Жанр: Драма
Чего же ты хочешь
... в
себя, и чем свободнее держалась ее гостья, тем собраннее делалась она, Ия, и
когда ей предложено было "изложить программу", она уже была почти спокойной.
- Вы напрасно так обеспокоились, Нина Александровна, - ответила она,
тоже закуривая, - Напрасно. Вашему благополучию, уверяю вас, ничто не
угрожает. Замуж за Василия Петровича я не пойду. Мне очень убедительно
разъяснили, почему этого делать не следует.
- Почему же, интересно?
- Потому что нехорошо приходить, сказали мне, на готовенькое. Он со
своей женой, то есть с вами, накапливал что-то там. А я, мол, приду и
приберу все к рукам.
- А вы убеждены, что вот так могли бы прийти и прибрать, как вы
выразились? Вы убеждены в том, что Василий Петрович оставил бы меня и связал
бы свою жизнь с вами?
- Нет. К сожалению, нет.
- Так в чем же дело?
- Вот и я хочу вас спросить: в чем же дело? Чего вам от меня надо, Нина
Александровна? Неужели вы не кажетесь себе смешной?
- Увы, дорогая, мне совсем не смешно. Мне, напротив, грустно. Вы,
оказывается, еще и дерзки неимоверно. Не надейтесь, Василия Петровича вам не
видать.
Ия внутренне закипела, возмущенная и тоном и словами этой самоуверенной
женщины.
- Время покажет, Нина Александровна, - ответила она ей, глядя прямо в
большие карие глаза. - Подождем.
- Чего, интересно? Когда я сдохну? Долго ждать, дорогая. Я на здоровье
не жалуюсь.
- Нет, не этого подождем.
- Чего же еще?
- Того времени, когда Василию Петровичу понадобится верный друг,
товарищ, способный поддержать его в трудный час, разделить с ним не нажитое
добро, а ту опасность, ту тяжесть, которые сопутствуют каждому его шагу!
- Ого! Красивенько говорите, дорогая! Никаких тяжестей, никаких
опасностей у Василия Петровича не было, нет и не будет. Разве что
неприятности от его неуживчивого, упрямого характера, оттого, что он выбрал
себе такую хлопотную профессию. Но это неприятность, а не опасность. Вот
так.
- Ничего-то вы о своем муже не знаете, Нина Александровна. И выяснять
нам с вами нечего и решать нечего. Идите домой и успокойтесь.
Ия уже совсем была собою, острой, ироничной, спокойной. Булатова еще
что-то говорила, кипятилась, не выдержав роли этакой умудренной жизнью
львицы, пришедшей к котенку, что она долго и старательно репетировала при
активном содействии своих многочисленных приятельниц: она стала повышать
голос, выкрикивать стандартные угрозы из анекдотов насчет парткома и
парткомиссии. Но Ия не отвечала на это, спокойно курила, выпускала кольцами
дым и всем своим видом показывала, что посетительница давно здесь надоела и
пора бы уже ей удаляться восвояси.
- Нет, мы еще встретимся, еще встретимся! - восклицала Нина
Александровна, идя к двери. - Вы не думайте, я этого так не оставлю, нет.
Мне уже письма пишут, меня жалеют: все, мол, видят, только одна я нет! А я
тоже вижу, я все вижу!
- Да, Нина Александровна. - миролюбиво говорила, выпроваживая ее, Ия. -
Конечно, встретимся, и не раз. В парткоме, конечно. Не так ли?
Сцена была пошлая, гадостная и утомительная. После ухода Булатовой Ия
кинулась на кушетку и лежала, почти не шевелясь, до самых сумерек. Ни
работать, ни есть, ни пить - ничего не хотелось. Только вот лежать так и ни
о чем не думать. Но не думать не удавалось. Все думалось, думалось и
думалось о том, как быть, что делать, на что решиться и вообще надо ли на
что-то решаться.
Она предполагала, что эта яркая, крашеная дама, устроившая спектакль ей,
конечно же, устроит сцену и своему мужу. Но если бы Ия могла только знать,
какого характера будет та сцена!
