Жанр: Драма
Кио Ку Мицу!
...ня командующий Квантунской армией
генерал Хондзио информировал меня, что император Сюань-тун прибыл в Инкоу
и находится в распоряжении японских военных властей. Предполагается, что
он некоторое время проведет в курортном городке Тан Кан-цзы в отеле
"Тайсуйкаку", затем будет доставлен в Порт-Артур.
Армия намерена полностью отрицать свою причастность к похищению
императора. Если осуществить это не удастся, военные будут утверждать, что
бывший император сам обратился к ним за помощью после покушения,
организованного на него в Тяньцзине. В корзине с фруктами ему подложили
бомбы. Сюань-тун сам разработал план бегства и через несколько дней прибыл
в Маньчжурию, в страну своих предков.
Из других источников мне стало известно о подготовке побега жены бывшего
императора - Суань Тэ, оставшейся в Тяньцзине. Она энергично возражала
против отъезда в Маньчжурию, что вызывает раздражение военных".
Осведомленный и посвященный в события тяньцзнньский консул через две
недели телеграфировал в Токио:
"Двадцатидвухлетняя императрица Суань Тэ, известная резкими антияпоискими
настроениями, вчера ночью тайно покинула резиденцию и уехала в Дайрен на
пароходе "Чосен-мару". Ее сопровождает японка Кавасима Иосика, которая
несколько дней назад, по заданию полковника Итагаки, передала императрице
письмо от мужа, написанное на желтом шелке и зашитое в складки одежды. Во
дворец она явилась переодетая в мужское платье. Письмо скреплено личной
печатью недавно бежавшего императора Сюань-туна. Он настоятельно просил
Су-ань Тэ приехать в Маньчжурию. Об этом меня информировал представитель
армии, руководивший операцией".
Теперь все семейство последнего императора Цинской династии находилось в
Маньчжурии под надзором Квантунской армии. Но шум, поднятый в газетах,
заставлял быть осторожнее. Этого требовало министерство иностранных дел, и
генерал Минами приказал командующему Квантунской армией не торопиться с
возведением на престол императора Сюань-туна, или Генри Пу-и, как его
обычно называли.
Тем временем Рихард Зорге тоже получал регулярно информацию о событиях в
Маньчжурии. Первое же письмо, полученное от Каваи, показывало, сколь
серьезный характер эти события приобретают. Каваи писал, что Квантунская
армия приведена в боевую готовность, что она пополняется войсками и
вооружением. Японцы расширяют зону оккупации и продвигаются к границам
Советского Союза и Монгольской Народной Республики. Командование
Квантунской армии настаивает на создании в Маньчжурии самостоятельного
государства, независимого от Китая. В Токио это предложение встречено
одобрительно, но возникли серьезные трения между гражданскими и военными
властями. Однако это касается только тактики, но не существа дела.
Командующий Хондзио постоянно совещается с представителями японского
генерального штаба. Корреспондент "Асахи" Такеучи несколько раз встречался
с полковником Итагаки, который не скрывает агрессивных настроений военных
и говорит об этом довольно откровенно. Полковник Доихара выехал в
Тяньцзинь, чтобы увезти в Маньчжурию бывшего императора Пу-и. Судя по
всему, миссия его увенчалась успехом: Пу-и живет сейчас в Порт-Артуре.
Сохранить свое инкогнито в Тяньцзине Доихара не удалось, китайские газеты
узнали о его тайной миссии.
В дополнение к собранной информации, Каваи прислал несколько газетных
вырезок. В последней из них Зорге прочитал:
"Вчера на улице Тяньцзиня подобран труп сотрудника "Иши бао", хроникера,
сообщавшего в газете о похищении Пу-и. Виновники убийства не обнаружены".
Это насторожило Зорге: людям Доихара удалось выяснить, кто поставлял
информацию в газету, - не потянет ли цепочка дальше, к Каваи?
