Жанр: Драма
Кио Ку Мицу!
...рибыл доверенный человек. Докладывал на
военном совете, потом до утра сидели вдвоем и говорили.
Наша победа близится. Японцы объявили, что эвакуируют свои войска до
октября. Приамурское правительство перестало существовать. Последним
правителем Приамурья стал царский чиновник генерал Дитерикс. Величает себя
воеводой, а войска свои называет земской ратью, как в старину на
Московской Руси. Ирония: обрусевший немец Дитерикс - последний воевода
монархистской России. С ним уже никто не считается...
Руднев, тот самый, что назвал себя представителем уходящей, но еще не
ушедшей России, носится теперь с идеей основать на дальнем севере, в
недосягаемой камчатской глуши, факторию царской России. Нечто подобное
заповеднику, под охраной каппелевцев, семеновцев, японцев. Возглавить
монархистскую колонию должен один из представителей дома Романовых. Руднев
выступал в студенческом обществе, метал громы и молнии по поводу того, что
династии русских царей пора бы заняться делом, - пусть приедут и правят
последней территорией Российской империи. Он упрекал Романовых, что они
после революции вот уже шестой год сидят в заграничном парижском уюте и
палец о палец не желают ударить в войне с большевиками... Хотят, чтобы
трон им преподнесли, как хлеб-соль на вышитом полотенце.
Дальше Руднев развивал мысль: даже заняв Приморье, большевики не смогут
прийти на Камчатку, в тот же Петропавловск. Флота у красных не будет, его
потопят или угонят японцы, а бескрайними пустынными землями ни летом, ни
зимой туда не добраться.
Проекты Руднева распространялись дальше. В Петропавловске построят
судоремонтный завод - оборудование увезут из Владивостока. Погрузят на
пароходы и увезут. Поначалу станут заниматься ремонтом, строить маленькие
корабли. Строил же Петр Великий первый российский флот на пустом месте...
Жители нового российского государства займутся рыболовством, станут бить
морского зверя, добывать пушнину, торговать с соседними странами. Аляска и
порт Хакодате не так далеко от Петропавловска.
Будущую монархическую колонию Российской империи Руднев называл
новоявленным градом Китежем. Но как ни бредово выглядит эта идея, японцы
поддерживают создание недосягаемого белоэмигрантского государства. Готовы
признать его. Они как-никак норовят задержаться в Приморье. Град Китеж для
них готовая военно-морская база. Пока дело кончилось тем, что приморский
воевода генерал Дитерикс отправил две делегации: одну в Париж, звать на
престол отпрыска царской династии из дома Романовых, другую - в Японию,
просить поддержки, займов и признания монархического града Китежа".
"25 октября 1922 г. Сегодня войска Уборевича вступили во Владивосток. Я
был в городе несколькими днями раньше. Наши части заняли порт, когда
последний японский пароход вывозил последние императорские войска из
советского Приморья. Интервенция кончилась, последние иностранные солдаты
покинули нашу страну. Конец гражданской войне! В порту собралось много
народу, никто не скрывал своей радости. Всюду флаги - и ни одного
японского, ни одного царского на всем просторе Советской страны!
Опять вспомнился Руднев. В меркуловском правительстве служил он
управляющим делами. Белые так и не создали на Камчатке свой монархический
град Китеж, перецапались друг с другом, не сошлись - кому править, кому
рыбачить... И японцы отказались от них, им было не до того. Вспомнился
тост адвоката в Верхиеудинске - за скорейший отъезд японского полковника
Изомэ. Может быть, полковник Изомэ тоже уплыл на последнем пароходе.
Отъезд его действительно вызвал большую, кипучую радость. Но и Руднев
исчез, видимо, бежал в Китай. Вот ведь какие бывают перипетии в истории.