Булатов работал в своей комнате, писал статью для газеты.
Нина Александровна никогда особенно-то не деликатничала с ним, его
просьбы не мешать ему, когда он пишет, считала капризами и два с лишним
десятилетия все пыталась отучить его от них. А тут она просто влетела в
комнату и уселась рядом с его столом в низком кресле.
- Ну-с, побывала у твоей дульцинеи! - объявила она воинственно и
торжествуя. - Мила, мила, ничего не скажешь. Двадцать шесть лет, а клетчатки
на троих хватит. Фламандия! Рубенс!
- Ах вот ты о чем! - Булатов догадался и, отрываясь от бумаг,
повернулся к ней. - Нет, скорее Ренуар, сказал бы я. Неужели у тебя хватило
этого самого... - Он сделал пальцами неопределенный жест возле виска. - И ты
пошла устраивать скандал? Жутковато, Нина, жутковато. Кто это тебе дает
такие советы? Твои вороны и галки, которые собираются у нас, когда я уезжаю
или ухожу?
- А что, по-твоему, у меня своего ума нет? - Нина Александровна
чувствовала, что ведет себя не так, как надо, не так, как ей советовали ее
многомудрые приятельницы. Она сделала попытку вернуться на правильный путь.
По примеру одной действительно умной жены она сказала: - Ну это ладно,
Василий. Я другое хочу тебе сказать. Ты с этой особой бываешь на людях, ты
известный человек, неудобно же ей так ходить с тобой. Простушка какая-то,
замарашка. Давай чулки ей, что ли, купим, кофточку какую-нибудь.
Он знал, что когда-то так поступила та женщина, которой сейчас пыталась
подражать его супруга. У той это получилось в свое время тонко, остроумно,
без нажима. А его супруга берет, что называется, быка за рога. Он внутренне
усмехнулся, ответил с готовностью:
- Давай! Мысль хорошая. - Вынул из кармана несколько крупных бумажек,
подал ей. - Съезди куда там следует, в Петровский пассаж или еще куда, купи.
Она вскочила, отшвырнула деньги.
- Вот, значит, у вас уже до чего дошло, вот, значит! Правду мне пишут,
не ошибаются. - Она стала выбрасывать из сумочки на его стол конверты со
штемпелями разных почтовых отделений Москвы. - Нет, ты не отвертывайся, ты
читай, читай! - Она вытаскивала листки бумаги из конвертов. "Дорогая Нина
Александровна!.." "Дорогая Нина Александровна!.." "Дорогая товарищ
Булатова!.." Вот, вот, люди!.. Сообщают. "Вот вам адрес, там вы
застанете..." "Это стало сказкой всего города...".
- Нина, Нина, - сказал Булатов с грустью. - Что с тобой сталось, Нина?
Вечером к Ие явился Генка.
- Ты ничего не имеешь против, - заговорил он, - если мы у тебя снова
соберемся? Завтра, например?
- Пожалуйста! Мне все равно. Веди своих олухов. Где-нибудь прогуляю
вечер.
- Нет, ты тоже будь. Понимаешь, на этот раз и девчонки придут.
- Можно без меня.
- Нет, нельзя. Сюда еще явится и эта, помнишь, у батьки на приеме была,
мисс Браун, Порция Браун? Мы можем чего-нибудь не так. А ты знаешь, как с
такими. Пожалуйста. Ия?..
Мисс Браун! Это меняло дело. Посмотреть на мисс Браун еще разок, после
того, как Ия начиталась ее сочинений, было любопытно. Можно будет и
поговорить, выяснить, почему лично у нее, у этой голубоглазой, такую ярость
вызывают имя Булатова, каждая строка, написанная им.
- Хорошо, - сказала она. - Уговорил.