После первого сообщения от Каваи долго не было вестей - ни писем, ни
предупреждающих открыток. Потом он вдруг сам появился в Шанхае. Оказалось,
что полковник Итагаки уехал в Токио, и Каваи лишился источника информации.
Каваи решил ненадолго заглянуть в Шанхай и рассказать лично о своих
наблюдениях.
Совещались втроем - Одзаки, Зорге и Тэйкити Каваи, потом Рихард с Клязем
обсуждали полученную информацию, разговаривали под звуки патефона, который
заводила Луиза.
- Чертовски надоел мне этот ресторан, - говорил Клязь, - хоть бы
разориться, что ли! - смеялся он. Клязь был в нарукавниках, - он прямо от
стойки поднялся в квартирку.
Рихард ждал его, перекидываясь шутками С Луизой.
- Тебе мало, что обворовали твой магазин... Видно, собственника из тебя не
выйдет... А теперь, Луиза, поставь Моцарта... Совместим приятное с
полезным. Нет ли у вас "Волшебной флейты"?
Рихард рассказал о встрече с Каваи.
- Прежде всего, ясно одно, - говорил он, - японская оккупация имеет
антисоветскую направленность.
- Это не ново, - возразил Клязь. - Такая направленность существует много
лет. Что конкретное привез Каваи?
- Проект договора с будущим монархом Пу-и. Японцы начинают создавать
монархию с военного договора. Хондзио требует, чтобы ему предоставили
право размещать войска по всей Маньчжурии.
- Информация достоверна?
- Думаю, что да, она исходит от полковника Итагаки. Он - правая рука
командующего Квантунской армией, если не сказать больше... В договоре
предусматривается полная свобода действий японского командования в случае
вооруженного конфликта с третьей державой... Подразумевается Советская
Россия. Командование маньчжуро-японскими войсками будет передано штабу
Квантунской армии.
- Это яснее, - кончиками пальцев Клязь забарабанил по своим зубам.
Раздумывая, он сидел молча и слушал музыку. Рихард тоже умолк.
Потом они снова заговорили, анализируя, обсуждая, прикидывая возможные
повороты японской политики. Рихард набросал донесение для Москвы. Клязь
сделал несколько поправок, и Луиза села шифровать текст. Потом она надела
шляпку, положила пачку листовок в сумочку и поехала к Максу Клаузену.
Луиза ушла. Мужчины еще сидели некоторое время.
- Ты знаешь, - сказал Рихард, - Каваи рассказал смешную историю, как
Доихара сел в лужу... Это уже после того, как он вернулся из Тяньцзиня с
Сюань-туном в мешке... Есть такой генерал Ма. Японцы выбили его войска из
Цицикара. Он отступил на север, здесь и нашел его Доихара. Уговаривал
перейти на сторону японцев, предложил пост то ли главы местного
правительства, то ли военного министра. Начали торговаться. Ма запросил
миллион долларов золотом - в слитках. Доихара согласился, а генерал Ма
получил золото, увел куда-то свои войска и сбежал...
- Так ему и надо, - засмеялся Клязь, - не сори деньгами!
Вскоре Каваи снова уехал в Мукден. Маньчжурия продолжала привлекать
внимание Зорге. Информация поступала к Рихарду непосредственно из штаба
Квантунской армии. Из других источников разведчики выяснили отношение
американцев к маньчжурским событиям. Японский посол в Вашингтоне
информировал свое министерство иностранных дел, что Вашингтон не намерен
протестовать против создания нового государства - Маньчжоу-го.
Американская реакция поощряла агрессию на границах Советского Союза.
В конце декабря, располагая информацией о положении в Маньчжурии,
Советское правительство предложило Японии заключить пакт о ненападении
между двумя странами. Москва стремилась предотвратить назревающий
конфликт. Из Токио долго не отвечали, затем японский посол в Москве
передал от имени своего правительства: Япония считает преждевременным
начинать официальные переговоры по этому поводу...
