Жанр: Драма
Чего же ты хочешь
...оссвордами, больше уже не годился. Когда, где подобрали его в
агентурную сеть? В лагере ли военнопленных? На оккупированной территории? Во
время заграничной поездки, может быть, еще до войны? Сидит вот теперь,
пенсию получает, за внуками приглядывает, а где-то там, может быть, в
Мюнхене, в том самом Пуллахе - пригороде баварской столицы - все еще хранят
в картотеке его карточку с росписью, с обязательством работать в пользу
великой Германии. Работничек!
Зато несколькими днями позже на улице Горького, возле Белорусского
вокзала, Клауберг испытал минуты истинной радости. Человеку, которого он
искал, было не более тридцати. Был тот здоровым, крепким, полным сил.
- Да, я Игнатьев, я Сергей Сергеевич. А в чем дело? - Человек стоял в
дверях, загораживая собой переднюю квартиры.
- Я от Ивана Петровича Сидорова. Из Калуги, - негромко сказал Клауберг.
Человек замер на минуту, не то чтобы растерялся, просто замер,
обдумывая, вспоминая, соображая. В нетерпении стоял и Клауберг. Мало ли что
бывает в таких случаях!
- Ага! - сказал наконец человек. - Заходите. - В комнате он спросил: -
Как здоровье Ивана Петровича? У него было повышенное давление?
Это были условные фразы. Клауберг понял, что все правильно, и,
успокаиваясь, ответил:
- Да, прыгало. Сейчас отрегулировалось.
- Рад, рад, - говорил молодой хозяин квартиры, доставая из буфета
бутылку с коньяком и рюмки. - Отметим встречу. Слушайте, - сказал он,
наливая коньяк, - это же безобразие! Который год жду - и ни звука. Ни
инструкций, ни заданий, ни - главное - монеты. Обещали всего воз. И куда
подевались? Я же многое могу, чудаки! Я теперь в министерстве работаю.
Тогда, в Брюсселе, во время выставки, я наскочил на вашего... Потеха! Он
меня здорово выручил. Что ж, ваше здоровье! Как называть, извините?
- Не в том дело, как называть. Никак не называйте. Дело в том, что меня
просили напомнить вам...
- Да я-то помню. А вот у вас у самих народ, видимо, забывчивый. Хотя бы
сотенку-другую подкинули. Валютой, конечно. Сейчас у нас в Москве на валюту,
что пожелаешь, можно купить. Валюта в большом ходу.
- Меня как раз и просили напомнить: будьте готовы к выполнению заданий.
Скоро понадобитесь. И валюта тогда будет, все будет.
- Будет! Будет! Одни обещания. А мне сейчас бы авансик. На валюту
сигаретки какие американские отламывают, виски прямо из Шотландии, джин,
ботинки высшего класса, отрезы на костюм... Зайдешь, руки чешутся. Как за
границей. Тогда, в Брюсселе, помню... Вы скажите им, гражданин, я готов. Но
только прямо заявляю: по дешевке от меня не получите ничего. Это же риск! А
риск должен компенсироваться на полную катушку. У вас есть при себе монета?
Вы уполномоченный?
- Нет, и никакой монеты пока нет. Я уполномочен только предупредить
вас.
- Как знаете. Была бы монета, завтра бы притащил вам для образчика то,
чем располагаю. Наше министерство... заводы... такое сооружают, вы бы
пальчики облизали, увидав... Неужели у вас не найдется хотя бы с полсотенки
долларов?
Клаубергу надо было уходить. Просьбу коллеги он выполнил, на большее же
никем не уполномочен, да это большее уже сопряжено с опасностью. Но он не
уходил: молодой русский крепыш его заинтересовал.
- Слушайте, - сказал Клауберг, - мне кажется, что вы не совсем
понимаете всю серьезность того, что вы сейчас собой представляете, и судите
об этом излишне легко. Вы агент другого государства, вы сознаете это?