На улицу они вышли вместе с Генкой: Ия захотела прогуляться. Не спеша
шли они к Москве-реке, к Кремлю. Летняя Москва и вечером была многолюдной,
шумной. Народ тек потоками по тротуарам, занимал частью и мостовые. Люди
были всех цветов кожи, говорили на всяческих языках. Ия ловила высказывания
по поводу красоты Кремля и его соборов, недовольные замечания по поводу
того, что нигде не поймать такси, что все рестораны и кафе переполнены,
негде посидеть и выпить чашку кофе. Один высокий, сутулый тип в котелке
говорил своему спутнику по-французски о том, что, если бы ему дали
возможность, он бы зарабатывал в Москве миллионы. Люди тут не знают
настоящего сервиса, за то, что способны преподнести им мы, они отдадут все
свои деньги и только радоваться будут. Его спутник отвечал: нет, они
упрямые, они хотят достичь всего своими силами. Со временем они это сделают
сами, и их миллионы нам с тобой не достанутся. Было время, они сдавали
кое-что в концессию - фабрики карандашей, изделий из вискозы и еще подобное
тому. Но потом концессионеров вытеснили, и производство всего этого
превосходно осуществляют сами
- А ты все спекулируешь? - спросила Ия Генку.
- Почему же так грубо и примитивно? Не спекулирую, а являюсь
посредником между производителем продукта и его потребителем - Генка
засмеялся.
- Богатым стал?
- Как сказать? Есть монета. И даже изрядная. Если понадобится учти,
могу ссудить. Под какой-нибудь ничтожный процент, под чисто символический.
Потому что давать без процента - это не коммерция это профанация. Такого
дельца перестанут уважать.
- Ты когда-нибудь очень нарвешься, Генка. То, что ты делаешь,
противоречит нашему строю. Тебе оно, может быть, кажется честным. Но оно
противоречит, понимаешь? И поэтому оно до времени, до случая.
- Пока не нарвусь на кого-нибудь бдительного?
- Может быть. Во всяком случае, я хотела бы, чтобы ты это бросил.
Отец-то, мать-то тебе ничего, что ли, не говорят?
- Отец? Ему все, знаешь...
- До феньки?
- Примерно. Он свое кует. А наша мутти?.. - Он махнул рукой.
Ия шла и думала о той семье, в которой они с Генкой выросли. Она была
там беспризорной, может быть, потому, что оказалась Александру Максимовичу
чужой дочерью. Но Генка-то ему не чужой. А вот, в сущности, тоже
беспризорник. Почему же свой-то, родной сын брошен на произвол судьбы? Шутки
шутками, а немало таких ребят вывихивают себе мозги на свободном
предпринимательстве, без руководящей руки родителей, без влияния семьи.
- Ладно, Ия, - сказал Генка, - ты особенно-то за меня не переживай.
Годам к сорока из твоего брата, может быть, что и выйдет. А там глядишь, и
пенсионный возраст подойдет. Так и завершим помаленьку свой жизненный путь.
43
Пришло несколько девушек, две вполне миловидные, приятные, третья -
развеселая, с очень смешным и непривлекательным длинным лицом, зато
превосходно сложенная. Пришли молодые мужчины, именно мужчины, иначе их уже
не назовешь. Мальчикообразным среди них, пожалуй, был только Генка, который
старательно изображал из себя хозяина, поскольку Ия сказала ему, чтобы в
этом смысле он на нее не рассчитывал.
Первым любовником в разноголосо беседовавшей толпе, как заметила для
себя Ия, был тонкогубый, тщательно, по самым последним модам разодетый
красавец, посматривавший на всех многозначительно и усмешливо.
- Ну, а где же метатель навах и томагавков? - спросил он, оглядываясь.
- Юджин Росс? - поспешно откликнулся Генка. - Его, Кирюша, сегодня, к
сожалению, не будет. Только Порция Браун. Но и она, сказала, немного
задержится. Но что нам! Виски есть, джин есть. Даже индийские орешки! Этот
Юджин - жаль, ты не увидишь его - парень деловой. Обо всем позаботился, все
доставил еще вчера. Ваше здоровье, доблестные гидальго!