На политическом горизонте Дальнего Восгока все больше сгущались тучи. Они
шли из-за моря, со стороны Японии, и именно там, под грозовыми разрядами
возможной войны, находился доктор Зорге и его люди.
БУДНИ
Мукденский инцидент и дальнейшее развитие событий на континенте принесли
военным новые звания, ордена, денежные награды... Получил свое и
разведчик-диверсант Итагаки Сейсиро. Он стал генералом, и на его груди
появился новый орден "Восходящего солнца". По этому поводу корреспондент
Такеучи явился в мукденскую военную миссию - засвидетельствовать свое
уважение и поздравить Итагаки с новым званием.
Итагаки принял журналиста в маленькой комнате, полугостиной-полуприемной,
которую он приказал оборудовать позади своего кабинета для частных встреч
и доверительных разговоров в неофициальной, располагающей обстановке.
Здесь были низкие столы, циновки-тами, приятно пахнувшие травой, на стенах
какемоно с изречениями древних и наивно-примитивными рисунками тоже в
стиле старых художников. Погода стояла холодная, и поэтому в комнату
принесли хибачи - жаровни из зеленой глазурованной керамики, наполненные
пылающими углями. Пили саке и заедали нежным, только что приготовленным
суси из сырых морских рыб и отлично разваренного остуженного риса, в меру
острого от бобового соуса и винного уксуса.
Когда разговор перешел к маньчжурской проблеме, Такеучи спросил:
- Скажите, генерал, можно ли сейчас более точно определить границы
Маньчжоу-го? Для меня они расплывчаты и неясны...
- Границы? - переспросил Итагаки и рассмеялся. - Для военных, Такеучи-сан,
границ не существует... Все зависит от ситуации, от успеха или неуспеха
армии... Есть ли границы у масляного пятна? Смотрите!..
Итагаки взял лист бумаги, набросал мягким черным карандашом схему: Великая
китайская стена, берега Японского моря, Амур, Монголия... Потом взял
фарфоровый графинчик с бобовым маслом и капнул на бумагу несколько капель.
Пятно расплылось, бумага стала прозрачной.
- Можете вы определить, где остановится это пятно? Оно зависит от
количества масла, пролитого на бумагу: еще несколько капель - и граница
другая. А у нас - от того, сколько войск использовано для оккупации.
Маслянистое пятно расплылось дальше, перешло за Амур, за китайскую стену.
- Вы меня поняли, Такеучи-сан. Это для вас, но не для печати.
- Посмотрите, - сказал Такеучи, - масляное пятно распространилось за Амур,
на русское Забайкалье.
- Совершенно верно! Сфера великого сопроцветания Восточной Азии включает
север и юг. Хакко Итио! Все это углы японской крыши. К сожалению, в Токио
нам кое-кто мешает, но рыхлые плотины не могут долго сдерживать высокий
напор воды...
Действительно, в Токио продолжалась скрытая борьба военных с гражданскими
властями. На смену премьеру Вакацуки, перепуганному покушением, пришел
Инукаи, но и он не удовлетворял экстремистов, группировавшихся вокруг
генерального штаба. Правда, военным министром стал генерал Араки, это
можно было считать достижением - на политической арене Араки был куда
более значительной фигурой, чем его предшественник Минами.
Что же касается деятельности премьера Инукаи, то он в первые же дни своего
правления вызвал недовольство военного лагеря. Не прошло и двух недель
после того, как Инукаи занял резиденцию японского премьер-министра, когда
Мацудайра - министр императорского двора - известил главу нового
правительственного кабинета, что его величество соизволит дать аудиенцию
своему премьеру. Министр двора сообщил также, что в назначенный час
дворцовый экипаж прибудет за Инукаи в его резиденцию.