На днях и я уезжаю. Со мной согласились - отпускают на медицинскую научную
работу. Получил назначение в эпидемиологическую станцию. Наконец-то! Мы
прогнали врагов со своей земли, теперь я хочу избавить мир от болезней, от
всего, что приносит горе. "Хочу избавить" - сказано слишком громко и
самонадеянно. Скажу иначе - хочу участвовать в этом, чтобы сделать людей
счастливыми. Ведь ради этого мы столько лет не выпускали из рук винтовок.
Теперь вместо стереотрубы - микроскоп! Для нас жить - значит прокладывать
дорогу к счастью".
СМЕРТЬ ЧЖАН ЦЗО-ЛИНА
Если бы события, как люди заполняли анкеты, если бы их записывали, как
новорожденных, в метрические книги, мы бы точно могли знать их даты и
место рождения... Тогда легче было бы сохранить в памяти человечества
минувшие события, проще было делать из них выводы, извлекать уроки, не
допускать трагических повторений...
Первая мировая война началась в Сараеве с пистолетного выстрела в
наследника австрийского престола эрцгерцога Фердинанда... Нацистская
провокация на радиостанции в Глейвице положила начало второй мировой
войне... Война Японии против Китая вспыхнула на поэтичном мосту Лугоуцяо,
а события в Маньчжурии начались с таинственного убийства маршала Чжан
Цзо-лина на перекрестке двух железных дорог под Мукденом...
Смерть маршала Чжан Цзо-лина долго оставалась глубокой тайной, до тех пор,
пока, через много лет, к этой тайне случайно не приобщился маленький
японский чиновник, служащий военного интендантства по имени Тейчи Иосимара.
Тейчи Иосимара. Ничего не говорящее имя! В свои сорок семь лет Тейчи все
еще оставался только капралом японской армии, хотя в таком возрасте иные
военные командуют армиями, становятся министрами... Тейчи служил в
интендантстве, заведовал складом и занимался тем, что получал и выдавал
канцелярские принадлежности сотрудникам военного министерства. На ощупь, с
закрытыми глазами, Тейчи Иосимара мог определить любой сорт бумаги, от
папиросной до "хоос„", употребляемой в особенно важных случаях. Он знал
толк в качестве тончайших кистей, определял на глаз твердость каменных
дощечек для растирания туши, разбирался в системах пишущих машинок... На
его бумаге, его кистями, тушью и чернилами писались реляции о награждении,
приказы и доклады. Но Тейчи не имел касательства к тайнам, что были
изложены на листах бумаги, на бланках, проходивших годами через его руки.
Среди подданных ему канцелярских товаров Тейчи Иосимара чувствовал себя
императором. Конечно, у него и в мыслях не было сравнивать себя с
божественным Хирохито, жившим во дворце в центре города, за каменной
стеной, близ Хибия-парка. Тейчи сам был верноподданнейшим слугой своего
императора. Каждый день, проходя на работу мимо дворца, он почтительно
снимал головной убор и низко кланялся в его сторону, хотя за стеной и
деревьями не видел даже дворцовой крыши.
Маленький чиновник Тейчи не проводил никаких аналогий между собой и
божественным императором, упаси бог! Он просто всю жизнь играл в правителя
неведомой страны, населенной людьми-вещами, наделял их аристократическими
чинами, званиями. Он проявлял симпатии к одним и недолюбливал других.
Отдавал, к примеру, предпочтение древним традиционным кистям и темноокой
туши, предназначенным для написания важных документов, верительных грамот,
посланий на бумаге "хоос„" - высшем сорте бумаги, в меру плотной, не
глянцевитой, будто впитывающей в себя дневной свет. Разве сравнится с
такими представителями древнего рода холодная и сухая, болтливая пишущая
машинка!.. Но в общем-то Иосимара считал себя справедливым правителем
канцелярского склада и царствование свое здесь называл "эрой хоос„".
Тейчи находил удовлетворение в подобной игре, иначе где бы ему выдержать
тридцать лет жизни под землей, в глубоком подвале военного министерства...
Создаваемые иллюзии помогали ему жить. Каждое утро он спускался по крутой
лестнице в свое царство и возвращался домой поздним вечером. Зимой в это
время на улицах было темно. Он жил, как его подданные, без событий.