- Я вижу, что другое государство этого не сознает, а я-то сознаю. Может
быть, вы думаете, что я со всеми так откровенен, как с вами? Ну нет, я язык
за зубами держать умею. О том, как меня засыпали тогда, в Брюсселе, ни одна
душа не узнала. Я, как говорится, рта не раскрыл по этому поводу. Если бы не
ваш человек, погорел бы я тогда крепко. Вы, может быть, знаете, а может
быть, и не знаете, я же тогда на девках накололся. Вроде бы русские, завели
к себе, такой вечерок закатили. Я гуляю, думаю: вот добрые души! А уходить
стал - плати монету! И такую суммочку загнули! У нас на всю группу столько
валюты не было, сколько они с меня потребовали. А нет, говорят, полицию
позовем, в суд дело пойдет, отрабатывать будешь. И вот ваш тот выручил,
ссудил, сколько надо было. По гроб не забуду. И дурень же он, говоря
откровенно. "Услуга за услугу!" А услуг никаких и по сей день не требуют.
Удивляюсь.
- Ну и радовались бы, - неожиданно для себя сказал Клауберг. - Чего вам
в петлю-то лезть, шею-то подставлять?
- Если умненько себя вести, ни в какую петлю не попадешь. Это раз.
Во-вторых, у нас сейчас совсем уже не так, как было. Это при культе - бац и
в петлю. А сейчас!.. Ну дадут сколько-то лет... Я, видите, не старый -
вернусь еще в полных силах. Важно, чтобы оплатили как следует. Чтобы успеть
погулять.
- А у вас никаких счетов с Советской властью нет случайно? - спросил
Клауберг.
- То есть?
- Ну, может быть, ваши родители были репрессированы? Может быть, они из
бывших, как у вас принято говорить? Может быть...
- Обыкновенные у меня родители, - не дал досказать хозяин квартиры. -
Отец в обществе слепых работает, он слепой - с войны, щетки делает. Мать его
бросила. Сейчас буфетчицей в гостинице. Никто их никогда не репрессировал, и
нет у меня никаких счетов ни с какой властью. А платили бы валютой, я бы
лично любую власть - во как! - обожал.
- Так почему же вы...
- Готов шпионить-то? Это хотите спросить, да? Ну ведь я еще не шпионил.
И не знаю, как оно пойдет на деле. Как, словом, платить будете.
- Что ж, желаю успеха! Ждите, вот-вот понадобитесь. - Клауберг пожал
руку молодому сотруднику заведения в Пуллахе и ушел.
На улице он еще долго раздумывал об этом человеке. Это был особо ценный
сотрудник. Вернее, мог бы стать таковым. Очень жаль, что где-то упускают
возможность использовать его. Ценность таких людей заключается в том, что
они превыше всего любят деньги. Те, которые "имеют счеты", далеко не всегда
надежны. Сегодня у них "счеты", завтра что-то произошло - и "счетов" нет. Те
импульсивны, неуравновешенны, злобны, недостаточно расчетливы. А вот эти,
такие, которые за деньги, они настоящий деловой народ. Ты ему монету - он
тебе товар. Братия браунов и россов, пожалуй, находится на верном пути,
расшатывая устои советской морали. Здоровенный этот малый - прямой продукт
их деятельности. Лет двадцать - тридцать назад в России такого, пожалуй,
было бы и не найти. Тогда было предостаточно иных, которые со "счетами" к
Советской власти. А вот чтобы за деньги, "за валюту", - невозможно было и
представить. Брауны и россы неплохо поработали.
Что ж, пусть пилят-подпиливают, надо только, чтобы не хозяева браунов и
россов в конце-то концов воспользовались результатами, а мы, немцы, обязаны
на этот раз снять плоды с нивы всеобщих усилий.
Возвратясь в отель, Клауберг входил в вестибюль в превосходном
настроении. Его уже знали и швейцары, и те малые разбойного вида, которые
принимали пальто и плащи в гардеробе, и официанты в баре и в ресторане. Не
скупясь, он раздавал на чай, и ему почтительно кланялись: господин
профессор!