Сопровождаемый кавалерийским эскортом, Инукаи прибыл ко дворцу в открытой
коляске, запряженной конями из императорской конюшни, - в той самой
коляске, в которой ездил на прием генерал Танака и другие японские
премьеры. При дворе во всем существовали неизменные традиции. Экипаж
проследовал по Двойному мосту и через главные ворота въехал во внутренний
двор к подъезду старого здания. Точно в назначенный час император появился
в первом зале дворца, одетый в военную форму, с большим орденом
"Хризантемы" на груди - орденом, которым награждаются только члены
императорской фамилии.
Инукаи с достоинством приблизился к трону, прочитал подготовленную речь и
с поклоном отступил на несколько шагов назад. На этом торжественная
аудиенция закончилась, но император пожелал продлить разговор и пригласил
Инукаи в свою гостиную, уставленную европейской мебелью немецкой работы.
Над диваном высилась массивная бронзовая аугсбургская скульптура,
изображавшая схватку конников с медведем и львами. В простенках стояли
вазы севрского фарфора, французская бронза...
На беседе кроме императора были: министр двора его величества, лорд
хранитель печати и его старший секретарь маркиз Кидо. Разговор шел о
колониальной политике нового кабинета.
- Что вы будете делать, если армия выступит против вашего предложения? -
спросил Хирохито.
Перед тем Инукаи только что высказал свою точку зрения: мир не должен
воспринимать события в Маньчжурии как японскую агрессию. Действовать надо
тоньше, дипломатичнее. На континенте надо смягчить, разрядить обстановку.
Инукаи ответил императору:
- При всех обстоятельствах, ваше величество, буду продолжать свою
политику. Я возлагаю надежду на вашу благосклонную поддержку, о сын неба,
и хотел бы покорно просить вас издать рескрипт о частичном отводе наших
войск из Маньчжурии...
- Теперь это будет слишком сложно, - произнес лорд хранитель печати,
постоянный и личный советник императора.
Хирохито не стал издавать рескрипт, он тоже побаивался военных.
На частной аудиенции у императора кроме премьера было еще только три
человека, и тем не менее разговор стал известен в "Сакура-кай". Мнение
Инукаи вызвало гневное возмущение молодых офицеров. Но премьер продолжал
свою политику. Он не остановился даже перед тем, чтобы тайно отправить
своего личного посла Кояно в Китай к Чан Кай-ши для переговоров. В
секретной телеграмме Кояно известил премьера, что китайцы не возражали бы
начать переговоры. Эту телеграмму перехватили работники военного
министерства. Они еще больше насторожились. Речь премьер-министра в
парламенте окончательно решила его судьбу: Инукаи восхвалял демократию,
осуждал фашизм, который вызывал все большее одобрение японской военщины.
Мнение премьера, высказанное перед депутатами парламента, расходилось с
крайними взглядами того же Окава Сюмей. Вместе с Хасимота, который отбыл
свои двадцать пять дней на городской гауптвахте за участие в путче, Окава
создал повое общество и назвал его именем первого императора Дзимму. Окава
Сюмей, идеолог, философ могучих промышленных кругов, высказывал взгляды,
диаметрально противоположные мнению Инукаи. В стране надо избавляться от
растлевающего влияния демократизма, укреплять дух нации, утверждал Окава.
Он ставил в пример фашистскую партию в Германии...
Окава Сюмей не ограничивался только словесными спорами. Как только
закончилась сессия парламента, директор Южно-Маньчжурской компании передал
подполковнику Хасимота тяжелый сверток, завернутый в нарядный фуросика -
шелковый платок цвета фиолетовых ирисов. В городе наступил "фиолетовый"
сезон - на берегах токийских прудов, каналов, дворцовых рвов распускались
ирисы, и токийцы носили фуросика такого же фиолетового цвета. Обычно в
платках лежали самые безобидные вещи, и кто бы мог подумать, что в
фуросика Окава лежали несколько пистолетов и запас боевых патронов.