Среди собравшихся был паренек - его, пожалуй, можно было назвать именно
пареньком, - невысокий ростом, щупловатый, скромный. Все время он пытался
что-то сказать, но его перебивали, он терялся и смущенно пожимал плечами да
поправлял очки с толстыми стеклами. Его звали Шуриком. Ия поняла, что он
работает вместе с Кирюшей - Кириллом в таком институте, который для простых
смертных не имел названия.
Кто-то из гостей, положив и тому и другому руки на плечи, сказал:
- Надежда мира! Со скольких ударов можно расколоть планетку?
Шурик заулыбался в ответ. Кирилл молча сбросил руку со своего плеча.
- Избегай, друг мой, безудержного панибратства.
Девушки толпились вокруг него. Он понимал, какой вызывает у них интерес,
открыто куражился, изрекал афоризмы, мудрствовал. "В наш век время,
потраченное на любовь, - потерянное время. Все эти любовные воздыхания
родились в средние века. До того любовь была лишь натуральной, так сказать,
деловой. Недаром античный мир дал человечеству столько мудрецов".
- А что значит деловая любовь? - спросила одна из девушек.
- Такая, которая своей целью имеет лишь продолжение рода
человеческого - не более, - ответил, рассматривая ее, Кирилл.
- Какая же тогда это любовь! Это звериная любовь.
- А человек и есть зверь. Сильный, умный, далеко ушедший от своих
собратьев, но зверь. Не надо идиллий, девочки и мальчики. Он жрет, он лапает
самок - своих и чужих, он убивает, он...
- Не надо, Кирилл, не надо! - воскликнул Шурик. - Зачем же ты так?
Товарищи могут подумать, что ты это вправду все говоришь и так думаешь.
- А я именно так вправду и думаю. Ракеты и любовь, любовь и атом - они
несовместимы. Вы помните кинокартину про атомщиков? Почему я ее признаю из
немногих наших картин? Потому что она реалистична, в ней много обнаженной,
не закамуфлированной идеализмом правды. Как там поставлен вопрос одной умной
девушкой, умной, подчеркиваю, современной? "Возьми меня с собой туда, куда
ты отправляешься. Тебе же понадобится там женщина. Ну вот и возьми меня на
этот предмет на какое-то время". Делово, реалистично, современно.
- Совсем как в античном мире, до рождества Христова! - сказал кто-то,
хохотнув.
- Идеалисты под воздействием церковников средних веков много лишнего
нагромоздили на плечи человечества. - продолжал Кирилл. - Культивируя
романтическую любовь, они увели человечество в сторону. Можете себе
представить, сколько энергии миллионов и миллиардов людей ухлопано на то,
чтобы часами торчать на углах под дождями, чтобы драться на дуэлях, петь
серенады, объясняться, объясняться и объясняться, требуя ответа на до
крайности затасканный вопрос "Ты любишь меня?" и радуясь в конце концов
столь же затасканному ответу: "Да, люблю". Люди, охваченные любовью,
тащились на так называемый "край света", затевали войны из-за так
называемого "предмета любви". Мы бы давно летали и на Венеру, и на Марс, и
дальше, если бы не любовная суета, на каком-то этапе нашего развития
охватившая человечество.
- Послушайте, Кирилл, - не выдержала Ия. - Или вы просто дразните всех
оригинальностью своих суждений, или вы страшный человек.
- Всех, кто не стеснялся говорить человечеству правду, предавали
анафеме, - ответил Кирилл небрежно. - А некоторых даже жгли на кострах. Но
правда от этого не переставала быть правдой.
- Мне думается, что дело обстоит совсем иначе, - не сдавалась Ия. -
Любовь не убила энергию человечества, а породила и порождает ее. Без любви
не было бы литературы, музыки, живописи, скульптуры, не было бы искусств и
вообще не было бы духовных богатств, какими мы располагаем.