Проходя на этот раз через вестибюль, он скользнул взглядом по лицам
людей у киоска сувениров, у справочного бюро, просто толкавшихся в вестибюле
и, уже нажав на кнопку лифта, ощутил непроизвольную, беспокоящую работу
памяти. В чем дело? Вставляя ключ в дверь своей комнаты, он вспомнил: там,
внизу, мелькнуло лицо... знакомое, очень знакомое лицо!.. Оно не из
сегодняшних дней - из давних, может быть даже очень давних, но каким-то
странным образом еще совсем на днях возобновлявшееся в памяти. Он стоял
среди комнаты и, ударяя ключом по ладони, старался поймать кончик
ускользающего воспоминания.
Наконец не выдержал, вернулся к лифту и спустился вниз. Он вглядывался в
лица всех, кто был в вестибюле. Но того лица среди них не увидел. Оно должно
было быть бесцветным, в мелких чертах, с белесыми прядками над лбом. Память
ему это возвратила: мелкие черты, белесые прядки. Вот дьявольщина! Почему
такая острая потребность вспомнить этого человека? И когда это могло быть?
Война? После войны? Россия? Германия? Испания? Свой? Чужой? Далекий?
Близкий?
Появился Юджин Росс, тоже с очень знакомым парнем. Круглое лицо в
веснушках, добродушно улыбающееся.
- Добрый вечер, господин Клауберг, - сказал парень по-английски.
"А, - вспомнил Клауберг, - это же сын того ученого редактора "Вестника",
у которого был устроен прием в честь группы. Зародов, кажется..."
- Здравствуйте, - ответил он, вглядываясь в лицо зародовского
отпрыска. - Аркадий?..
- Геннадий!
- Мы пробовали новую пленку для вечерних съемок, - сказал Юджин Росс. -
Геннадий тоже, оказывается, занимается фотографированием.
- Да нет, я просто так, по-любительски. Фотоматериалы порчу.
Клауберг не слушал, о чем они ему говорили: он раздумывал о своем,
продолжая оглядываться на тех, кто был в вестибюле.
- Что? Иконы? Какие иконы? - Он как бы очнулся, услышав слова об
иконах, обращенные к нему.
- Геннадий говорит, что знает одного большого специалиста по иконам.
- Да, да, - подтвердил Генка. - Богатое собрание. Может быть, ни у кого
в частных руках такого больше и нет.
- Интересно, - согласился Клауберг. - А его нельзя повидать? Сюда
привести, например?
- Можно и сюда. Но лучше съездить к нему домой. Все самое ценное у него
в сундуке под замком. Захватить бутылочку виски и махнуть в Кунцево.
- Кунцево? Это за Москвой?
- Нет, в самой Москве. Только на окраине.
- Хорошо. - сказал Клауберг. - Надо будет съездить. - И вновь все это
исчезло с его глаз: и Юджин Росс, и Геннадий Зародов, и все иное вокруг, у
кого или у чего не было мелких черт на лице и белесых прядок над лбом. Все
отчетливее, все яснее вставало перед ним это тревожно знакомое лицо.
К нему в комнату постучалась Порция Браун.
- Господин Клауберг, - сказала она, садясь на диванчик, - ну как у нас
идут дела? В каком они сейчас состоянии?
- Домой торопитесь?
- Нет, нисколько не тороплюсь. Просто интересно.
- Мне кажется, что для вас, мисс Браун, в Москве отыскалось более
интересное.
- Что же именно? - Она рассматривала свои ногти.
- Вы сами знаете.
- Я вас предупреждала, Клауберг, давно предупреждала, не в свои дела не
соваться. - Она подняла на него голубые холодные глаза. - Я не выслеживаю
вас, когда вы целыми днями пропадаете неведомо где. Почему же вы нюхаете
возле моих дверей?
- Потому что то, чем вы занимаетесь, уважаемая, русские очень не любят.
Они не желают, чтобы их отели превращались в дома свиданий, и, когда ваши
похождения обнаружатся, может произойти крупный скандал. Скомпрометировав
себя, вы скомпрометируете группу, все наше дело.