Через неделю несколько офицеров военно-морского флота ворвались в
резиденцию Инукаи и в упор застрелили премьера. Все они исповедовали закон
Бусидо и не считали преступлением политическое убийство. Так говорил им
Окава...
За минувшие два-три года это было, вероятно, двенадцатое, может быть,
пятнадцатое политическое убийство в японской столице.
Морские офицеры, убив премьер-министра, тотчас же отправились в ближайший
полицейский участок. Они сдали оружие дежурному и сообщили, что произошло
в резиденции премьера. Офицеры не скрывали того, что они совершили.
Но другие, тот же подполковник Хасимота, Окава Сюмей или благоразумный
генерал Койсо, снабдившие оружием заговорщиков, конечно, не явились в
полицию. Они предпочли остаться в тени. В тот день, когда хоронили
премьера Инукаи, они обедали в доме барона Харада. Здесь был еще маркиз
Кидо, старший секретарь лорда хранителя печати императора. Барон Харада
сказал:
- Если и новый кабинет станет проводить все ту же политику, произойдет и
второе и третье убийство... Не так ли, Окава-сан?
Окава, как и другие сидевшие за столом, согласился с бароном Харада, хотя
здесь никто не говорил о личной причастности к покушению на премьера.
После того как генерал Танака ушел в отставку, во главе правительственного
кабинета в продолжение очень короткого срока были еще три премьера:
Хамагучи, Вакацуки и Инукаи. Двоих из них убили, а третий - Вакацуки -
случайно избежал смерти. Военные шли напролом, любыми путями добиваясь
власти. Они ощущали могучую поддержку со стороны промышленных трестов,
которым все теснее становилось на островах. Представителей дзайбацу никто
никогда не видел, никто не мог бы изобличить их в соучастии, они только
давали деньги, а деньги не пахнут... Разве только Окава Сюмей действовал
более открыто, поддерживая связь между военными и промышленно-финансовыми
кругами, но и он вел себя осторожно.
Создание монархического государства в Маньчжурии во главе с Пу-и было
завершено, когда Тайный совет в присутствии императора задним числом
одобрил то, что уже сделано. Все так же сидели за длинными столами и так
же вставали, принимая решение. Так же безмолвствовал император,
присутствием своим как бы благословляя все, что происходило здесь, на
Тайном совете. Председатель сказал:
- Нам передана просьба Квантунской армии создать правительство в
Маньчжурии, которое управляло бы государством. Квантунская армия считает,
что было бы целесообразно возвести на трон Генри Пу-и. Эту просьбу
направил командующий Квантунской армией генерал Хондзио.
- Мы сознательно медлили с провозглашением монархии, - сказал один из
советников. - Теперь мы это можем спокойно сделать. Наше решение не
приведет к международному кризису, как это могло быть еще год назад.
Второй советник возразил:
- Новое государство создано по воле народа Маньчжоу-го. Мы заключим пакт,
который предусматривает уважение и неприкосновенность нового государства.
Правительство Маньчжоу-го объявило о своей независимости и отделении от
остального Китая. Это их внутреннее дело. Мы не нарушаем международных
законов, признавая Маньчжоу-го. Что касается секретных статей соглашения с
Маньчжоу-го, об этом никто не узнает...
Но все же кто-то спросил:
- А как посмотрят на это американцы, англичане, французы?
Ответил председатель Тайного совета:
- Наш посол в Соединенных Штатах интересовался: не заявит ли американское
правительство протест, если императорская Япония признает Маньчжоу-го.
Государственный секретарь ответил, что у них нет намерения вмешиваться в
наши дела, тем более созывать по этому поводу международную конференцию,
Лигу наций или тому подобное. Наш посол предполагает, что Вашингтон
благожелательно принимает выход Японии на континент к границам Советской
России.
- Тогда мы спокойно можем голосовать, - сказал кто-то, сидевший рядом с
председателем.