Но вот случилось так, что склад с давяще низкими потолками неожиданно для
Иосимара перевели в другое помещение, где до этого хранили секретный архив
военного министерства. Для архива нашли более надежное помещение. Капрал
Иосимара остался доволен осмотром новых владений - здесь было где
расселить подданных. Вскоре он перебрался сюда с канцелярским имуществом и
благоговейно перенес из старого помещения полевой алтарь, перед которым он
молился предкам, установил его в глубине склада. Говорили, что алтарь
сохранился еще с русско-японской войны, но так ли это, Тейчи не знал.
Склад уже больше недели пребывал на новом месте, когда Тейчи, расхаживая в
одиночестве вдоль стеллажей, вдруг обратил внимание на незнакомую папку.
Раньше он не замечал этой папки, как не заметили ее люди, выносившие
архив,- она торчала между стеной и дощатой перегородкой.
Тейчи поднял папку, и его сразу ошеломила надпись: "Кио ку мицу!" -
совершенно секретно! Иероглифы поплыли у него перед глазами. Вопреки
предупреждающей надписи, Тейчи не отложил ее в сторону, но раскрыл папку и
начал читать... Никогда в жизни Тейчи не испытывал такого вязкого страха,
как в эти мгновения. Близорукими глазами он пробежал столбцы иероглифов, и
первым его порывом было ринуться со всех ног вверх по лестнице, подбежать
к любому офицеру из министерства и сказать, нет - закричать, как кричат о
пожаре: в подвале забыли секретную папку с надписью "Кио ку мицу!" Вот
она! Он ее не читал! Не читал! Только сейчас нашел!..
Иосимара сделал несколько торопливых шагов к выходу и растерянно
остановился: кто поверит капралу, что он не читал, не заглядывал в папку.
Ведь прошло уже больше недели, как он переселился в этот подвал... Сразу
начнется следствие. Кемпейтай1 не станет шутить. Конечно, его первым делом
уволят со службы, отправят на фронт. Это бы еще хорошо. Его просто убьют
те, о ком упоминается в папке: Доихара, Томия, Кавамота... Они еще живы,
эти люди, и они не потерпят, чтобы остался живым капрал Тейчи Иосимара,
который случайно узнал их тайну... Нет, нет! Никто на свете не должен
знать, что Иосимара видел эту злосчастную папку... Но что же делать?!..
Был конец рабочего дня, и капрал решил спрятать папку под стопу бумаги на
полу. Потом он подошел к алтарю и начал молить Будду, чтобы он наставил
его на путь, подсказал, что делать с этой страшной папкой. Но лицо
каменного Будды оставалось бесстрастным.
Дома Тейчи ничего не сказал жене - не женского это ума дело. Он сразу же
улегся спать, сославшись на усталость. Жена, конечно, начала расспрашивать
- здоров ли Тейчи, но он притворился, что заснул, а сам всю ночь не
сомкнул глаз, ворочаясь на жесткой циновке. Утром встал разбитый, с
помятым лицом, будто выпил бочонок саке.
На службе его встретил помощник - услужливый молодой парень, спросил: что
случилось с Иосимара-сан? Он так плохо выглядит... Тейчи поблагодарил за
внимание, прошел мимо, скосив глаза на стопу бумаги: все в порядке. На
душе хоть чуточку полегчало.
Парня он с утра послал за товарами и снова остался на складе один. Капрал
тщательно запер дверь и вытащил папку. Конечно, лучше всего ее уничтожить,
сжечь, но как вынести ее из военного министерства, которое день и ночь
зорко охраняют солдаты? Дежурный заглядывает в каждую сумку, открывает
каждый портфель. Холодный страх снова охватил Тейчи Иосимара. Он
мучительно искал выхода и не находил. Глаза блуждали по стенам подвала, по
стеллажам, на которых спокойно возлежали его подданные. В дальнем углу,
куда из-за массивных колонн проникал лишь тусклый свет, Тейчи в мерцании
свечи у алтаря увидел груду таких же папок, только новых, без надписи "Кио
ку мицу!" Вот где выход! Капрал в мыслях послал благодарственную молитву
Будде. Это всевышний просветил его недостойную голову! Иосимара так и
поступит, как подсказывает Будда: он именно здесь спрячет папку - она
ничем не отличается от остальных...