- Ах, ах! - сказала она. - Немцы всегда были нацией образцовой
нравственности, а кончилось все тем, что вы установили институт
высокопородных квартальных жеребцов из войск СС для обслуживания ваших
немецких вдов и тех женщин, мужья которых на фронте.
- Враки! - рявкнул Клауберг. - А что касается нравственности, мне на
вашу нравственность, сами понимаете, наплевать. Дело не в ней. А в том, что
мы обязаны без всяких осложнений и инцидентов выполнить порученное нам дело.
- Вам поручили одно, мне другое, Клауберг. Я и выполняю порученное
мне. - Последние слова она произнесла с многозначительным нажимом.
Она ушла. Клауберг, раздосадованный, отправился к Сабурову.
- Умберто! - сказал он. - Как тебе нравится эта сука?
- О ком ты? - удивился Сабуров. Он был в пижаме, в домашних туфлях,
готовился лечь в постель.
- Об этой нашей Порции. Она каждый день таскает к себе русских парней.
- Что ты говоришь! - Сабуров удивился еще больше. - Я, знаешь, по горло
занят. Времени замечать это у меня нет. В Москве слишком много интересного.
Все-таки у них, у советских, есть что-то такое, чего ни У кого другого в
мире нет.
- Вздор! - сказал Клауберг. - Люди как люди. Деньги любят - валюту
подавай. Баб обожают - к этой стерве нашей бегут так, что искры из-под
копыт. Кстати, как бы нам в ней получше разобраться. У меня впечатление, что
она в борделе работала, а не в институте по изучению России. - Клауберг
прислушался. - Во, слышишь? Впустила к себе в комнату очередного гусенка!
Ключом щелкает. Ну и мисс, черт ее задери.
Клауберг вернулся к себе, распахнул окно. Вечер был свежий, с чистым
синим небом в крупных звездах, почти как в Мадриде. И так же, как там,
далекой зарей на западе светилось небо. Москва затихала, отходя ко сну.
Чужой город, чужой мир, чужие заботы. Может быть, не надо было сюда
приезжать. Может быть, кончится это плохо. Русские!.. Глыбистая, огромная,
непонятная сила. По этим улицам однажды прогнали десятки, сотни тысяч
пленных немецких солдат, офицеров и генералов. Клауберг видел эту
кинохронику. Генералы шли впереди вразброд, а неисчислимые ряды солдат
колыхались за ними в бесконечных колонках. А вот там, за крышей того здания
с башнями, - Красная площадь. Там Мавзолей Ленина. Летом сорок пятого года
перед Мавзолеем навалили груду знамен разбитых дивизий и полков немецкой
армии. Русские умеют устраивать спектакли, которые потом входят в историю. И
все-таки еще не все потеряно, есть надежды, есть. Если существуют люди, для
которых дороже всего валюта, есть и надежда.
И вновь перед ним стало выплывать из сумерек лицо со светлыми прядками
над лбом.
- Свихнусь, - сказал он сам себе и, перед тем как лечь в постель,
принял таблетку снотворного.
27
В Венеции вагон с табличкой "Милан - Москва" прицепили к поезду, который
должен был идти на север Европы.
Спада, провожавший Леру, стоял возле окна на перроне и злобно
посматривал по сторонам. Очки его коротко поблескивали под жарким летним
солнцем. Лицо Спады дергалось. Подергивались руки, ноги. Он как бы
приплясывал в ожидании отхода поезда. Говорить было не о чем, оба молчали.
Один Толик, поглядывая за окно из-под руки Леры, без умолку болтал, задавая
всяческие вопросы то по-итальянски, то по-русски. На него оборачивались
проходившие к своим вагонам пассажиры. Провожающих, кроме Спады, на перроне
почти не было: кто и кого станет провожать в Венеции, где сплошь одни
проезжающие, одни туристы. Разве что представители бюро путешествий да
агенты отелей.
Было ли для Спады неприятностью то, что Лера уезжала? Кто его знает.