При голосовании поднялись все до единого. Кабинету министров предложили
выполнить просьбу Квантунской армии - сделать Пу-и правителем Маньчжурии.
Но главные хлопоты легли на четвертый отдел штаба Квантунской армии.
Генерал Хондзио прямого участия в этом не принимал, доверившись работникам
своего штаба. Только раз он заглянул в отдел по пути к своему кабинету.
Офицеры встали при появлении командующего.
- Чем занимаетесь? - спросил генерал Хондзио.
- Делаем монархию, ваше превосходительство...
- Ну, продолжайте, - сказал Хондзио и прикрыл за собой дверь.
Обсуждение в отделе продолжалось. Нужно было предусмотреть все до мелочей,
вплоть до государственного флага. При Чжан Сюэ-ляне он был голубым с белым
солнцем посередине. Его решили сменить, чтобы ничего не напоминало о
старом. Сошлись на пятицветном флаге, причем для каждого цвета определили
символику. Получалось внушительно: красный - преданность и
верноподданство, синий - благоденствие, белый - справедливость, желтый -
приветствие, а вот к черному цвету так ничего и не придумали...
Потом совещались о резиденции императора - где ее поместить, о расходах на Несколько месяцев назад (Каваи Тэйкити находился тогда еще в Мукдене)
Рихард отправил Макса Клаузена на юг - в Кантон, чтобы развернуть там еще
одну радиостанцию. Шанхайское кольцо, как иногда называли группу Зорге,
постепенно расширялось, и теперь связь с Москвой, Хабаровском,
Владивостоком поддерживалась из трех городов Китая, и каждая местная
группа работала самостоятельно. Вся техника: оборудование, изготовление
передатчиков, установление связи - легла на плечи Клаузена. В Кантон они
поехали втроем - Макс, Анна и Константин Мишин, а радистом в Шанхае
остался работать чех Вацлав Водичка, накопивший опыт связиста еще в
мировую войну.
В Кантон везли готовый передатчик, который сделал Макс с помощью Мишина.
Клаузен шутил: "Переходим на серийное производство, в случае нужды
передатчик сможет заменить мясорубку..." И в самом деле, из множества
деталей передатчика только маленькая тяжелая динамо-машина имела какое-то
отношение к радиотехнике, остальное для непосвященного человека
представляло собой нагромождение старых хозяйственных вещей: от керосинок
пакетики слюды для конденсатора, плетенная из тонкой проволоки вьетнамская
ваза, хлеборезка.. Все это рассовали по чемоданам, корзинам, а динамо
машину запаковали в ящик с посудой. В дороге Клаузен выдавал себя за
хозяина фотоателье и в случае таможенного досмотра мог объяснить, что
динамо-машина нужна ему на тот случай, если возникнут перебои с подачей
электроэнергии. Ведь в Кантоне так плохо работает городская электросеть...
...Прошло всего пять лет после трагических событий в Кантоне.
Гоминдановские власти, натравив всякое отребье, хулиганье,
деклассированные элементы, разгромили советское консульство, зверски
расправились с советскими дипломатами, - они были убиты во время погрома.
Гоминдановцы совершили контрреволюционный переворот, начали разгром
Китайской коммунистической партии. Жестокий террор обрушился на китайский
народ - полмиллиона революционных рабочих, крестьян, интеллигентов погибло
в гоминдановских застенках, было обезглавлено при массовых казнях,
карательных экспедициях, антикоммунистических походах. Ценой крови своего
народа Чан Кай-ши и его вероломные генералы старались снискать
расположение империалистов Японии, Англии, Соединенных Штатов. Но
ненадолго восторжествовала реакция! В Москве знали и верили, что
государственные отношения с Китайской республикой могут восстановиться.
Следовало наблюдать за настроением гоминдановцев и представителей
иностранных держав, заинтересованных в разрыве советско-китайских
отношений, чтобы предотвратить повторение кантонских событий.
