Жанр: Драма
Чего же ты хочешь
...х десятки, сотни, тысячи, пусть все человечество!
- О, это возможно только при очень, очень большой любви. И, очевидно,
только один раз в жизни. Да, я с вами согласен. Но пардон! - Он засмеялся. -
Мы уклонились в сторону от темы. Мы же говорили о...
- ...о том, что мне с вами с одним интереснее, чем со всеми остальными
десятками, сотнями, тысячами, - с упрямым упорством в третий раз сказала Ия.
- Ия! - Он взял ее за руку. - Так нельзя.
- Почему?
- Не знаю, но нельзя.
- Вы же писатель, инженер человеческих душ. Вы все должны знать. И это
тоже. Почему? Вы же что-то такое пишете в своих книгах.
- Да, задали вы мне загадку, мой друг. Пойдемте-ка к машине. Время
совсем позднее. Чуть ли уже не утро. Светает, кажется. Вам, не сердитесь за
вопрос, сколько лет, Ия?
- Нет, я еще не в бальзаковском возрасте, до тридцати не дотянула. Я в
возрасте Анны Карениной.
- Двадцать шесть, двадцать семь, значит?
- Примерно. Была замужем. Неудачно.
- Да-да, я знаю.
- Родители...
- Зачем анкета? Ну что с вами?
- Вы же сами начали. Сами потребовали от меня листок по учету кадров.
Ия твердо наступала каблуками на асфальт дороги. По лицу ее пошли первые
блики утренней зари, но было это так, что казалось, будто красивое лицо
молодой, сильной женщины разгоралось не то гневом, не то решимостью на
что-то. Она шла гордая, совсем не похожая на ту, какой была с минуту назад.
В ней что-то произошло, что-то изменилось. Булатов искоса поглядывал на нее.
Она молчала, молчал и он.
Так они сели в машину, так доехали до ее дома. Там она сказала:
"Спасибо", - выскочила из машины и побежала в свой двор. Не оборачиваясь, не
посылая рукой никаких приветов.
Да, в Ие произошла явная перемена: она нашла в себе силу остановиться,
не идти дальше по дороге, по которой идет лишь один, а второй не только не
делает шага навстречу, но даже пятится, отступает. Как ни странно, но помог
ей остановиться вопрос о ее возрасте. Может быть, Булатов совсем и не имел
этого в виду, но она в его вопросе услышала намек на то, что, мол, ее
терзает возраст, точнее, ее плоть, которая в этом возрасте требует своего.
Если он думает именно так, то это ужасно, ужасно. Доказывать что-либо
обратное, объяснять - бесполезно, глупо, никчемно.
Она подтянулась, собралась, закаменела в этой своей подтянутости, ушла и
решила, что с этой минуты все кончено, больше не будет никакой суеты,
никакой беготни.
В постели, под одеялом, железная ее решимость изрядно пообмякла. Нет,
она, конечно, больше навязываться Булатову не станет, нет; это верно, но
вместе с тем очень и очень жаль, что она его теперь не будет видеть, не
будет с ним говорить, не будет смотреть на него. Странный, странный
человек!.. Какую-то анкету затеял! Еще бы взял да спросил: а почему с ним ей
интересно, а с другими нет? Хотя он на это явно уже намекал: есть ли друзья,
нет ли друзей? Смешно! Почему же им у нее не быть? Не прокаженная же она. И
пошли перед Ией в ночной темени образы ее друзей. Лучшим из них был,
конечно, Феликс Самарин, друг недавний, но очень хороший, мужественный,
сильный, умный, самостоятельный, хотя и живущий в родительском доме. С ним
остро, с ним не пресно. Но и с Феликсом, как со многими иными, у нее не
произошло того таинственного совпадения, когда человек делается для тебя
всем, когда по отдельности его качества уже не рассматриваются, когда ты уже
не станешь говорить о нем: умный, сильный, самостоятельный, красивый. Это
такой сплав, в котором и не обязательно, чтобы тот человек был сильным или
красивым, просто бы был им, именно им, этим, необходимым - и все. Таким
необходимым Феликс Самарин для нее, Ии, не оказался. Хотя очень хорошо, что
он появился в ее жизни и что у нее есть теперь такой знакомый, такой друг.
