Жанр: Драма
Эй, Нострадамус
Дуглас Коупленд
Новый роман от легендарного автора двух "летописей времен" - "Поколения X"
начала девяностых и "Рабов "Майкрософта" - конца девяностых. Какими станут для
него двухтысячные?...
Дуглас Коупленд
Эй, Нострадамус!
Говорю вам тайну: не все мы умрем,
но все изменимся вдруг, во мгновение ока,
при последней трубе; ибо вострубит,
и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся.
(1- е Кор., 15:51-52)
Часть первая 1988: Шерил
Я глубоко убеждена: нас, людей, от окружающего мира (от спагетти, оберточной
бумаги, глубоководных существ, альпийских цветов и горы Мак-Кинли) отличает
способность в любой момент совершить все мыслимые грехи. Даже те из нас, кто
пытается вести праведную и благочестивую жизнь, так же далеки от благодати
Господней, как Хиллсайдский душитель или дьявол в человечьем обличье, сыплющий
яд в деревенский колодец. События сегодняшнего утра только подтверждают
справедливость моих слов.
А какое выдалось чудесное осеннее утро! Над тянущейся к западу горной грядой
горело девственно-розовое солнце, освещая еще не укутанный покрывалом дневного
смога город. Перед тем как отправиться в школу на своем маленьком белом
"шевроле-шеветт", я зашла в гостиную и взглянула в отцовский телескоп, направив
его на гавань. На поверхности гладкой, как ртутная капля, воды тускнело лунное
отражение. А потом я перевела телескоп на небо и увидела настоящую луну, тающую
в солнечных лучах.
Родители уже ушли на работу. Мой младший брат Крис отправился на тренировку по
плаванию несколько часов назад. Дом молчал: не слышалось даже тиканья часов.
Открыв парадную дверь, я обернулась и взглянула на столик в прихожей, где лежали
несколько пар перчаток и неоткрытые письма. За ним, на золотистом ковре
гостиной, стояли дешевые диванчики и тумбочка со светильником, который никогда
не включали, потому что он мгновенно сжигал лампочки. Все было так чудесно: эта
тишина, этот спокойный порядок - что я подумала, как повезло мне вырасти в
хорошем доме. А потом вышла наружу и закрыла дверь. Пусть я и опаздывала в
школу, но торопиться не хотелось.
Обычно я выходила через гаражную дверь, но сегодня мне захотелось немного
торжественности. Казалось, что этим утром я в последний раз смотрю невинными
глазами на дом моего детства - не из-за того, что случилось потом, а из-за
другой, маленькой, драмы, которая вот-вот должна была развернуться.
Сейчас я даже рада тишине и обыденности того дня. Дыхание замерзало в воздухе;
заиндевелая трава хрустела под ногами, как будто каждую травинку обжарили до
корочки. С водосточных желобов на крыше хрипло ругались сойки в блестящем черносинем
оперении, а прихваченные морозом листья японских кленов словно
превратились в кусочки цветного стекла. Томительно прекрасная природа хранила
свою красу всю дорогу с горы до школы. От этой красоты я слегка опьянела, и в
голове что-то щекоталось. Помню, я удивлялась: неужели художники и поэты так
живут всю жизнь, переполненные чувствами, которые щекочут изнутри, как павлиньи
перья?
На школьную стоянку я приехала последней. И почему всегда так неловко
оказываться последней - последней куда бы то ни было?
С четырьмя толстыми тетрадками и несколькими учебниками я вылезла из
"шевролешки" и хлопнула дверью. Та не закрылась, как надо. Я налегла на нее
бедром - не помогло; только книги вывалились из рук. Тем не менее я оставалась
спокойной.
В школе уже шли уроки. В коридорах было так же тихо, как дома, и я подумала:
"Что за день тишины!"
Перед тем как пойти в класс, я отправилась к своему шкафчику. Набирала на двери
нужную комбинацию, когда сзади подкрался Джейсон и гаркнул в ухо:
- У!
- Джейсон, не пугай меня так! И почему ты не на занятиях?