- Вот вы и убили себя этим высказыванием, богиня! - обрадованно
воскликнул Кирилл. - В своей пламенной речи вы не назвали ничего, что
двигало бы прогресс. Искусство, литература! Это же словесность, болтовня,
мазня. Это нематериально. Вот-вот, так мысль человеческая и пошла уходить в
этот суетный песок. Все это порождено чувствами, а не мыслью. Не любовь
Ньютона к какой-то тогдашней красотке дала нам закон всемирного тяготения, а
его мысль, трезвая мысль. Не любовь дала нам представление о строении
Вселенной, а мысль, мысль Галилео Галилея. Не любовь, не эти воздыхания дали
нам возможность влезть в атом, вырваться за пределы земного притяжения, а
мысль, мысль, мысль. Ваши "духовные богатства" - только помеха на пути
человека к прогрессу. Недаром, когда Гитлер задумал до зубов вооружить свою
Германию, он прежде всего сжег книги, и прежде всего про любовь. Солдату
нужна не любовь, а...
- Публичный дом! - сказал вдруг Шурик со злостью.
Кирилл усмехнулся, взглянув на него.
- Устами младенцев глаголет истина. Браво, мой мальчик!
Нарочитой оригинальностью своих суждений Кирилл раздражал не только Ию и
не только своего сослуживца Шурика, но и других. Они, правда, переглядываясь
и пожимая плечами, молчали. И неведомо, до какого напряжения дошло бы дело,
если бы не явилась наконец-то Порция Браун. Она мило улыбалась, видя,
сколько молодых мужчин обратило на нее заинтересованные взоры. Она не зря
оделась так легко и открыто в короткую юбчонку выше колен, в невесомую
блузку без рукавов, не сковав себя никакими поясами и прочими невыносимыми
летом оковами туалета.
- Я виновата, - сказала она. - Я надеюсь, меня простят. О, госпожа
Ия! - Она протянула руку. - Как приятно!.. - Но рукопожатие ее было вялым.
Именно Ия, эта красивая девушка, была свидетельницей того, как с ней
обошелся Булатов. Да, неприятно. Но что поделаешь...
Ей налили виски, она выпила, раскраснелась.
- У вас есть магнитофон? Да? Я принесла новые записи. Самые
последние. - Она вынула из сумочки две бобины магнитофонной пленки. - Кто
умеет, может потом завести.
Генка тотчас предложил тост за гостью, прибывшую в Советский Союз с
такой благородной целью - показать миру красоту русского искусства. Все
выпили. Кирилл, улыбаясь, заговорил с ней.
- Перед вашим приходом мы решали один важный вопрос, мисс Браун: что
такое любовь в жизни человечества - прогрессивна она или регрессивна?
- О, это очень важная проблема! - Порция Браун стрельнула голубыми
глазами, прошлась ими по лицу Кирилла. - Я не большой специалист в этой
области. Но мне кажется, что любовью, друзья, как и всем иным, чем
располагает человек, надо уметь пользоваться. Она может и ничего не
приносить человеку, а может и очень много ему приносить.
- Не очень ясно, объясните.
- Надо уметь чувствовать того, кого любишь, развивать эти чувства. -
стала объяснять Порция Браун. - А этому мешает стыдливость, которую веками и
тысячелетиями культивировали... Я даже не знаю, кто это культивировал
персонально. Общество Все общество в целом. Оно шло за проповедниками
стыдливости и постепенно заболевало ею. Стыдливость, я считаю, - это
болезнь, которая вредит любви.
- Интересно! - сказал кто-то.
- Да-да, очень интересно! - подхватила Порция Браун. - Стыдливость
берет начало в тех временах, когда женщина была собственностью мужчины,
когда ее запирали именно как собственность в четырех стенах, под прочные
замки и никому, как сундук с золотом, не показывали, дабы не было соблазна.
А если все-таки ей предстояло показаться людям, то она должна была закрыть
лицо, закутаться с ног до головы, превратиться в этакий бесформенный куль.
Кто же мог полюбить куль? Кого эта куча тряпок способна была заинтересовать?