Он, несомненно, друг, и верный друг, способный прийти на помощь в трудную
минуту.
Ну, а другие, все те, которые... "Знаю, что они прошли как тени, не
коснувшись твоего огня", - вспомнила она строчки Есенина. Кто-то пел их ей
однажды, бренча на гитаре... Да, вот так, бездумно, бестрепетно сверстники
ее могли бренчать на гитарах, петь про черных или иных мастей котов, про
ночные или дневные автобусы и троллейбусы, про шурики и мурики; один любил
показывать, как здорово он стоит на голове; кто-то жонглировал тремя
тарелками; умели многие из них поспорить о сроках высадки человека на Луне и
о его полете к Венере; могли словесно расправиться с теми, кто когда-то
недооценивал кибернетику, и знали они множество такого, среди которого было
немало ценного, свидетельствующего об основательных знаниях того или иного
предмета, но еще больше - всякого мусора, всякой бесполезной чепухи. А из
всего вместе получалась грустная легковесность, беззаботность, полное
отсутствие раздумий о завтрашнем дне, не говоря уже о послезавтрашнем.
Ия устала от пустопорожности, маскируемой острословием, за которым якобы
стоит еще более острое и содержательное. В своей трудной жизни она успела
много прочесть, в том числе и хороших, умных книг, те книги сделали свое
дело, и она уже не могла отделаться от убеждения в том, что у жизни должен
быть, непременно должен быть смысл, и притом очень высокий смысл. Человек -
такое удивительное, совершенное существо, что не может быть, чтобы природа
много миллионов лет потратила на его создание, на его совершенствование лишь
для того, чтобы это высокоразумное существо, homo sapiens, наделенное
сложнейшими органами - мозгом, сердцем, хитрейшими и тончайшими сплетениями
нервов, жило лишь для того, чтобы, выпив стакан водки, бренчать на гитаре,
петь про кота или про шарик, рассказывать анекдоты и от девяти утра до пяти
или шести вечера сидеть в каком-нибудь учреждении за столом и прокалывать
дырки в бумагах.
Жизнь Булатова виделась ей иной. Его невозможно было представить с
гитарой в руках, поющего бессмысленную чушь. Но и не таким он был в ее
представлении, каким увидела она его в минувший вечер. Встреча в клубе,
прием в Доме дружбы - это лишь эпизоды. Главное у него другое, другое. Он
обдумывает жизнь, обдумывает, как жизнь может превратиться в книгу, как в
ней оживут люди, которые и придуманы и вместе с тем взяты из жизней.
Хотелось увидеть, понять, проследить этот процесс, проникнуть в него душой.
Булатов богаче тысяч других во множество раз. Перед ним открывается не одна
жизнь, в которой он живет реально, а много, много жизней, рождаемых его
воображением, его мозгом. Вот одно из подлинных предназначений человеческого
мозга, а не анекдотики и пошлые песенки. Ах, мозг! Он и ракету может
выдумать, и книгу сочинить, и одновременно он же придумывает, как обокрасть
квартиру, как вынуть кошелек из кармана.