Больше месяца не притрагивался Тейчи Иосимара к серой папке, на которой
стояли предостерегающие иероглифы. Воспоминание о папке больше не вызывало
холодной рези в желудке, но ощущение страха до конца не оставляло капрала
Иосимара. И странное дело - серая папка с ярко-красной надписью влекла к
себе Тейчи Иосимара, как скалистая бездна притягивает самоубийцу. Его не
удовлетворяло знание полутайны, Тейчи хотел теперь знать все. И вот,
вздрагивая, он извлек папку из тайника, вынес ее ближе к свету и начал
читать... Наемный китайский солдат Чан Фэн-лин, что служил в личной охране убитого
маршала, не знал о тайных событиях, которые предшествовали событиям в
Мукдене. Да солдат Чан и не обременял себя раздумьями по поводу
случившегося - у каждого человека своя судьба, будь то великий маршал или
бедный рикша...
В то лето Чан работал на маковых плантациях у хозяина Вэя. В дебрях
Северной Маньчжурии, среди глухих сопок, можно было бы без особого риска
заниматься этим доходным промыслом. Что касается Вэя, ему и рисковать не
приходилось - опиеторговец умел ладить с чиновниками ямыня, блестящие
серебряные даяны надежнее всяких сопок укрывали от чужих взглядов поля
белых маков. Из маков потом делали, тоже тайно, наркотики - опиум, героин,
то самое дурманящее зелье, от которого так строго предостерегал Чана его
старый отец.
Осенью, когда собрали урожай, скупой Вэй рассчитался с батраками.
Вообще-то заработок был скудным, но Чан никогда еще не держал в руках
такого богатства. Он все рассчитал - отложил деньги на дорогу, на еду,
остальные зашил в матерчатый пояс и пешком пошел в соседний город, где
проходила железная дорога. Теперь Чан снова вернется в Шаньси, в деревню,
увидит отца, мать, маленькую Сун, с которой его обручили еще мальчишкой...
Чана влекли заболоченные рисовые поля, с их влажными испарениями в знойные
летние дни. Конечно, дома нет ни единого му собственной земли, но когда
есть деньги, можно арендовать ее у тухао, что живет над озером за
деревней... Потом он женится на маленькой Сун, приведет ее в свою фанзу...
Хорошо, когда в поясе зашиты деньги!
Из сопок Чан пришел утром. Он потолкался на вокзале среди отъезжающих -
узнал, что поезд будет только на другой день. До вечера он проспал у реки
и теперь бесцельно бродил по улочкам незнакомого города. В дверях
бесчисленных лавочек сидели невозмутимо солидные торговцы в черных
халатах, на которых были нашиты красные иероглифы - знаки принадлежности к
купеческой гильдии. Они лениво тянули зеленый чай из фарфоровых чашечек
либо курили тонкие длинные трубки. Над улицей стоял неумолкаемый гомон...
Здесь каждая профессия имела свой голос, свое звучание.
Перекрывая уличный шум, резкими павлиньими голосами кричали рикши. Они
продирались сквозь толпу со своими колясками и неистово трезвонили
велосипедными звонками, прикрепленными под рукой на оглоблях. Бродячие
парикмахеры лязгали щипцами, зазывая прохожих постричься. А монахи звали к
себе, бормоча бесконечные молитвы. С противоположной стороны улицы
доносились удары гонга лудильщика, дребезжали трещотки торговцев посудой и
домашней утварью. Где-то позванивал в колокольчик продавец риса. Его
монотонный голос напоминал крик ночной птицы. "Чифан! Чифан!" - кричал он,
обещая дешево накормить каждого.