Может быть, он этому даже и рад. Но то, как о нем стали отзываться в среде
коммунистов после демонстрации туринцев против пребывания Италии в НАТО, это
не могло его не задевать. "Тот, - говорили о Спаде, - кто выступает против
Советского Союза, против Коммунистической партии Советского Союза,
независимо от его побуждений, не коммунист. Он раскольник, он предатель".
Это было категорично, сурово, но верно. "Ну и черт с ними! - злобствовал
Спада. - Не гожусь им - не надо! Не пропаду".
Лера уже не пыталась его увещевать. Она вся была занята сборами к
отъезду. Писатель Булатов откликнулся на ее отчаянный крик о помощи. Она
кинулась тогда к международному телефону, как к последнему средству, и не
зря это сделала, не ошиблась. Булатов принял должные меры, снесся, очевидно,
с Министерством иностранных дел Советского Союза. Леру вызвали в Рим, в
советское консульство, и вот все, что надо, сделано: есть документы, есть
билеты, есть немного денег на дорогу. У Спады, хотя он и предлагал, она не
взяла ни лиры.
Вагоны шевельнулись, поезд медленно потянулся к длинному мосту через
адриатические светло-зеленые волны. Спада стоял, засунув руки в карманы,
смотрел вслед. Поблескивали его очки. Он не плакал. Не сделала этого и Лера.
Лишь суетился, ничего не зная и не понимая, маленький Бартоломео, лицо
бесконечно страдательное во всей этой путаной, никому не нужной,
безрадостной истории.
Стучали, стучали колеса. Поезд убыстрял ход. Мелькали станции - все в
олеандрах и жасминах, поблескивали вдали тихие озера.
Вскоре начались горы. Завечерело. В долинах лежали тени, красками заката
отсвечивали вершины деревьев, к домам тянулись стада.
Насколько жадно вглядывалась в новую, неведомую для нее жизнь Лера по
дороге из Москвы в Турин, настолько же равнодушно смотрела она сквозь
оконное стекло теперь. Жизнь - это не горы, не озера, не стада, не храмы или
руины храмов, не витрины магазинов, не пестрая суета городов, распухших от
обилия товаров. Жизнь - это люди. От них зависит, быть жизни радостной,
счастливой, интересной или быть ей тусклой, унылой, тягостной. Жизнь Леры не
получилась, не с тем человеком затеяла она ее создавать.
Было и радостно - оттого, что все же вырвалась из болота, и вместе с тем
грустно: столько пропало лет, их уже не вернешь, не восполнишь. О Спаде
думать не хотелось. С каждым оборотом вагонных колес, с каждым километром,
отдалявшим Леру от венецианского перрона, где остался этот человек,
засунувший руки в карманы, он становился для нее все неприятнее,
ненавистнее.
В купе, кроме Леры с Толиком, была еще одна пассажирка - маленькая,
сухонькая старушка, не то немка, не то австрийка. Из разговоров с
проводником Лера поняла, что старушка сойдет в Вене.
- Мадам, - заговорила соседка сначала по-немецки, потом, видя, что Лера
немецкого не знает, по-английски, - вы, кажется, едете в Москву? Как вы на
это решились? Вы привили себе и ребенку оспу? Там даже эпидемии холеры
бывают.
- Мадам, - вяло ответила Лера, - я там родилась и прожила чуть ли не
тридцать лет и никогда ни разу не видела ни одного холерного больного.
- Вы русская? - Соседка почти испугалась.
- Да.
- Советская?
- Да.
- О! О! О! - Повозившись со своим ридикюльчиком, поперебирав
содержимое, соседка сказала со вздохом и уже на русском языке: - Я, знаете,
тоже русская.
- Так почему же вы говорите о холере? Такое простительно итальянцам,
они меня даже про белых медведей спрашивали: как быть, если встретишь его на
московской улице? Им головы позабивали подобной чушью. Но вы русская!
- Увы, я слишком давно из России. Я уехала из нее в таком возрасте, в
каком сейчас вы. Немногим старше.