Трудна, невообразимо трудна жизнь Булатова, но зато не скажешь, что она
несодержательна. Интересно, как же в ней участвует его жена? Та, которая так
грубо и так зло отвечает по телефону? Слишком часто оправдывается древняя
мудрость о том, что "нет пророка в своем отечестве". Может быть, и здесь
такой же случай? Может быть, эта женщина и не понимает и не хочет понимать,
с кем рядом она находится? Может быть, она посылает его в лавку за солью или
спичками, заставляет надевать передник и мыть посуду? Может быть, летом
превращает его в дачного мужа, и он таскает авоськи по электричкам? Ах да, у
него своя машина! Ну все равно, заставляет его совать эти авоськи в багажник
машины. Не может быть, не может быть! Не должно быть! В Ие все протестовало
против такой возможности, против того, чтобы Василий Петрович таскал авоськи
и ходил в лавочку за солью. Мозг, такой мозг - его нельзя заставлять это
делать! Она, Ия, ах, оказаться бы ей возле Василия Петровича, она бы, она
бы, она бы!.. Но возле него была другая, у той, как виделось Ие, были совсем
другие представления о жизни, о ее муже, о назначении его мозга. И что с
этим всем могла поделать она, в общем-то несчастная, мятущаяся Ия, хотя и
старающаяся всегда быть колючей, но на самом-то деле добрая и отзывчивая!..
34
В номер Сабурова позвонил человек, назвавшийся Сергеем Николаевичем
Марковым. Объясняясь на английском, он попросил - так и выразился -
"аудиенции", и, если возможно, сугубо конфиденциальной.
Не очень жаждая какой-либо подобного заговорщического рода встречи,
Сабуров местом ее предложил скверик возле Румянцевского музея.
- Благодарю вас, благодарю. - сказал звонивший. - Никаких особых примет
не надо, я вас видел в лицо на пресс-конференции, я к вам подойду.
Ровно в четыре, как было условлено, к скамейке, на которой, перелистывая
купленные в вестибюле гостиницы газеты, дожидался Сабуров, подошел высокий
сухой старик; несмотря на жару, одет он был в темный костюм с белой сорочкой
при бабочке, в шляпе и с легкой, подобной стеку, палочкой в руках.
Он приподнял шляпу.
- Господин Карадонна? Очень рад, очень. - Присел рядом. - Прошу
прощения, что говорю с вами на английском. На вашем родном, на итальянском,
не рискую. Уж очень он у меня плох. Мог бы с портье в альберго поговорить да
с продавщицей в магазине, а вот так, по делу... увы!
Снисходя к слабости собеседника, Сабуров слегка склонил голову: понимаю,
дескать.
- Господин Карадонна, может быть, вам этот разговор покажется странным
и даже очень странным, но отказаться от него я не могу. Много дней ходил я
со своими мыслями и сомнениями... Вы знаете, я пытался поговорить с
руководителем вашей группы, с господином Клаубергом. Но он немец, и мне
показалось, что общего языка мы с ним не найдем. Немец! Какой тут разговор!
Господин Росс - это типичный боксер полусреднего веса. Он, я понял, у вас на
подхвате, вещи перетаскивать, интеллект его невелик.
- Остается мисс Браун, - сказал наконец и Сабуров.
- О нет, она не остается. Остаетесь вы, господин Карадонна. А мисс
Порция Браун... Как раз о ней-то и пойдет разговор. Мне пришлось читать в
прессе, я слышал это и по радио и на пресс-конференции в комитете, который
осуществляет культурные связи с заграницей, что ваша миссия - миссия группы
издательства "New World" - весьма благородна, по составу своему группа
весьма представительна и состоит из больших, выдающихся специалистов по
искусству Древней Руси... И вот тут-то в меня закралось сомнение: не обманул
ли и издательство и вас всех кто-то, кто в состав группы порекомендовал эту
мисс Браун? Я повторяю, что пытался побеседовать об этом с господином
профессором Клаубергом. Но он, еще раз повторяю, немец, а кроме того, он
просто отказался. Отговорился большой занятостью. С частными лицами,
дескать, он не уполномочен вести переговоры. А я не переговоры собирался
вести. Какие переговоры! Я хотел только предупредить вас всех.
Ему было за семьдесят, может быть, уже и все восемьдесят. Но он был сух,
жилист, возраст таких не берет, они как бы еще при жизни мумифицируются и
уже до гроба не подвержены внешним изменениям. Он даже курил; причем, достав
из кармана портсигар с сигаретами, задал учтивый вопрос: "Вы не против
табачного дыма?"