Вот как воспитывалась в человеке стыдливость и вот по какой причине. По
самой что ни на есть материальной.
- И, конечно, в те времена не было любви? - сказал Кирилл, почувствовав
поддержку в некоторой части своих утверждений.
- Да, я думаю, не было. Во всяком случае, любовь не имела почвы для
расцвета.
- Вы хотите, словом, сказать, что чем больше женщина открыта, тем
больше ее любят? - спросила одна из девушек.
- Да, это верно. - Порция Браун закурила. - И женщине при ее
естественном стремлении к любви свойственно не закутываться, а совсем
напротив.
Разговор был острый. Все курили, все доливали свои стаканы из бутылок,
пили, вслушиваясь в слова заокеанской гостьи. Она растревожила всех,
разволновала.
Ия, видя, что разговор сводится лишь к одной теме, попыталась пригласить
гостей танцевать, пыталась заговорить о чем-то ином. Но Порция Браун
довольно бесцеремонно парализовала ее старания.
- Темой любви, - говорила она, - занят сейчас весь мир. Так, может
быть, не было никогда, как сейчас. Кинематограф на девяносто процентов -
любовь. Литература на девяносто процентов - любовь. Я уже не говорю об
эстраде, обозрениях и прочем. А что, друзья, остается человечеству? Атомный
век! Никто не знает, что с каждым из нас будет завтра.
- Положим, - начал было Шурик, - у нас есть кое-какие наметки и на
завтрашний день...
- О, пропаганда! - парировала Порция Браун. - У вас есть программа
коммунистического переустройства мира. Это прекрасно. Но водородные бомбы не
считаются с программами. Реальны сегодня лишь удовольствия, какие мы можем
получить в современных условиях. - Откинувшись в кресле, она так задрала
свою куцую юбчонку, что ноги ее открылись без малого до талии. - Вы очень
смешные, наивные пуритане. Во Флоренции когда-то жил один очень строгий
блюститель нравов, Фра Джироламо Савонарола. Его сожгли. У вас таких
савонароликов множество. Вот вы, - указала она на Шурика, - я по глазам
вижу, что вы со мной не согласны и меня осуждаете... Вон та пугливая
девушка, которая так настороженно на меня смотрит... И даже наша
очаровательная хозяйка, поистине созданная для любви, и та не на моей
стороне.
- Нет, - решительно заявила Ия, - не на вашей, мисс Браун.
- Ну вот вас всех ваши менее строгие соотечественники и сожгут! -
Порция Браун засмеялась. - Как того флорентийского монаха. Ну что, может
быть, пора послушать музыку?
Генка включил магнитофон с принесенными гостьей записями. Загрохотал
джаз. Порция поднялась.
- Приглашайте, господа!
Кирилл принялся выделывать с нею лихие кренделя под суматошный джаз.
Подхватились и другие. Началась сутолока. Дом трясся от общего танца.
Останавливались лишь затем, чтобы еще выпить из расставленных повсюду
стаканов. Уже никто не заботился о том, чтобы найти свой стакан, пили из
попадавшихся под руку.
Ия думала о том, как же все это прекратить, а если не удастся
прекратить, то как сбежать от все больше шалеющей компании. Она видела,
понимала, как мерзка эта мисс Браун, как искусно она высмеивает даже намек
на какие-либо высокие чувства, как стремится освободить окружавших ее от
моральных обязательств, называя эти обязательства оковами.
- Господа! - Резким своим выкриком Порция Браун остановила танец. Она
стояла с поднятой рукой. - Одну минуточку! Кирилл вздумал меня поймать на
расхождении моих слов о стыдливости с делом. Мы только что заключили пари.
Сейчас будет стриптиз. Прошу устроить свет соответственным образом.
В лицо Ии ударил жар. Не может быть, этого не будет, американка не
решится на это, нет!
- Товарищи, товарищи!.. - в отчаянии восклицала она.