- Увидел, как ты приехала, и решил встретить.
- Так прямо встал и вышел из класса?
- Проехали, мисс-формалисс. Скажи лучше, с чего это ты так странно говорила по
телефону вчера вечером?
- Я странно говорила?...
- Боже, Шерил, не бери пример со своих пустоголовых подружек.
- Это все?
- Нет. Теперь ты моя жена, поэтому веди себя должным образом.
- Как это - должным образом?
- Послушай, Шерил, перед Богом мы теперь не два разных человека, понятно? Мы -
одно целое. Так что, делая из меня дурака, ты и себя превращаешь в идиотку.
Джейсон прав. Мы действительно были женаты - уже почти полтора месяца, - хотя
никто, кроме нас, об этом не знал.
Я опоздала в школу потому, что хотела остаться наедине с собой и провериться на
беременность. Я не волновалась: в конце концов, я замужняя женщина, чего мне
стыдиться? Вот только месячные запаздывали на три недели, а фактам надо смотреть
в лицо.
Вместо нашей с братом ванной комнаты на первом этаже я поднялась наверх, в
ванную для гостей. В ней было чуть больше от больницы, чуть меньше личного, и
она, если честно, не способствовала угрызениям совести. Оливковая сантехника и
настенная пленка с нарисованным на ней коричневым бамбуком почему-то заставляли
почувствовать какую-то болотную сырость, с которой резко контрастировала
коробочка теста на беременность - вся такая научная, белая в синюю полоску.
Больше сказать, пожалуй, нечего. Разве что одно - пятнадцать минут спустя я
официально была беременной и опаздывала на урок по математике.
- Господи Иисусе, Шерил...
- Не ругайся, Джейсон. Не поминай имени Господа всуе.
- Ребенок? Я молчала.
- Ты уверена?
- Джейсон, я опаздываю на занятия. Неужели ты совсем не рад?
Джейсон зажмурился, словно что-то попало ему в глаза:
- Ну да, конечно, рад...
- Давай поговорим на перемене, - предложила я.
- На перемене не могу - мы с тренером готовим зал к игре. Сто лет как ему
обещал. Лучше за обедом, в буфете.
Я поцеловала его в лоб, нежный, как рога ручного олененка, которого я как-то
гладила в зоопарке.
- Ладно, там и увидимся, - согласилась я.
Он поцеловал меня в ответ, и я отправилась в класс.
Раньше я участвовала в издании ежегодного школьного альбома, так что цифры
оттуда помню наизусть. Делбрукская школа находится в пяти минутах ходьбы от
Трансканадской автомагистрали, на зеленом от водорослей северном побережье
Ванкувера, и насчитывает тысячу сто шесть учеников. Она открылась весной 1962
года. И к 19-му, моему выпускному году, из ее стен в "большой мир" вышло около
тридцати четырех тысяч человек. Большинство из них в свое время были вполне
милыми школьниками: косили лужайки, приглядывали за младшими братьями и
сестрами, напивались по пятницам, а иногда разбивали машины или крушили стены
домов, даже не зная зачем - чувствуя только, что иначе нельзя. Многие из них
выросли в послевоенных блочных домах, которые к 19 году на рынке недвижимости
считались мертвым грузом. Хорошие участки. Прелестные деревья. Красивые виды.
Насколько мне известно, Джейсон и я были единственной супружеской парой в
Делбрукской школе. Здесь рано не женились, хотя вряд ли по религиозным
убеждениям. Помню, как-то на уроке английского в одиннадцатом классе я
подсчитала, что из двадцати шести учеников пятеро сделали аборты, трое торговали
наркотиками, две - откровенные шлюхи и один - малолетний преступник. Думаю, это
и подвигло меня к обращению: я боялась унаследовать мораль современного мира.
Была ли я выскочкой? Ханжой? И кто вообще дал мне право судить? Не скрою, я
хотела того же, что и остальные. Но при этом желала получить все по правилам, то
есть поступая по закону и по вере. А еще - и здесь, пожалуй, крылась моя ошибка
- я хотела быть умнее других. Меня постоянно гложет мысль, будто я использовала
окружающих, чтобы добиваться своего. Так же с религией. Перечеркнула ли я все
хорошее, что во мне было?
