большей степени означает, что Тебя нет, чем то, что Ты есть. Конечно, если бы я
захотел привлечь сторонников, то вряд ли бы устроил массовое убийство. Но ведь
именно из-за него я стою сейчас и молюсь, не так ли?
Да, и просто к твоему сведению, сейчас, за молитвой, я в первый раз пробую
спиртное: абрикосовый ликер, который я только что отлил из отцовской бутылки. На
вкус как пенициллин. Однако мне нравится.
Я никому прежде не рассказывала о том, как во мне поселилась вера. Это произошло
в одиннадцатом классе. Одним осенним утром, сидя во дворе между двумя кустами
черники, которые чудом сохранились в городе, я зажмурилась, повернулась к
солнцу, и вдруг - щелк- по векам разлилось тепло, а в нос ударил запах сухих
еловых и кедровых веток. Ангелы с трубами не появились, да я их и не ждала. В
это мгновение я почувствовала себя особенной. (Хотя, конечно, ничто так не
лишает индивидуальности, как вера. Она нас всех... обобщает.)
А с другой-то стороны, насколько вообще уникальным может быть человек? Ну да,
собственное имя, особые предки, образование, работа, болезни. Семья да друзья. И
все. Так по крайней мере со мной. Что было в моей жизни? Школа, спорт, парочка
летних работенок и членство в "Живой молодежи". Единственным исключительным
событием оказалась смерть. Я роюсь в воспоминаниях, пытаясь найти хоть чтонибудь,
отличающее меня от других, и не могу. Только все равно! Все равно это
была я! Никто не видел мир таким, как я, не чувствовал так же, как я! Я была
Шерил Энвей, и уже одно это должно чего-то стоить.
Даже после того, как я уверовала в Бога, меня продолжали терзать вопросы и
сомнения. Почему, например, единственная цель верующего человека - попасть в
рай, думала я, ведь это так эгоистично. Девчонки из нашей обеденной группы
говорили про рай с такой же беспечностью, как про краски для волос. Вести святую
жизнь в салоне темно-красного "фольксвагена" казалось мне невозможным. Джейсон
как-то пошутил, что если внимательно читать "Откровение", то можно найти стих,
где сказано: Ди Карсвелл, считающая калории в пакетике итальянского майонеза, -
знак приближающегося конца света. И, несмотря на внешнюю религиозность, мы в
любой момент могли впасть в тяжкий грех, обречь себя на вечную тьму. Поэтому,
наверное, я всех и сторонилась: зная, как близки мы к пропасти, я просто не
могла никому доверять.
Хотя нет, неправда, я доверяла Джейсону.
Когда в душу закрадывались сомнения, я пыталась искупить их, проповедуя всем
подряд - чаще всего своим близким. А те, стоило им даже отдаленно почувствовать,
что речь пойдет о религии, либо вежливо кивали, либо сразу старались смыться. Уж
не знаю, о чем они говорили за моей спиной. Сейчас мне кажется, что сомнения
стоит оставлять при себе. Произнесенные вслух, они обесцениваются, превращаясь
всего лишь в набор слов, ничем не отличающийся от любого другого.
Думаю, что только войдя в прохладный холл "Сизерс-пэлас" в тот день обжигающих
ветров и палящего солнца, я сполна поняла значение слова "пошлость".
В казино клубился синеватый сигаретный дым, воняло американским табаком и
выпивкой. Густо накрашенная женщина с огромным бюстом, выряженная под
центуриона, спросила, хотим ли мы что-нибудь выпить. И вот ведь странно: мы,
даже не думая, заказали два джина с тоником - что это на нас тогда нашло? В
мгновение ока появились заказы, но мы, оглушенные, стояли и смотрели на самых
отчаянных игроков (а кто еще в августе приедет в самое сердце пустыни?),
проходивших мимо под аккомпанемент гремящих и звенящих игровых автоматов. Я
никогда прежде не видела столько душ на грани ужасного греха. (Лицемерка! Все мы
балансируем на грани греха!)
Мы поднялись в номер - старую убогую комнатенку. Почему в таком шикарном месте
держат столь убогие номера, выше моего понимания, однако Джейсон сказал - так
специально устроено, чтобы посетители не засиживались, а поскорее спускались в
казино.
Когда дверь закрылась, возникло странное ощущение. До этого наша поездка
казалась не более чем экскурсией. Мы сели на край кровати. Джейсон спросил, хочу
ли я все еще выйти за него, и я сказала, что да, хочу. И пока он переодевался в
ванной, я через щель между стеной и дверью мельком увидела его голое тело.
Сидя на кровати, мы поняли - даже при включенном кондиционере наша одежда
слишком тяжела для этого климата. Джейсон снял галстук, я вылезла из своего
длинного, наглухо застегнутого платья (фасончик "не искуси") и надела блузку с
юбкой - единственное, что взяла с собой. В таких костюмах люди обычно ходят на
работу.
Раньше, чем мне бы хотелось, мы вышли из номера и предстали перед миром, будто
направлялись в креветочный буфет ("ешь, сколько хочешь, за 2 доллара 99 центов")
или собирались забыться перед дешевыми игровыми автоматами в окружении
пенсионеров. Спускаясь в лифте, мы быстро поцеловались, а потом опять пробрались
через коридор, утопая в шуме и пошлости.
Снаружи солнце уже клонилось к закату. Нас подобрала насквозь прокуренная
машина, прямо-таки пепельница на колесах. За рулем сидел толстяк, говоривший с
акцентом Восточного побережья и ровно с одним волоском на лысом лбу, - ну
вылитый Чарли Браун! [6] Когда мы попросили отвезти нас в часовню, он аж хлопнул
руками по рулю. Водила назвался Эваном и охотно согласился стать нашим
свидетелем. Только тогда, впервые за день, я не просто почувствовала, что
собираюсь выйти замуж. Я ощутила себя невестой.
Среди крохотных часовен мы пытались найти такую, где никогда не венчались бы
"звезды". Можно подумать, они своей звездной атмосферой могли лишить святости
лас-вегасскую свадьбу. О чем мы думали, ума не приложу. В конце концов Эван
выбрал часовню за нас, прельщенный, вероятно, шампанским и блюдом с закусками,
входившим в цену службы.
Дальше последовали формальности. Наши липовые документы ни у кого не вызвали
подозрений. Светившее через цветные стекла солнце казалось сочным апельсином,
лежащим на горизонте. А потом смуглый дядька в искусственных белых шелках
провозгласил нас мужем и женой. Таким же тоном он мог бы предлагать нам и
туристическую поездку куда-нибудь в тропики.
- Ну вот и обошлись без пары сотен родственников, - прокомментировал Джейсон у
выхода из часовни.
У меня голова шла кругом.
- Гражданский брак, Джейсон. Что скажет твой отец?
Оставив Эвана наедине с закусками, мы вышли наружу, на раскаленный воздух,
отравленный выхлопными газами, на дорогу, поросшую львиным зевом и усыпанную
мусором. Только мы вдвоем, лилипуты на фоне казино, с мыслями о будущем, о
зажигающихся в небе огнях (что это - звезды или фонари?) и о сексе.
Я надеялась, что стрельба п
...Закладка в соц.сетях