Чану хотелось есть, но зайти в харчевню под тростниковым навесом он не
решался, - наверное, это дорого. Чан предпочел бродячего торговца. Съев
рис, приправленный острым соусом, он вернул миску и пошел дальше.
Стемнело. На улицах загорелись цветные фонарики, толпа стала гуще. Чан
поглазел на фокусников, акробатов и почувствовал усталость. Где бы теперь
заночевать? Пожалуй, вон там, у моста, самое удобное место. Здесь-то, на
свою беду, Чан и познакомился с разбитным подмастерьем, который тоже
оказался шаньсийцем, хотя говорил совсем не так, как говорят в Шаньси.
Земляк работал резчиком деревянных фигурок. Он тут же вытащил одну из
кармана: могу продать! Чану понравился деревянный бог плодородия -
добродушный старик с заплывшими глазками, толстым животом и большой рыбой
под мышкой. Он, может, и купил бы божка, но побоялся показать деньги
чужому человеку. Но резчик не огорчился: нет так нет - в лавочке это стоит
в два раза дороже. Чан рассказал земляку, что был на заработках в сопках,
завтра едет домой. Земляк будто пропустил это мимо ушей. Он предложил Чану
побродить вместе, обещал повести его в дешевый увеселительный дом, это
ничего не будет стоить, хозяйка дома - его знакомая. Заночуют они в
мастерской, все же лучше, чем спать под мостом...
Узенькие грязные улочки привели их на площадь, запруженную народом.
Миновав площадь, земляки вышли к окраине города. В стороне осталось темное
строение пагоды с тонкими приподнятыми углами кровли. На остывающем небе
силуэт пагоды казался многоголовым буйволом с острыми кривыми рогами.
Улочки становились все неуютней, бедней. Спутник Чана уверенно шел вперед,
болтал обо всем, что приходило на ум. Опять вышли на реку, пошли вдоль
берега, мимо ветхих сампанов, качавшихся на воде. В сампанах еще не спали,
люди сидели у жаровен с тлеющими углями - к ночи становилось прохладно.
Остановившись у покосившейся фанзы, подмастерье сказал:
- Ну вот и пришли. Правда, недалеко?
Они вошли в большую низкую комнату. Вдоль стен Чан увидел нары,
разгороженные, будто стойла, невысокими переборками. На грудах тряпья
сидели девчонки - по одной в каждом стойле, а в глубине нар, разметавшись,
спали большеголовые худые дети.
Новых посетителей встретила слащаво гостеприимная женщина, насквозь
пропахшая приторными благовониями. Она привела их в другую, более тесную
комнату, где в клубах табачного дыма сидели на циновках полураздетые люди,
пили ханшин, играли в карты, в кости. Хозяйка нашла свободное место,
расстелила циновки, принесла ханшин, кусочки вяленой, остро пахнувшей
рыбы, вареный бамбук и поставила все это на низенький столик. Чану стало
не по себе - сколько же это будет стоить? Резчик успокоил - почти даром. А
хозяйка продолжала хлопотать вокруг них, улыбалась, кланялась. Тут, в
грязном притоне, Чан впервые за свою жизнь ощутил, что за ним ухаживают,
оказывают ему внимание. От выпитой водки закружилась голова. Приятель
захмелел еще больше; склонившись к Чану, он сказал ему на ухо:
- Может, по трубке сладкого дыма? - Резчик говорил про опиум.
Чан отказался, он помнил наказ отца - "сладкий дым" для глупых людей, его
можно делать, но не употреблять самому. Курильщик - конченый человек.
- Ты такой же скупой, как все шаньсийцы, жалко раскошелиться на затяжку
сладкого дыма.
- А ты сам разве не из Шаньси? - нахмурился Чан. Он терпеть не мог, когда
начинали обидно подшучивать над его шаньсийским происхождением, будто и в
самом деле в Шаньси живут одни скупцы. - Может быть, ты шаньдунец,
безголовая черепаха...
- Тогда знаешь что, - примирительно сказал подмастерье, - здесь можно
заработать. Сыграем?! - Он кивнул на игроков, сидевших рядом.