Джейсон прав: я - мисс-формалисс.
Математика кишела иксами и игреками, двумя буковками, которые крутились вокруг,
словно в кошмарном сне, и мучили меня своим постоянным стремлением быть равными
друг другу. Им бы жениться и стать новой буквой, положив конец всем этим
глупостям. А потом нарожать детей.
Уставившись в окно, я задумалась о будущем ребенке, время от времени
переворачивая страницы под шелест чужих учебников. Перед глазами мелькали
картинки тяжелых родов, кормления грудью и детских колясок: мои знания о
материнстве ограничивались тем, что я когда-то почерпнула из журналов и газет. Я
делала вид, что не замечаю отчаянных сигналов Лорен Хэнли, сжимающей в руке явно
предназначенную мне записку. Лорен - одна из немногих моих согруппниц по "Живой
молодежи" [1], продолжавших разговаривать со мной после того, как стали
трепаться, будто мы с Джейсоном спим друг с другом.
Наконец Кэрол Шрегер передала записку. В ней Лорен умоляла поговорить на
перемене. И вот мы встретились у ее шкафчика. Лорен, понятное дело, предвкушала
слезливое раскаяние, поэтому от моей безмятежности ей, похоже, стало не по себе.
- Все только и говорят о тебе, Шерил. Твоя репутация идет прахом. Ты просто
обязана что-то сделать.
Наверняка сама Лорен и распускала слухи. Только какое мне, замужней женщине, до
этого дело?
- Пусть говорят, - ответила я. - Достаточно того, что мои лучшие друзья
сторонятся подобных сплетен. Не правда ли, Лорен?
Она покраснела.
- Все знают, что в эти выходные, пока родители Джейсона были в Оканогане, твоя
машина стояла у его дома.
- Ну и?...
- Ну и вы двое могли там чем угодно заниматься! Не то чтобы так и было... Но
представь, как это смотрится со стороны!
На самом деле мы с Джейсоном действительно занимались "чем угодно" все выходные
напролет. Однако должна признать, что я с удовольствием наблюдала за
переминавшейся с ноги на ногу Лорен, смущенной моим молчанием. В любом случае
мне было не до разговоров. И я покинула Лорен, сказав, что иду в класс
готовиться к предстоявшему выступлению о первых канадских трапперах.
В классе я села за парту, открыла голубую тетрадь и стала писать одни и те же
слова: "Бог нигде", "Бог сейчас здесь", "Бог нигде", "Бог сейчас здесь"... Когда
потом найдут эту тетрадку, пропитанную моей запекшейся кровью, поднимется
большая шумиха. А чуть позже, когда тело будут предавать земле, эти слова
фломастерами напишут по всей поверхности моего белого гроба. Хотя на самом деле
в тот момент я всего лишь пыталась очистить голову и ни о чем не думать, надеясь
остановить время.
Здесь - где бы ни было это здесь - царит абсолютное спокойствие. Я уже не
принадлежу земному миру, но еще не попала в мир грядущий. Думаю, после бойни
сюда должна была попасть не только я. Но где остальные, сказать не могу. И, что
бы это ни значило, я больше не беременна. Правда, не понимаю - почему. Где мой
ребенок? Что произошло с ним? Как он мог просто взять и исчезнуть?
Здесь тихо. Тихо, как в родительском доме; тихо, как в классе, где я писала в
тетрадке. До меня доносятся лишь молитвы и проклятия: только у них есть сила
долететь до этого мира. Я разбираю слова, однако не могу понять, кто их
произносит. Очень хочется услышать Джейсона и моих родных. Только как отличить
их слова от речей остальных?
Всемогущий Боже,
Смой кровь с душ этих юных созданий. Очисти их память от грехов человеческих.
Прими их в сад Твой и сделай их детьми Твоими, сделай их невинными. Сотри из их
памяти дела дня сегодняшнего.