Порция Браун тем временем выключила верхний свет, набросила чей-то
пиджак на один торшер, что-то еще на второй, в комнате сделалось полутемно.
На пол она скинула плюшевый коврик с дивана.
- Ну-ка, Геннадий, найдите там что-нибудь ритмичное и небыстрое.
Генка бросился к магнитофону. Все остальные - кто потирал руки в
предвкушении непривычного зрелища, хотя и не очень верил в его возможность,
кто искал воды, чтобы смочить сохнувшее от волнения горло, кто ухмылялся.
Девушки были испуганы и жались в углах. У Ии появилась было надежда на то,
что дело еще может ограничиться шуткой, каким-нибудь фокусом, и все.
Но вот Генка включил ритмичное, тихое и даже мелодичное. Порция Браун
поправила укрытия торшеров, встала посреди диванного коврика и принялась под
музыку совершать такие движения, будто танцевала восточный танец. Медленно,
медленно, однообразно, гибко, не без изящества. Так же медленно, не
прекращая танца, она стала расстегивать пуговки на блузке. Одна, вторая,
третья... Блузка расстегнута. Освобождена от нее одна рука, вторая... Блузка
полетела на пол. В танце, под музыку, Порция Браун стала расстегивать крючки
на юбке.
- Не может быть, не может быть!.. - почти задыхаясь, крикнула Ия.
- Заткнись! - зло рявкнул вполголоса на нее Кирилл.
Ие показалось, что он хочет ее ударить. Она кинулась к двери, выбежала
на улицу. Что-то надо было делать. Но что? Не за милиционером же бежать. "К
Булатову, к Булатову!.." - было первой мыслью. Но нет, к нему обращаться
было невозможно.
Мимо катилось такси с зеленым огоньком. Ия подняла руку; когда шофер
остановил машину, распахнула дверцу и села на сиденье рядом с ним.
- Куда? - спросил он.
- Пожалуйста, только скорее! - И неожиданно ее осенило. Она дала адрес
Феликса Самарина. Да-да. Феликс! К Феликсу.
Оставив жакет на сиденье, чтобы шофер не уехал, она бросилась в подъезд,
к лифту, поднялась на тот этаж, где была квартира Самариных. На счастье
Феликс оказался дома. Была там и Лера. Взволнованная, задыхающаяся, Ия
проскочила мимо нее.
- Феликс, милый! - закричала она. - Скорее, только скорее! Там ужасно,
ужасно.
- Где, где, Ия?
- Там, у меня дома!
- Извини, Лерочка, - сказал Феликс, хватаясь за пиджак. - Что-то
действительно серьезное.
- И я с тобой! - крикнула Лера.
Втроем они почти скатились с лестницы, такси их в несколько минут по
набережной Москвы-реки донесло до Каменного моста, затем на Якиманку к
Ииному дому.
- Феликс... - Ия остановилась посреди двора. - Там иностранка, из
Англии, из Америки - не знаю, откуда, показывает стриптиз.
- Что?!
- Да-да, надо это остановить. Нельзя это!
Они вбежали в квартиру, распахнули дверь в комнату. Так же, в клубах
табачного дыма, в сумраке, звучала ритмичная музыка. Но время прошло, Порция
Браун, видимо, уже закончила свое представление. Она сидела, отвалясь, на
диване, куря и улыбаясь, а на коврике, сбрасывая с себя исподнее, изгибалась
пьяная девица с лошадиным лицом и античной фигурой.
Оттолкнув толпившихся, Феликс шагнул к ней, рывком поднял с пола.
- Немедленно одевайся! - крикнул.
Ия тем временем включила верхний свет.
Порция Браун вскочила с дивана.
- Это что такое? Полиция нравов?
- Товарищи! - сказал Феликс, оглядываясь вокруг. - Стыдно же! Как же
вы?
- А вы кто такой? - слегка покачиваясь, спросил с надменностью Кирилл.
- Это Феликс, Феликс, - засуетился Генка. - Верно же, ребята, как-то не
того. Уж мы
...Закладка в соц.сетях