- Я понимаю, что сейчас вас многое интересует: кто такой перед вами,
насколько можно ему доверять, достаточно ли честны его побуждения. И вообще
не агент ли он гепеу. - Старик весело и хитро рассмеялся. - Нет, господин
Карадонна, я не агент гепеу. Хотя с учреждением этим прекрасно знаком. Вы,
конечно, уже знаете площадь Дзержинского? Недалеко отсюда, по проспекту
Маркса, по бывшему Охотному ряду. По старым святцам она иначе - Лубянкой -
называлась. Знаете? Ну вот, там уже с восемнадцатого года засела Чека,
грозная, скажу вам, организация. В этой Чеке я провел немало времени. Не в
качестве агента - хе-хе! - а сидельца, господин Карадонна, да-с, сидельца,
сидельца, то есть заключенного, узника.
Сабуров уже окончательно был не рад, что согласился на эту встречу. Мало
ли у кого и какие по сей день были счеты с Советской властью! Во имя счетов
своей семьи он в составе гитлеровской армии промаршировал в сорок первом от
баварского Кобурга до советского города Пушкина, под самые стены Ленинграда.
Эти счеты история к оплате не приняла и совершенно ясно, что не примет; они,
это же очевидно, не за тех, кто их все еще пытается предъявлять. И вот перед
ним очередной обиженный, еще один, так сказать, его единомышленник. Но
он-то, Сабуров, уже не так мыслит, как они, совсем не так, и ему не нужны
эти излияния, эти раскрытия душ!..
Он уже хотел извиниться, сослаться на недостаток времени и уйти. Но
старик, не дав раскрыть рта, заговорил снова:
- Я вам уже, кажется, называл себя? Марков. Сергей Николаевич. Не надо
путать ни с Марковым-вторым, ни с каким-либо другим. Род наш старый,
екатерининских времен, его родоначальник был семилетним мальчиком подвергнут
прививке оспы для того, чтобы полученной у него лимфой лечить больных в
семье императрицы. Все обошлось тогда хорошо, мальчика взяли в царицыны
покои, царица его обласкала и возвысила, возвела в дворянское достоинство и
присвоила прозвище Оспинного. Но сегодня я вам представляюсь отнюдь не как
дворянин, господин Карадонна, отнюдь нет. Сегодня я советский гражданин, и
никакого иного звания не ношу и носить не желаю. Я вам не буду показывать
перстней с фамильным гербом, хотя такой герб у нашей семьи, естественно,
был. Не стану демонстрировать золотых пятирублевиков с профилем последнего
"самодержца". "первого русского интеллигента и великого демократа", не
потому, что у меня этих пятирублевиков не сохранилось, может быть, один-два
еще и можно отыскать в моем домашнем хламе, а потому, что Николай Второй
никогда и никаким интеллигентом и демократом не был и не мог быть. Он был
обывателем, хлюпиком, а хлюпики, обладающие властью, страшны, как никто. Он
это и доказал и недаром был назван кровавым. Итак, я советский гражданин.
Путь мой к этому гражданству был длинным, ох, длинным! Да, господин
Карадонна, если бы я обладал сочинительским даром, какие бы романы могли
выйти из-под моего пера! Я служил в гвардии, в одном из знаменитейших
полков - детищ великого Петра. После февраля семнадцатого кочевал с полком
по фронтам, после октября того же семнадцатого был на Кубани, на Дону, в
Крыму. Да, да, сражался против красных. Не удивляйтесь. Потом нас выбросили
в Черное море. Буквально в море. Меня из воды на пароход вытаскивали на
веревке. Одни тащили, а другие пытались метким ударом сапога сбросить назад
в воду. Потом - Константинополь, жуткие турецкие острова, Галиполи, Сербия и
наконец Париж.