Я никогда не состарюсь. Я рада, что сохранила способность поражаться обыденным
вещам, хотя что-то подсказывает мне - это скоро бы прошло. Я любила мир: его
красоту, необъятность и в то же время - крохотность; любила первые аккорды песни
"Битлз" "Прекрасная Рита"; голубей, прижимавшихся друг к дружке на фонарях у
входа в Стенли-парк; чернику и голубику в первую неделю июня; гору Грауз,
запорошенную снегом до среднего подъемника к третьей неделе октября; горячие
бутерброды, пропитанные расплавленным сыром; крики влюбленных ворон с
электрических проводов в начале мая... Мир - восхитительное место, наполненное
чарующими событиями, от которых комок встает в горле, будто смотришь на невесту,
идущую к алтарю. Событий столь же значительных и исполненных любовью, как
поднятая с ее лица вуаль, клятва в вечной верности и первый супружеский поцелуй.
Раздался звонок на обед, и коридоры заполнились знакомым шумом. Обычно я не ем в
столовой: вместе с шестью подружками из "Живой молодежи" я вхожу в "группу
общего обеда" и каждый день езжу в какое-нибудь кафе у подножия горы, где мы
заказываем салат, жареную картошку и газированную воду. Там мы взяли за правило
ежедневно признаваться в содеянных грехах. Свои я всегда выдумывала: то стащила
пудру с прилавка, то листала найденный у брата порножурнал - в общем, ничего
особо серьезного. На самом деле мне просто легче было сидеть с пятью
сверстницами в кафе, чем с тремястами в столовой. В глубине души я чуралась
общества. И если бы остальные знали, как скучно на наших обедах, то ни за что бы
не прозвали нас задаваками. Поэтому я удивилась, когда, зайдя в буфет для
встречи с Джейсоном, застала наш девичник за одним из центральных столов.
Подойдя к подругам, я поинтересовалась: "Ну и что все это значит?"
Их лица казались такими... детскими. Неотягощенными. Младенческими. Интересно, а
потеряла ли я то, что осталось у них, - вид недоспелого плода, еще слишком
зеленого, чтобы его сорвали.
Первой опомнилась Джейми Киркленд.
- Отец вчера напился и врезался в фонарь на Мерин-драйв, а Ди давала машину
бабушке, и теперь в ней воняет. Так что мы сегодня как все.
- И все, наверное, польщены вашим присутствием, - сказала я, сев за их стол.
Девчонки бросали многозначительные взгляды, но я напустила на себя рассеянный
вид и повернулась к прилавку. Наконец Лорен, как представительница всей группы,
нарушила молчание:
- Шерил, я думаю, стоит вернуться к нашему незаконченному разговору.
- Серьезно?
- Да, серьезно.
Я тем временем пыталась выбрать между выставленными на прилавке желе и фруктовым
коктейлем. Ди перехватила эстафету.
- Шерил, по-моему, тебе стоит кое в чем нам признаться.
Пять пар глаз осуждающе сверлили меня.
- И в чем же? - невинно спросила я. Ну-ка, ну-ка, произнесите вслух мой
проступок.
- В том, - с трудом сказала Лорен, - что ты и Джейсон... прелюбодействовали.
Я больше не могла сдерживать смех. От моего хихиканья праведность на их лицах
начала таять, как снег на капоте автомобиля. И тут я услышала первый выстрел.
Мы сошлись с Джейсоном с первой встречи, когда на уроке биологии в десятом
классе оказались (правда, не без некоторых интриг с моей стороны) за одной
партой. (Моя семья недавно переехала из другого района.) Я понимала - для того,
чтобы сильнее привязать к себе Джейсона, надо больше узнать о его мире. Мне
нравилась его невинность, хотя сложно представить, что это привлекло девушку
моего возраста. Кажется, девчонки обычно предпочитают бывалых парней, которые
побольше их видели в жизни.