Она замолчала. Молчала и Лера. Ей не хотелось никакого разговора. Ей
надо было многое, очень многое обдумать. Интерес к этим бродившим по Европе
русским у нее давно пропал. Поначалу, встречая эмигранта или эмигрантку, она
ощущала острое желание расспросить их и из первых уст услышать, почему
человек покинул родину, когда, при каких обстоятельствах, что погнало его за
тридевять земель. Один советский журналист даже предупреждал ее: "Лерочка, в
некоторых городах Европы, в Париже, например, надо быть очень осторожным,
изъясняясь по-русски. У меня был случай. Мы с моим другом ехали в парижском
метро. Жара была, духотища. Вагон был переполнен, но мы сидели. Вошла
крупная, расплывшаяся толстуха немолодых лет. Вся обвешана пакетами,
картонками. Стоит, отдувается, пот с нее ручьями, Я и говорю, - извините,
Лерочка, молодой был, на язык несдержанный, - я говорю: "Костя, уступим
место этой корове". "Давай, - отвечает. - Садитесь, мадам!" Та села, утерла
лицо платком, отдышалась и на чистейшем нашем русском: "Корова благодарит".
Поезд мчался, раскачиваясь и ревя перед тоннелями. В купе молчали.
Первой вновь заговорила соседка.
- Да, в свое время и я возмущалась подобными вопросами. А теперь сама
задаю такие. Но в России случались же вспышки холеры?
- А по Европе чума ходила, - ответила Лера. - Во многих странах
памятники стоят - знаки радости избавления от нее.
- Да, да, да, - согласилась старуха. - Видите, как бывает! И я уже
заговорила, как все тут: холера, медведи. Время, время!.. А жили мы когда-то
на Морской в Петербурге. Чудесный дом! Чудесный город! У них во всей Европе
такого нет. Но когда мы уезжали, Петербург был до ужаса страшным: голод,
холод, мрак, сугробы грязного снега, распоясавшиеся мужики, солдаты... На
чужбине мы, я и муж, очень тосковали, очень.
- Почему же не вернулись в Россию? Кто вам мешал?
- Кто? Сами. Он был генералом, мой муж. Генералов у вас расстреливали.
- Очень многие царские генералы служили в Красной Армии. Брусилов,
например...
- Да, мы знаем это. Но мой муж... Ему уже было поздно. Он уже связал
свою судьбу с генералом Алексеевым, уже выступил против большевиков. Потом,
в Белграде, в Казанлыке, в Софии, в Праге и, наконец, в Баварии, в крохотном
немецком городке, он часто горевал по поводу этого. "Не на ту лошадку мы
поставили, - говорил он с грустью. - Были бы дома теперь, ездили бы на
Острова кататься". Он обожал Острова, Каменноостровский проспект...
- Он жив? - спросила Лера.
- Нет. - Старушка приложила платок к глазам. - Когда началась война
Германии с Россией, немцы заключили его в лагерь. Он умер там. Я не знаю
даже, где его могила. Возможно, что зарыт он вместе с вашими советскими
солдатами и офицерами.
- За что же с ним так? - Леру заинтересовала эта не совсем обычная
эмигрантская история.
- Во-первых, он отказался пойти служить к немцам. У них ведь была армия
из русских. А во-вторых, еще до начала войны с Россией наш старший сын,
Коленька, сбежал во Францию и вместе с французами воевал там против немцев.
Вот за это за все - за свое нежелание, за сына... Нелояльный элемент! И я,
знаете ли, сидела в лагере. В Австрии. Землю копала. Нас там было много,
русских. Одна дама, помню, говорит: "Лучше бы я большевикам копала землю,
каналы бы какие-нибудь строила им, чем проклятым бошам. Все-таки
большевики-то - русские". Так что вы меня извините, пожалуйста, за глупые
слова об оспе и прочем. Я не думала, что вы из Советского Союза, нет. Что бы
там ни было и как бы ни было, я люблю Россию. И муж мой любил ее до
последнего своего часа, и детей учил этой любви, и внуки эту любовь
восприняли. Мальчик второго сына, ему сейчас восемнадцать, он, знаете, какой
номер отколол? - Старуха оживилась. - Из Советского Союза к нам приезжал
очень модный литератор. О нем в немецких газетах писали, шумели, кричали. То
ли он пел, то ли стихи читал или на вопросы отвечал... Не скажу точно...