Такое задание и получил Клаузен...
Группа работала успешно. Но вот в мае, когда влажные, прохладные ветры
сменились нестерпимой жарой, из Кантона от Макса Клаузена пришло тревожное
сообщение: "Мишин тяжело заболел туберкулезом, климат губительно действует
на его здоровье. Разрешите выезд хотя бы в Шанхай".
Зорге прочитал телеграмму. Советовались, обсуждали с Клязем сложившееся
положение. Шанхай в такое время года немногим лучше Кантона для больных
туберкулезом. Зорге тогда сказал:
- Запросим Центр, я обещал Мишину помочь ему вернуться в Россию. Там он
быстрее может поправиться. Клязь согласился, но высказал опасение:
- Ведь он эмигрант... Служил у Колчака. Как посмотрят на это в Центре?
- Ну и что?.. Мишин заслужил право вернуться на родину. Старик не откажет.
В Москву послали шифровку, а Мишину разрешили вернуться в Шанхай.
К тому времени, когда Константин Мишин приехал в Шанхай - еще более худой,
с запавшими глазами и подозрительно ярким румянцем, подпольщики уже имели
ответ из Центра. Старик давал согласие на поездку Мишина для лечения в
Москву. Надо было видеть, как засияли глаза больного, когда Рихард сказал
ему об этом.
- Спасибо! Спасибо, Рихард! - взволнованно говорил он. - Признаться, я
боялся, что меня не пустят в Россию, и там были бы правый. А теперь...
теперь я поеду на Цну. Вы знаете Цну - реку на Тамбовщине? Такая светлая,
чистая вода... Буду лежать целыми днями на горячем песке в зарослях
тальника... И мать принесет холодного молока в кувшине!..
Но вдруг Мишин закашлялся, достал из-под подушки носовой платок - на нем
заалело пятнышко крови.
- Опять кровь, - на мгновение помрачнев, сказал он. - Но это ничего!..
Теперь ничего!.. Ты знаешь, Рихард, иногда мне кажется, что это не
туберкулез, а ностальгия. Тяжелая форма - ничего нет тяжелее жить
изгнанником. Когда я смогу поехать?
Решили, что Мишин отправится сразу же, как только ему станет лучше. За
больным ухаживала Агнесс Смедли, она тоже недавно вернулась из Цзянси,
побывала в горах Цзинганшаня в частях Красной армии. Приехала полная
впечатлений. Иногда появлялась Луиза, но ненадолго, а Смедли даже
приспособила для работы подоконник, на котором разложила свои блокноты,
записи, газетные статьи. Она писала в то время, когда Константин спал или
лежал со счастливым лицом, предаваясь мечтаниям о горячих золотых песках,
о спокойной далекой Цне с ее прозрачными омутками и прохладной, как в
сказках, живой водой...
Но скитальцу Мишину, заброшенному бурей событий далеко от родных краев, не
довелось увидеть снова берегов Цны. Он таял на глазах и умер тропическим
знойным днем, мечтая все о той же речке Цне, про которую, быть может, во
всем Шанхае никто и не слышал, а ему она была дороже жизни.
Похоронили Константина на православном кладбище, с попом и панихидой, как
решил эмигрантский совет. В церковь на отпевание пришли несколько его
знакомых и чужих друг другу людей. По-настоящему близкой покойному из
людей, стоящих у гроба, была лишь Агнесс Смедли. Из подпольщиков никого не
было - даже на похороны товарища они не могли прийти все вместе...
Вечером к Смедли заехали Одзаки и Зорге. На Агнесс уже не было траура, но
она почти не участвовала в разговоре. Ходзуми был тоже подавлен, и не
только смертью Мишина. Он заговорил о других смертях - в британском
сеттльменте английские жандармы схватили больше двадцати настроенных
проко
...Закладка в соц.сетях