Очарованию Джейсона способствовала и его работа в "Живой молодежи". Позже
оказалось, что это активное участие - всего лишь иллюзия, созданная братом
Джейсона, Кентом, который, будучи на два года нас старше, практически возглавлял
все западно-канадское отделение "Живой молодежи". Он чуть ли не силком затащил
Джейсона в организацию, где тот всегда оставался в тени брата. Кент походил на
Джейсона, только без задоринки. Поговори с ним - и никогда не подумаешь, что мир
полон чудес и приключений. Послушай его - и взрослая жизнь покажется пресной,
как сухарь. Вечно Кент что-то планировал, постоянно готовился сделать следующий
шаг. А уж чем-чем, но планированием Джейсон точно не занимался. Я вот все думаю
- не для того ли, чтобы плюнуть в лицо Кенту, устав от постоянно навязываемой
общественной деятельности, Джейсон решил закрутить роман со мной?
Как бы то ни было, проповеди пастора Филдса о целомудрии могли лишь на время
охладить кровь в чреслах Джейсона. Я же начала ходить на собрания "Живой
молодежи" трижды в неделю, петь "Камбайю" [2], приносить салаты и вставать в
круг на молитву поначалу лишь для того, чтобы подцепить Джейсона за его мягкую
розовую кожу.
И мне это удалось. Мы стали группой внутри группы, красивой, хоть и скучной для
одноклассников парой. Каждый день Джейсон хотел от меня большего, чем просто
поцелуй, и каждый день я сдерживала его пыл. Я знала: его религиозности хватит
на то, чтобы беречь целомудрие.
Каково же было мое удивление, когда в погоне за Джейсоном я открыла для себя
религию. Вот уж к чему я не готовилась - ничто в моем воспитании не
предрасполагало к вере. Мои родители только делали вид, что верят. Они были
малодушными, совершенно не боялись Бога и просто вкушали плоды материального
мира. Бог как-то пропал для них по пути. Потеряны ли родители для него? Прокляты
ли? Не знаю. Раньше я отмахнулась бы от любого, кто сказал бы такое. Но вот я
здесь, в темной пустоте, жду перехода в новый мир, и отчего-то мне кажется: моей
семье уготована другая дорога.
В семье не знали, как быть с моей верой. Не то чтобы я была трудным ребенком,
которого вдруг потянуло к религии: мои самые тяжкие преступления не выходили за
рамки пустячных детских шалостей - телефонных розыгрышей и мелких краж с
магазинных прилавков.
С одной стороны, родители радовались за меня, словно говоря: "Ну, по крайней
мере она не спит со всей баскетбольной командой". А с другой стороны, когда я
начинала рассуждать о праведности и о дороге в рай, они становились сдержанными
и немного грустными. Мой младший брат Крис пару раз сходил на наши встречи, но
потом решил, что спорт лучше. По правде говоря, я даже рада была остаться
наедине с верой.
Боже,
Я перестану в Тебя верить, если Ты не объяснишь мне смысл этого кровопролития. Я
не вижу в нем никакой логики, никакого божественного замысла.
С моей нынешней отрешенностью мне просто рассказывать о случившейся бойне. Мир
удаляется от меня, воспоминания больше не ранят.
Начнем с того, что никто не кричал. Это, пожалуй, самая странная часть
происшедшего. Все думали, что хлопушки гремят в преддверии Хэллоуина: у нас в
школе петарды начинают взрываться еще с сентября. Когда звуки выстрелов стали
громче, мы повернулись к широким входным дверям в ожидании забавной шутки когонибудь
из младших учеников. И тут, шатаясь, к нам входит десятиклассник. (Зовут
Марк, фамилию не помню.) Кто-то нервно засмеялся. А потом Марк упал, как мешок
со спортивным инвентарем, и его голова стукнулась об угол скамейки. Кто-то
удивленно воскликнул, и в это время в столовую вошли трое одиннадцатиклассников,
одетые как охотники, в зеленую камуфляжную форму с набитыми карманами, поверх
которой висели ленты с патронами. Один из них тут же пальнул по флуоресцентным
лампам. Поддерживающий кабель лопнул, и весь плафон рухнул на уставленный едой
стол - стол, за которым собирались члены непопулярных кружков: фотографического
и шахматного. Второй парень, в берете и черных очках, разрядил ружье в двоих
ребят и девчонку из девятого класса, в изумлении застывших у торгового автомата.