В самом деле, а что, если попытать счастья. Про карты отец ничего не
говорил... Несколько лишних даянов всегда пригодятся в деревне...
Сначала играли в кости. Чан осторожно выкидывал на стол гладкие,
отполированные черные палочки. Начало принесло удачу. На столе перед Чаном
выросла стопка серебряных монет. Хозяйка все так же радушно угощала гостей
ханшином, подносила еду. Чан не возражал - теперь он может и заплатить.
Вскоре перешли на карты. Голова все тяжелела, мысли путались, но одна
мысль неотступно сверлила мозг: пока везет, надо играть, надо побольше
выиграть денег. Ставки возросли. Чан проигрывал и выигрывал снова, потом
опять проиграл и потянулся к поясу. Нащупал монеты, разорвал нитку. Словно
в тумане плыли лица игроков. Стол делался все шире, потом превратился
вдруг в рисовое поле. Через поле, погружая ноги в жидкий ил, шла мать,
улыбалась ему, что-то говорила, но слов не было слышно.
"Почему от ила пахнет ханшином?" - пронеслось в голове Чана, и он полетел
в бездонную черную пропасть.
Очнулся Чан утром на берегу зловонной реки. Пахло илом и сыростью. Он
тяжело поднялся, непонимающим взглядом посмотрел кругом. Болела голова,
ломило разбитое тело, будто всю ночь его колотили бамбуковыми палками. В
вывернутых карманах, в матерчатом поясе не осталось ни одной монеты. Исчез
и разбитной подмастерье, земляк из Шаньси. А может быть, резчик никогда и
не был в Шаньси...
Чан бросился искать ночной притон - но куда там! Фанзы походили одна на
другую, а жители встречали его недружелюбно - одни угрозами, другие
откровенным смехом, да еще грозили позвать полицию.
Конечно, поезд давно ушел, потому что солнце стояло высоко над рекой. Да
если бы и не ушел, все равно ехать не на что. Терзая себя за
опрометчивость, он брел по городу, но теперь уже без гроша в кармане. Не
мог купить даже плошку риса.
Рассеянно, безразлично шагал он по улице, когда его внимание привлекла
странная процессия. Впереди бежали два солдата и расталкивали толпу.
Следом за ними ехал на рикше какой-то военный и громко, что есть силы, бил
в барабан, который стоял между коленями. Когда человек переставал бить в
барабан, рикша и бегущие впереди солдаты останавливались. Человек в
военной форме что-то громко говорил окружавшим его зевакам.
Процессия приблизилась, и Чан услышал, что военный на все лады
расхваливает доблесть великого маршала Чжан Цзо-лина и зазывает всех
желающих поступать в солдаты. Вербовщик обещал сытую и беззаботную жизнь в
армии Чжан Цзо-лина.
Позади рикши, не отставая от его коляски, теснились добровольцы - десяток
людей разного возраста, от щуплых подростков до стариков. Процессию
замыкала толпа зевак, которая с улюлюканьем бежала за повозкой военного
зазывалы.
Чан протиснулся ближе к рикше и побежал за ним следом.
Через несколько дней Чан получил солдатскую форму, а через несколько
месяцев оказался в отряде, охранявшем самого маршала Чжан Цзо-лина.
В то утро поезд маршала Чжан Цзо-лина приближался к Мукдену. За окном уже
мелькали пригородные фанзы. Чан потянулся к верхней полке за своим ранцем,
как вдруг раздался оглушительный грохот взрыва. Резкий толчок бросил
солдат на пол. Несколько секунд стояла мертвая тишина, огласившаяся тут же
стонами и криками. Начальник охраны скомандовал выходить из вагонов, но
солдаты и без его команды бросились к выходу.