Стара стала, память уже не та. Одно помню: он призывал к миру, к дружбе, к
братству. Мы сидели и думали: смешной какой! Кому он это говорит? Перед ним
в зале наполовину бывшие гитлеровцы, эсэсовцы, гестаповцы, С ними он хочет
дружбы, что ли? Мы-то знаем, какая с ними дружба! Овчарки, колючая
проволока, палки и плетки. И вот мой внук, Юрик, подходит потом к этому
вашему человеку, тоже молодому, и говорит: "Мне вас было стыдно слушать. Я
русский, я за Россию в огонь пойду, я за нее землю есть буду. А вы там
живете, вы счастливец, и вместо того, чтобы гордо держать голову перед этими
баварскими колбасниками, юлите перед ними". Тот, наверно, ничего не понял,
потому что Юрик горячился. А может быть, и понял, да сделал вид, что не
понимает. Уехал восвояси. Потом, как писали в газетах, он уже и какому-то
американскому генералу предлагал свою дружбу, хотя не мог не знать об
атомных ракетах, которые тот генерал нацеливает на Москву.
Лера слушала и думала: почему, почему некто Бенито Спада, называющий
себя марксистом, дня не может прожить, чтобы не по выплеснуть ушат грязи на
Советский Союз, на его людей, а потомок белогвардейцев готов горло
перегрызть тому, кто не защищает, а, следовательно, предает родную страну? И
как это сложно переплелось.
Старуха сошла в Вене, ей там надо было пересаживаться. Она долго гладила
руки Леры, желала ей счастья.
- Поклон Москве и Петербургу. России нашей. Милой России.
Назавтра долго ехали Польшей. Наконец, польско-советская граница,
советские пограничники в зеленых фуражках возле вагонов. Советский город
Брест. Позади осталось все сумрачное, тяжелое, каменное - туринское.
Неважно, как там будет впереди. Все равно оно будет несравнимо лучшим, чем
то, что осталось за границами. И поезд шел теперь, казалось, веселее, и небо
было чище, и солнце ласковее. Оно было свое, родное, советское!
Июльским утром поезд медленно подходил к перрону Белорусского вокзала.
Первое лицо, какое Лера увидела за окном, было лицо матери. За нею шагал
отец. А третьим был он, Булатов Василий Петрович, который так огромно много
сделал для Леры. Обняв родителей, передав матери Толика, Лера сказала:
- Мама и папа, познакомьтесь, пожалуйста, это Василий Петрович, без
которого я бы, наверное, никогда больше не увидела вас.
- Преувеличиваете, до чего же вы преувеличиваете! - Булатов поклонился
родителям Леры.
- Что ж, поедем к нам, завтракать будем, - засуетилась мать Леры.
- Прошу прощения, спасибо, но не могу, - отказался Булатов. - Дела,
дела. Встретить вот только приехал, так сказать, удостовериться в том, что
все в порядке. А дальше... Если понадоблюсь... Валерия...
- Алексеевна, - подсказала Лера.
- Если понадоблюсь, телефон знаете. Желаю всего-всего наилучшего.
Дома, за столом, за чаем, мать Леры сказала ей:
- А он симпатичный, этот Булатов. Только уже немолодой. Под пятьдесят,
наверно.
- Ох, мама! - Лера засмеялась. - Совсем ты не дипломат, нисколько не
умеешь хитрить. Я же отлично понимаю, к чему и куда ты клонишь. Нет,
мамочка, ничего подобного. Просто хороший человек. Вот тот случай, когда
человек человеку друг, товарищ и брат.
Лера бегала
...Поділитися у соцмережах