От выстрела бетонные стены столовой, выкрашенные под слоновую кость, покрылись
кровавой росой. С десяток школьников кинулись к дверям, но вошедшие - всего лишь
мальчишки с ружьями - повернулись и накрыли их шквалом огня: пулями, дробью,
картечью, или что там еще заряжают...
Двоим удалось выскочить, и я слышала удаляющийся топот их ног. Нам же бежать
было некуда, и мы забились под столы, словно попали на тренировку по гражданской
обороне в далеких шестидесятых.
После одиннадцатого класса, когда я обрела веру и завоевала Джейсона, я
устроилась на летнюю работу в киоске на Эмблсайдском пляже. Тем жарким сухим
летом мне достались две классные напарницы - стройные нарядные девчонки,
довольно зло пародировавшие покупателей. К тому же они не учились в Делбруке и
не знали меня прежде - стыдно признаться, но это оказалось большим облегчением.
В "Живой молодежи" волновались, что, надолго оставшись полуобнаженной под жарким
солнцем в обществе чужаков, я отвернусь от религии - как будто вид ревущих детей
или выуживание фруктового мороженого со дна холодильника были какими-то
страшными мирскими соблазнами. Лорен, Ди и другие постоянно навешали нас, и я не
помню ни одного вечера, когда у машины меня бы не встречал кто-нибудь из
"Молодежи" и не приглашал бы на барбекю, на прогулку или на "духовные катания" в
лодках по заливу.
К концу августа Джейсон сходил с ума от любви ко мне. Он работал разведчиком для
горнодобывающей компании чуть севернее на побережье и приезжал повидаться по
выходным. Наши разговоры в то время сводились примерно к следующему:
- Шерил, Бог не допустил бы, чтобы мы так этого хотели, если б не считал, что
это правильно и хорошо.
- Джейсон, скажи честно, ты смог бы взглянуть в глаза пастору Филдсу,
собственной матери или самому Богу и признаться в том, что прелюбодействовал с
Шерил Энвей? Смог бы?
Конечно же, не смог. И единственным способом получить то, что Джейсон хотел,
была женитьба. Как-то раз в спальне, положив руку мне на грудь, мой парень
сказал, что можно ведь пожениться потом, после школы. Однако я, сняв его руку,
твердо ответила: "Бог не дает моральных кредитов, Джейсон. Это не банк. У него
нельзя занять сегодня и вернуть потом".
- Но, Шерил, мое терпение на исходе.
- Тогда проси у Бога еще. Бог не посылает человеку искушений, которые тот не
может преодолеть.
Я тоже хотела Джейсона, только, как уже говорила, на своих условиях, которые -
так уж случилось - совпадали с тем, что требует Бог. Уж не знаю, кто кого
использовал: я ли Бога или он - меня, результат был один. В конце концов, нас
судят по поступкам, а не по желаниям. По тому, какой мы делаем выбор.
На наших воскресных исповедях, будь то за пакетом жареной картошки в машине с
подружками или на семинаре "Живой молодежи", посвященном построению Царства
Божьего на Земле, я ни разу, не призналась, как много для меня значит Джейсон.
При одной мысли о нем я пьянела, и на ум лезли всякие девичьи глупости: о
пчелках, которые жить не могут без цветов; о желании раствориться в любви, как
сахар в чашке горячего чая.
Тем временем наши сверстники спаривались, как хорьки. Они не знали никаких
запретов. Ошибается тот, кто считает детей ангелочками. И в школе, пропитанной
аурой случайного секса, будто запахом старых носков, я продолжала бороться со
своими инстинктами, не переставая удивляться - почему Бог вселил в подростков
такое отчаяние. Отчего в комиксах рисуют, как Арчи, Бетти и Вероника ходят на
свидание в магазин, но не показывают, чем они потом занимаются в отцовском
гараже Арчи, измазанные машинным маслом, слюной и спермой? А ведь одного не
бывает без другого. Что это, двойной стандарт? Впрочем, хватит нравоучений.