Старик затянулся сигаретой, посидел с полминуты молча, сказал:
- Вам этого не понять, друг мой, вы тогда уже мирно жили в своей
Италии, под вашим античным солнцем, среди олив и виноградных лоз, а нас,
русских, все мотало и мотало по Европе. Да что Европа! По всему миру мотало.
Но, господин Карадонна, прошу учесть, кто был попорядочней, одного никогда
не делал: не шел служить к немцам, нет! Немцы нашу белогвардейскую братию
готовы были пригреть и пригревали, пригревали. И Врангель от них кое-что
получил, и Краснов, и всякие там Бискупские паслись на лугах Баварии и под
липами Берлина. Фашистские отряды создавались из белоэмигрантов, даже
детские военизированные организации. Как ни трудно было нам, мы к немцам за
куском хлеба не обращались. Бедствовали в Париже.
Каждым своим словом, не зная того, потомок Маркова-Оспинного бил
Сабурова по сердцу. Сабуров не сам выбирал себе убежище от большевиков, -
отец и те, кто окружал отца, но факт фактом, да, Марков прав: воевали,
воевали они, русские, против немцев, императрицу ненавидели за то, что она
немка, весь царский двор, все правительство подозревали в игре на руку
кайзера. И что же? Бросились в объятия этих самых "исконных врагов матушки
России". А сделав один неверный шаг, пошли и дальше по ложной, ошибочной,
ставшей кровавой дороге. Вот Марков говорит... А Сабуров-то сам состоял в
профашистских и фашистских отрядах, сам занимался их организацией. Знал бы
этот человек правду о том, с кем он пришел потолковать по душам!
А тот продолжал свое:
- Вот теперь о Париже. Вы такую фамилию - Цандлер - слышали
когда-нибудь?
- Вообще-то, конечно, да, слышал, - ответил Сабуров. - Фамилия по
меньшей мере не редкостная. Но персонально никого припомнить сейчас не
смогу.
- Я так и знал! Вам, очевидно, и невдомек, что ваша Браун совсем не
Браун, а именно Цандлер. Цандлер. - Старик почти обрадовался.
- Что ж, вышла замуж, и вот... - начал было Сабуров.
- Какой замуж! Она же мисс - девица!
- Во-первых, она могла развестись и сохранить фамилию мужа, во-вторых,
в Англии и в Америке секретарш и прочих деловых женщин очень часто называют
"мисс", независимо от их семейного положения, а в-третьих, Цандлер - так
Цандлер. Какое это имеет значение?
- Очень важное. Она нисколько не украшает вашу группу. Она не может
выполнить никакой благородной миссии, ее амплуа - только низменные роли. Она
внучка управляющего одним из московских банков, некоего Цандлера, полунемка
или австрийка, полу, сатана лишь знает, кто - таких в России со времен Петра
было хоть пруд пруди, осели тогда, впились в тело России, сосали ее кровь,
наживались. В дни революции ее дед ухитрился хапнуть очень крупные деньги,
чьи-то драгоценности, пытался бежать с ними, как один советский литературный
персонаж, Остап Бендер. Но в Одессе нарвался на еще более ловких деляг. Они
его обобрали. Цандлер оказался там же, где и все мы, - в Константинополе.
Сдох от сыпного тифа, от чумы, от оспы - не знаю. Его вдова спала с любым -
с нашим вшивым офицером или солдатом, с французом экспедиционных войск, с
турком, с курдом... И что там - спала! Ее просто заводили в первую
попавшуюся подворотню. Но это все ладно, ладно, я никого не осуждаю. Время
было страшное. Своих родителей я с великим трудом сохранил в те времена от
нищенства. Я работал кем угодно, даже погрузчиком угля на железной дороге, и
еще радовался, что хоть такая-то работа у меня есть. Я не дал им выйти на
мостовую с протянутой рукой. Они умерли в теплой квартире, и не от голода, а
от немецкой бомбы под Парижем. А вот бабка этой грязной девки
Цандлер-Браун... Почему, думаете, ваша Порция носит фамилию Браун? Потому,
что мать Порции прижила ее от какого-то Брауна. И только. А мать Порции,
дочь той константинопольской шлюхи, Цандлерши, известная в эмиграции Линда
Мулине.