Поезд стоял под мостом, через который тянулась колея другой железной
дороги. Было еще очень рано, и между шпалами на мосту просвечивали узкие
полоски нерезкого света. Мост снизу походил на старую циновку, висевшую у
них в казарме перед отхожим местом. Вагон, в котором ехали солдаты, сошел
с рельсов, а передний, вздыбившись, лежал на боку, и в полу зияла большая
пробоина. Из нее свешивался убитый человек в маршальской форме, кровь
заливала его лицо.
Все это только позже восстановилось в памяти Чана, сейчас ему было не до
того, чтобы разглядывать убитого. Из-за насыпи кто-то стрелял по вагонам,
солдаты повалились на землю, стали недружно отвечать, но в кого стреляли,
не видели...
Когда выстрелы стали затихать, солдаты охраны поднялись на железнодорожную
насыпь. Чан своими глазами увидел, как несколько человек в военной форме,
пригнувшись, убегали к соседним фанзам. Они вскоре исчезли в зарослях
гаоляна, но Чан уверен, что это были японские солдаты.
Стрельба кончилась, и теперь китайские солдаты разглядывали свой поезд,
потерпевший крушение. Из расщепленного вагона через пролом в полу выносили
убитых, раненых. Их клали на траву рядом с полотном железной дороги.
Сказали, что среди убитых маршал Чжан Цзо-лин, которого они охраняли. Чан
вспомнил, что видел его, когда выбегал из вагона.
Вскоре пришли машины, увезли убитых, а солдатам приказали идти пешком в
казармы, через весь город...
Маршала Чжан Цзо-лина хоронили торжественно. Ему воздавали почести,
которые он заслужил. Сейчас никто не вспоминал о далеком прошлом этого
человека. Когда-то Чжан был главарем шайки хунхузов, обычной шайки
дорожных грабителей. Но он оказался более ловким и предприимчивым, чем
другие хунхузы. В русско-японскую войну Чжан несколько видоизменил свою
профессию - пошел на службу к японцам. Он бродил по тылам русских войск в
Маньчжурии, грабил обозы, нападал на мелкие гарнизоны, стрелял из засады
по войсковым колоннам и снова исчезал в маньчжурских сопках. За это японцы
хорошо ему платили. С того началось. Через десять лет он стал губернатором
Фыньтяньской провинции, а еще через несколько лет - главнокомандующим
армии умиротворения страны, объединившей силы китайской контрреволюции. В
его войска входили японские части, и власть маршала распространилась
далеко за пределы Маньчжурии - южнее Великой китайской стены. До недавних
дней резиденция маршала находилась в столице Китая - Пекине. Под натиском
гоминдановских войск Чжан вынужден был покинуть столицу, уйти под защиту
Квантунской армии дружественной ему Японии. Теперь все кончилось. Гроб с
телом маршала Чжан Цзо-лина покоился на артиллерийском лафете, и упряжка
армейских коней тянула лафет через город, запруженный толпами любопытных.
Маршалу отдавали последние почести. В скорбном безмолвии за лафетом
шествовали друзья покойного. Рядом с сыном маршала, молодым Чжан
Сюэ-ляном, похожим на подростка, впервые надевшего военную форму, шел
подтянутый и бесстрастный барон Хаяси, глава официальной японской
делегации и личный представитель премьер-министра генерала Танака.
Длинноусый барон Хаяси тоже имел генеральский чин, но на этот раз он был в
штатском. Черный цилиндр церемониймейстера двора его величества возвышался
над военными фуражками цвета хаки. По другую сторону от молодого Чжан
Сюэ-ляна шагал военный советник его покойного отца - генерал Нанао,
сотрудник японского генерального штаба. А позади, почтительно отступив на
полшага и придерживая рукой блестящую саблю, следовал адъютант советника -
полковник Доихара... Был здесь командующий Квантунской армией, офицеры его
штаба, и среди них капитан Кавамота, тоже прибывший выразить
соболезнование сыну маршала по поводу тяжелой утраты.
И совсем уже где-то сзади, в последних рядах провожающих, забыв давние
распри, шествовали рядом представители российской эмиграции - черноусый
атаман Семенов и глава недолговечного Приморского правительс
...Закладка в соц.сетях