Всемилостивый Боже,
Защити детей наших, пока... Огради их от... Прости, я не могу сейчас молиться.
Господи,
Я попросту не могу поверить в то, что произошло. Почему одни события нам кажутся
настоящими, а другие - нет? Ты специально так сделал? Пожалуйста, помоги мне
понять - что же это все-таки было?
Итак, как я и говорила, наступила тишина.
Помню, как успела взглянуть в окно на кусочек безоблачного неба. Помню, каким
белоснежно-чистым был день.
Потом один из вошедших выстрелил в окно и перегородил выход. Я совершенно не
разбираюсь в оружии и могу сказать только, что ружья у них были мощные, а во
время перезарядки издавали какой-то механический звук, будто нечто расплющивали
молотком.
Мы все рухнули под столы: бум-бум-бум.
"Не стреляйте в меня: я лежу, не шевелюсь. Смотрите! Смотрите, как тихо я лежу".
"Убейте кого-нибудь другого. Где-нибудь там. Меня?! Нет! Ни за что!"
Я могла бы вскочить, закричать, привлечь к себе внимание и спасти сотню жизней.
Или вместе с соседками поднять наш стол и, прикрываясь им, броситься на убийц.
Однако я съежилась, как испуганная овечка, и это единственный подлый поступок за
всю мою жизнь. Моим грехом была трусость, и, выглядывая из-под стола, я
наблюдала, как три пары светло-коричневых ботинок топают по полу столовой, играя
с нами, словно с какими-то бактериями под микроскопом.
Я узнала всех троих: работа над школьным альбомом не прошла даром. Одного звали
Митчелл ван Вотерр. Только недавно я видела его около стоянки в компании с двумя
одноклассниками, которые сейчас тоже расхаживали по столовой с ружьями
наперевес.
Джереми Кириакис и Дункан Бойль.
Митчелл, Джереми и Дункан шагали от стола к столу. Снять с них камуфляжную форму
- и получатся парнишки из тех, что косят газоны или играют в баскетбол на
соседнем дворе. Ничего в их внешности не обратило бы на себя внимания. Разве что
Митчелл был худощав, а у Дункана из-под волос выглядывало бордовое родимое
пятно. (Я знала об этом, так как видела их фотографии, раскладывая и наклеивая
на страницы школьного альбома.)
Шагая между столами, они переговаривались между собой, но мало что удавалось
разобрать. Под какие-то столы убийцы стреляли, на другие не обращали внимания.
Услышав, что они приближаются, Лорен притворилась мертвой: замерла и широко
раскрыла глаза - и я бы ударила ее, если бы еще сильней не злилась на
собственную трусость. В нас постоянно вдалбливали, что боятся только те, кто
полностью не доверяет Богу.
Тот, кто это придумал, никогда не лежал под обеденным столом, чувствуя, как
ползет по ноге теплая струйка чьей-то крови.
В наших сердцах живет противоречие. Для Бога не существует человеческой
уникальности: перед ним все равны. Сами же мы замечаем друг в друге несметное
множество особенностей. "Я слагаю стихи о лошадях; ты мастеришь вешалки в форме
совы; у него стрижка, как у того парня с экрана; она знает столицу каждой
страны".Для меня, испытывавшей обычную людскую гордыню, Джейсон был неповторим.
Начнем с того, что он мог говорить разными голосами - подражать другим и
выдумывать новые. А стоило мне встретиться с теми, кто мог кого-то изображать,
как, например, с девочками из летнего магазина, - и я тут же раскисала. Чужие
голоса играли для Джейсона роль куклы чревовещателя: с их помощью он говорил то,
что иначе сказать стыдился. Для борьбы со скукой - скажем, во время обедов с
моей семьей или праздничных вечеров, устраиваемых
...Закладка в соц.сетях