- Писательница?! - воскликнул удивленный Сабуров. Этого он не знал.
- Сказать точнее, сочинительница! Линда Мулине! Ох-хо-хо! - хохотнул
старик. - Она, эта Мулине, оказалась счастливее мамаши, подросла в
эмигрантском далеко и хорошо выскочила замуж... Нет, не за Брауна! Браун был
так, между делом, а за социалистического деятеля. Тот пошел в гору, стал
депутатом и так далее и тому подобное. А когда пришли немцы, Мулине кинулась
им на шею, а вместе с ней на шею к ним кинулась и ее доченька, эта ваша
Порция, хотя тогда ей было лет пятнадцать, не больше. После изгнания немцев
французы хотели маменьку и доченьку выставить коленом пониже спины за
сотрудничество с бошами. Но в Париже уже оказались американцы. Обе дивы - и
старая и юная - повисли их шеях. Покровители отстояли своих подопечных от
гнева французов. И вот она с вами. Она не впервые в Советском Союзе. От
редакций каких-то журнальчиков она уже два или три раза приезжала сюда. Я
слежу за ней. Она подло пишет о Советском Союзе, очень подло. И делает это
хитро, не прямо так: долой, мол, Советы, долой большевиков, как делали наши
белые вожди. Она насыщает свою грязную писанину медленно действующим ядом.
Господин Карадонна! Не грустно ли? Для вашего святого дела вы взяли с собой
такую мерзавку, такую политическую шлюху! Конечно, потаскуха потаскухе
рознь. Одну из них бог даже вознес телесно на небо. Но то была раскаявшаяся
потаскуха. А эта каяться и не думает. Она враг всего, что есть в этой
стране.
- Вы уж очень резко, господин Марков. Что вы, что вы! Мисс Браун -
большой специалист.
- Специалист чего? Подрывной деятельности! Я понимаю наши советские
органы безопасности - они не могут предъявить ей ничего особенного, впрямую
она ничего предосудительного не делает. За руку ее не схватишь. Эта рука ни
стилетом, ни браунингом не вооружена. В ней перо, обычное, мирное, пишущее
перо. Но вы-то, вы же должны гнать ее поганой метлой. Она компрометирует
ваше дело!
Он все щелкал портсигаром, все курил, пальцы его, в которых он держал
сигарету, дрожали. Он волновался. И вдруг в какой-то момент он стал понятен
и симпатичен Сабурову. Ведь и он, он, Сабуров, если бы в его жизни не все, а
хотя бы часть сложилась иначе, он тоже мог бы оказаться на месте этого
человека. Не в Германию бы занесла судьба их семью, а в Париж, не в
гитлеровских войсках мог оказаться тогда молодой Сабуров, а в отрядах
Сопротивления Франции. А после войны мог бы, как этот человек, вернуться
домой, на родину, вот сюда, в Россию. Их же в ту пору много вернулось,
бывших беглецов от революции. Симпатия Сабурова к старику была такой явной,
активной, что его подмывало открыться перед ним, сказать, что он тоже
русский, тоже эмигрант, тоже тоскует о России и что она ему совсем-совсем не
безразлична. Но благоразумие брало свое.
- Скажите, господин Марков, - спросил он, несколько успокоив себя, - а
когда и как вы возвратились в Россию, как стали советским гражданином?
- Все удивительно просто. Во время войны, после гибели моих родителей,
я был с теми французами, которые боролись против немцев. Это, знаете, еще
один роман. Совсем особый. Потом Гитлер сдох в своей берлинской конуре,
армия его и вся гитлеровская машина капитулировали. Многие из нас,
эмигрантов, были буквально на седьмом небе от восторга, А как же! Кто, кто
сломал хребтину этому ящеру фашизма? Россия, наша Россия! Пусть она
называется советской-рассоветской, но это Россия, Россия! И многим из нас
захотелось, остро, нестерпимо, чтобы она вновь стала нашей, точнее, чтобы мы
вновь стали ее гражданами. Пусть с неизбежными унижениями, это ничего, перед
такой могучей победительницей унизиться совсем не унизительно. Это же не
перед немцами склонять колени, верно? И мы стали ходить в советское
посольство толпами. И многих из нас, сначала осторожно - мы же бывшие враги,
мы же стреляли когда-то в красных, это так понятно, - советские дипломаты
стали приближать к себе, а позже приняли и в советское подданство. А
наконец, не всем, но многим выдали разрешение на въезд в СССР. Увы, я
приехал сюда уже без моих дорогих, добрых родителей. Но с семьей, с семьей,
господин Карадонна! Старушка жена, женатый сын... Дочь уже здесь вышла
замуж. Внуки. И вы, господин Карадонна, должны меня понять, вы поймете меня,
непременно поймете... Я однажды терял родину, я мыкался без нее не по белому
свету, нет, по серому, темному для меня свету, безродный, ничейный, отребье
рода человеческого. Второй раз терять я ее не хочу, нет, не желаю. Я старый,
как видите, однако, если эти Цандлеры-Брауны попытаются в открытую напасть
на Советский Союз, я еще могу держать винтовку вот в этих руках. Я в
таврических степях в полный рост ходил в атаки. Против кого? Против своих
русских мужиков. А уж перед лицом новых фашистов тем более не дрогну,
господин Карадонна. Но беда вся в том, что Цандлеры-Брауны не в открытую
идут, а пытаются точить наше тело как жуки-точильщики, чтобы в какой-то день
оказалось, что нет могучего дуба, нет красавца кедра, а есть лишь одна
видимость, стукни слегка - и все древо рассыплется в пыль. Я читаю газеты, я
слушаю радио на многих языках. Я ощущаю этот процесс, эту скрытую борьбу. И
я ненавижу мерзавцев и мерзавок, которые не с добрым к нам сюда ездят, а с
пакостью!
- Скажите, - спросил Сабуров, - вы упомянули учреждение на Лубянке. А
как вы оказались там? И когда?
- О да. Совсем забыл. Вот память! Нет, не думайте, не после того как
возвратился из Франции, нет-нет. А в восемнадцатом. Когда начались заговоры
против большевиков, они стали хватать нашего брата. Как дворянина, как
гвардейского офицера, забрали и меня. Сидел там, сидел. У них тюряга была во
дворе, переделанная из гостиницы. Скажу вам честно, сволочи всякой в камерах
было предостаточно. Ну что мы, дворяне, офицеры? Примитивный народец.
"Матушка Россия! Батюшка царь! Белый крест! Трехцветное знамя!" Очень
примитивны мы были. А всякие социал-революционеры из партии госпожи
Спиридоновой да господ Савинкова, Керенского, Чернова и других - те
оголтелые, те просто бешеные псы. Под стать им меньшевики разные, Даны
какие-то и прочие-прочие. Их действительно надо было держать в клетках. До
того доходили они в своей оголтелости, что башки себе пытались раскалывать
ударами об стену. Слюна с губ падала. И можете себе представить, у
большевиков какой-то принцип, однако, был. Одних они с удивительной
оперативностью ставили к стенке, других, правда, не так оперативно, но
отпускали. Меня мурыжили-мурыжили, потом вывели на улицу и сказали: "Мотай,
но чтоб ни-ни против Советской власти". А я что? Эх!
Он усмехнулся, закурил новую сигарету, уже, наверно, десятую.
- Обрадовался, словом, свободе. Кинулся в Харьков, там мои родители
находились, захватил их да и на Дон, н
...Поділитися у соцмережах
